Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 9 (май 2010)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

65-летие Великой Победы

 

Михаил БРЫТКИН

 

 

РАНЕНОЕ ДЕТСТВО

 

 

    Детям блокадного Ленинграда посвящается

 

1

 

Летят годы, но они не властны перед памятью, которая осталась в блокадном Ленинграде.

А началось всё с того страшного утра 22 июня 1941 года, когда раздался вой вражеских самолетов, пролетавших над родной землёй, первые разрывы бомб.

Как всякое большое несчастье, произошло это неожиданно.

Люди в колхозе имени Ворошилова, который находился в 100 с лишним километрах от Ленинграда, не знали, что всё то, о чём они думали и хлопотали, чему радовались и о чём бедовали в это чистое июньское утро, было не таким важным, как им казалось. Пришло известие, что началась война с фашистской Германией.

Вскоре жителей села стали поспешно эвакуировать. Самые маленькие дети, старики и больные были размещены на немногочисленных телегах.

Колонна стариков и женщин с детьми сопровождалась военными и направлялась из Выборгского района в Парголовский той же Ленинградской области. Тревожные, заплаканные лица женщин были покрыты дорожной пылью. Отдыхали мало, торопились.

Сидевшие на телеге дети Бурлаковых, а их было шестеро, жались к матери. Павел мог видеть лишь небо, и потому он сразу увидел то, что всех держало в оцепенении — вражеский самолёт неотвратимо и грозно плыл с западной стороны. В небе раздался грозный, леденящий душу звук; что-то затрещало — как рвущаяся клеёнка (да это же пулемёт!), всё стало страшной правдой. Павел подумал: «Вот она — война, смерть!»

Вдруг загрохотало, забушевало, точно прорвало плотину. Взрывы какие-то проламывающие, а короткие пулемётные очереди очень похожи на звук, будто отрывают доску с большим ржавым гвоздём.

— Воздух! Всем на обочину дороги, ложись! — раздалась команда.

Все бросились кто куда. Матери прикрывали своих детей и падали на землю. Слышался свист пуль: вражеский самолёт расстреливал колонну, пикируя, делая новый и новый заход.

Всё смешалось: гул самолёта, свист пуль, ржание лошадей, плач детей и стоны раненых…

Через двадцать минут самолёт улетел. Тишина свалилась неведомо откуда. Всё захлебнулось ею — ни звука.

Мама Павлика, Ольга Сергеевна, с грудной десятимесячной дочкой Валей на руках собрала своих остальных детей. Среди них не оказалось трёхлетней Светы. Брат Витя побежал вдоль дороги и неожиданно увидел — за камнем, распластавшись на животе «лягушкой», лежала сестрёнка. Ужас и страх светились в её глазах.

— Мамочка! Я её нашёл за камнем!

Витя из рук в руки передал Свету, дрожащую от страха, маме.

Похоронили убитых, и колонна тронулась дальше…

 

2

 

Обоз. Тяжёлая и опасная дорога: жара, кончается питание. Мама перенервничала. Пропала грудное молоко.

— Мои милые детки, потерпите: приедем, всё уладится.

— Мама, мама! — крикнул Павлик. — Валечка умирает!

Девочку спасти не удалось.

Хоронить? А как? Глаза у мамы стали тоскливыми, тоскливыми. Павлик отметил машинально, что у мёртвой Валечки нижняя губка вспухла, а на побелевшем подбородке — ямочка, которую у живой сестрёнки он, кажется, никогда не видел. И сразу тень легла на его лице, складка над бровями глубже прорезалась.

В каком-то доме мама нашла тазик из-под белья. В этом тазике мама обмыла мёртвое тельце. Похоронили Валю в поселке Юкки.

Чем ближе колонна приближалась к Ленинграду, тем чаще были налёты вражеских самолётов. Колонна редела на глазах, но военные, как могли, поддерживали дух и силы беженцев.

Лошади пугались взрывов, выворачивали оглобли, телега, казалось, вот-вот и опрокинется. Павлик как-то отупел, думал лишь о том, чтобы поскорее всё кончилось. Никогда он не видел мать такой подавленной. Она держалась на одних нервах. Лицо без кровинки, под глазами морщины, вся тёмная — больно смотреть.

Наконец, беженцев определили в огромное старое здание в посёлке Токсово вблизи от Ленинграда.

«Ленинград! Здесь наша защита, спасение!» — размышлял Павлик.

Ан нет! Вскоре объявили, что фашисты окружили Ленинград.

После сентябрьского наступления 1941 года немцев Ленинград окончательно оказался окружённым и отрезан от страны. Кольцо замкнулось и с севера.

Теснота в доме, где остановилась Павликова семья, была страшная, людьми были забиты все углы, но женщине с пятью детьми всё же нашлось местечко: осознали её положение случайные попутчики, так же, как она, несчастьем спугнутые из родных мест. Добрая, бескорыстная душа у русского человека. Потому ли, что в своей жизни многое вынес он, по всякому жил — знавал лихолетье. С душевным участием обошлись и с Ольгой Сергеевной незнакомые ей люди.

Уже было съедено содержимое узелка, захваченного в дорогу. Был потерян счёт дням. Павлик молчал, лишь тревожно посматривал в окно. Занималось ранее утро. Солнце, чуть поднявшись над горизонтом, ещё не грело. Вдали виднелся Ленинград с заводскими трубами. Шли дни, недели, месяцы первого блокадного года. Невесёлые думы захлёстывали неуёмным половодьем неокрепшую голову Павлика.

Ленинград обстреливали, обрушивали на него смерть — снаряды, бомбы. Его истребляли голодом. Наступали холодные осенние ночи.

 

3

 

Массовость смерти, обыденность её рождали чувство бренности, ничтожества человеческой жизни, разрушали смысл любой вещи, любого желания.

Павлик с братьями бегал на колхозные поля собирать мороженую картошку и капустные листья. Но скоро и этого не стало. Стали ловить собак и кошек. Пришлось искать выход. Овчинный, старый полушубок, которым накрывались, был разрезан на мелкие лоскутки, их очищали от шерсти над плитой, клали в котелок и долго варили. Посыпая сверху солью, кусочки долго жевали, запивая «наваром». Братья на глазах худели, вокруг глаз появились тёмные круги. Слово «кушать» — было магическим словом в то время.

Смерть никого не пугала, умирали на ходу.

У соседки Елизаветы умерло пять сыновей от 7 до 16 лет. Она осталась со свекровью. Однажды, вернувшись с улицы, свекровь поставила ей суп с кусочком мяса. Голодная Елизавета не заметила, как проглотила суп, а потом спросила:

— Мама, а где ты мясо взяла?

Бесцветные глаза свекрови не смотрели на нее. А соседка прошептала:

— Это она от умершей женщины отрезала.

Елизавета побелела, закричала на свекровь; началась рвота, тяжёлая, изнуряющая, с кровью. Она потеряла сознание. Когда пришла в себя, молча встала и ушла. Больше её никто не видел. Свекровь, тронувшись умом, вскоре умерла.

Люди, потерявшие волю, пытались как-то сохранить свою жизнь. Но трупов становилось всё больше и больше.

Не обошло несчастье и семью Павлика. Заболела Света. Всё лицо ее покрылось коростами и язвами, глаза не открывались. Шатаясь, Ольга Сергеевна вышла на улицу и стала взывать о помощи, но царило безмолвие. Вдруг к ней подошла женщина.

— По разговору вы белоруска? — спросила она.

— Да, — ответила Ольга Сергеевна.

— Я тоже белоруска, врач военного госпиталя. Хотя гражданских не принято брать, думаю, я девочку смогу спрятать.

Так была спасена жизнь Светы, хотя после болезни она осталась полуслепой. Благодаря мужеству, выдержке и мудрости Ольге Сергеевне удалось из шести детей сохранить к весне 1942 года — пятерых. Но впереди ожидали ещё немалые трудности и опасности…

 

4

 

Ольга Сергеевна ради спасения детей решила сходить в воинскую часть, которая располагалась недалеко от их дома.

У входа в землянку, её остановил часовой.

— Вам кого, гражданочка?

— Мне к командиру, по важному делу.

— Пройдите…

Чувство опасности отступило куда-то. Пересечённое морщинами лицо окаменело, глаза спрятались в глубоких тёмных впадинах. И хотя воины тоже пухли от голода, перед Ольгой Сергеевной предстал высокий, стройный офицер лет сорока, с ухоженной бородкой и усами на большом розоватом лице. Ольга Сергеевна подняла на него свои затуманенные глаза.

— Здравствуйте, — прошептала она.

Офицер пододвинул ей табуретку и предложил сесть.

— Что случилось? — спросил он вежливо, — Как вас зовут?

— Ольга Сергеевна.

— Анатолий, — представился он, протягивая ей руку с длинными опухшими пальцами.

Ольга Сергеевна внимательно смотрела на офицера; этот человек с бородкой и усами, вызывал у неё и симпатию и доверие.

— Разрешите обратиться за помощью?

— Чем могу служить?

Он тактично и мягко расспросил про её жизнь и сочувственно выслушал её.

— Погодите, погодите! Говорите, четверо сыновей?

— Да.

— Это же будущие защитники Родины! Вы достойны иной жизни… — командир вынул из стола какой-то листок бумаги, заполнил его и протянул Ольге Сергеевне. — Берите, берите Ольга Сергеевна, это вам.

Её побелевшая рука стиснула листок, она заплакала и начала горячо благодарить.

— До свидания, Ольга Сергеевна, я спешу…

Спустя некоторое время она получила «документ» на дополнительный паёк от Красной Армии. Получая хлеб на паёк и по хлебным карточкам, мама делила его на шесть частей, получалось примерно по пятьдесят граммов на каждого.

Павлик полюбил маму больше, чем в мирное время. Сердце его сделалось ещё более отзывчивым. Он это чувствовал.

В комнате, хотя и топилась плита, холод был такой, что у Павлика замерзали ноги и по спине пробегала дрожь. Мама подняла голову и стала молча, со слезами на глазах смотреть в замёршее окно, будто видела что-то сквозь лёд, плечи её вздрагивали. Павлик обнял её сзади и прижался к её спине.

С тех пор, как отец ушёл на фронт, семья о нём ничего не знала. Приведёт ли судьба когда-нибудь свидеться? Никто этого не знал. Война была в полном разгаре…

 

5

 

Павлик знал, что мама, охваченная ужасом, думает об отце: он там, где сейчас фронт.

Впрочем, тыла не было: куда ни повернёшься, везде фронт. Оборонный рубеж вокруг Ленинграда стоял неподвижно, глубоко врубившись в зимнюю промёрзшую землю. Фашистам не удалось взять сходу Ленинград, и теперь шла тяжёлая битва за город.

Ночью посёлок встряхивало тяжёлыми взрывами, совсем близкими. Ольга Сергеевна очень тревожилась. А утром всё уже выглядело по-другому. Вместе с темнотой как будто отступала и опасность. И мама повторяла детям:

— Спите дети, скоро утро.

Но Павлик вскочил и начал бегать по комнате, размахивая ручонками, пока не согрелся. Да и как заснуть в таком холоде? А может, не спалось потому, что боялся умереть во сне? Павлик неловко ткнулся лицом в плечо матери, она прижала его к себе его голову, погладила — худющий… Давно не ел…

А утром Павлик вышел на крыльцо и зажмурился. Его ослепила белизна: снега, солнца, неба. Тепло, тепло стало где-то внутри, хотя зубы стучали ещё сильнее. Весь дрожа, он юркнул обратно в комнату и завернулся в дерюжку. Закинув руки за голову, долго лежал с открытыми глазами и представлял, как снег скоро будет таять. Солнце вон уже какое!

Вечером семья Бурлаковых собралась у плиты. После скудного ужина вели разговор о том, что будет завтра. Они уже потеряли надежду, что их вывезут на большую землю.

И в этот момент раздался стук, в дом вошёл какой-то человек в полувоенной форме и объявил, чтобы срочно готовились к отправке.

— Поедем через Ладожское озеро на машине.

Заметались женщины с узелками, запричитали.

По дороге, в сторону Ладожского озера двигались люди: они шли, плотно прижимаясь друг к другу: казалось, разведи их по одному — упадут.

Шофёр вышел из кабины и заглянул в кузов машины:

— Как дела, все уселись?

— Всё хорошо, — ответила Ольга Сергеевна.

Павлик с братьями и сестрой тесно прижались к матери. Скорее бы ехать! Шофёр быстро направился к кабине, завел мотор. Грузовик тронулся с места.  На улице там и здесь лежали люди, уже запорошенные снегом, и возле них тропинки делали обходные петли. Живые научились проходить мимо и не смотреть. Некоторые везут останки своих близких… Еле бредут, шатаются, но тянут страшную поклажу на санках, досках, листах фанеры. Одна женщина везла труп в полированном деревянном футляре от напольных часов, и лицо мужчины, обросшее черными волосами, было видно за стеклом футляра.

Шофёр, видно, знал дорогу хорошо — грузовик довольно скоро вырвался на шоссе. На окраине Ленинграда грузовик свернул с шоссе и подъехал к берегу Ладожского озера, к воротам, над которыми полукругом, накладными буквами по сетке было выведено: «Дорога Жизни». Машина остановилась. Шофёр вышел из кабины и объяснил всем, как вести себя в кузове во время пути по Дороге Жизни.

— Сидеть надо плотнее, прижавшись друг к другу, и лучше всего повернуться вперёд боком. Руки всунуть в рукава. Никаких остановок на ледяной трассе не будет; ни по малой, ни по большой нужде — придётся потерпеть. В случае бомбежки или обстрела останавливаться тоже не будем — паники не поднимать.

Павлик с братьями и сестрёнкой слушали молча, как взрослые.

Ледяная дорога уходит вдаль, к противоположному берегу озера, в таинственную тихую жизнь. Ветер не чувствовался, да и дул он в спины, поэтому и мороз пока не очень донимал. Ехали долго и без всяких приключений — удалялись от блокадной смерти. Глаза у Павлика слезились: то ли от холода, то ли от счастья.

Наконец-то подъехали к станции. Тут не было ничего, только дощатая платформа на сваях да полуразрушенное здание. На платформе лежали люди, тесно прижавшись друг к другу. А новых людей всё подвозили и подвозили: одинаково худых, грязных, но пытающихся улыбаться.

К полудню стало пригревать. Солнце уже согнало снег с лугов и полей. Озеро набухло. Издали кажется — синий лед выше берега. Чуткая тишина кругом. Кто-то из взрослых, глянув в сторону озера, проговорил:

— Скоро тронется, сердешный…

6

 

Люди сидят плотно. Спина Павлика сама ищет чужую спину, коленки жмутся к самому подбородку — хочется сохранить тепло. Рядом с Павликом всхлипнула Света. Павлик приобнял сестрёнку, прижал покрепче к себе.

Прозвучала команда: «Подъём!». Дети, спавшие кучками, прижавшись друг к другу, задвигались, удивлённо оглядываясь. Началась погрузка в товарные вагоны. Семье Бурлаковых достались самые верхние нары. «Хоть высоко, но зато теплее», — подумал Павлик. В вагоне топилась «буржуйка».

Медленно-медленно тронулся поезд. Мягко покатились колёса по стальным рельсам. Смерть осталась позади. В вагоне становилось всё более шумно: дети плакали, просили есть. Взрослые ничего не могли сделать, никакие уговоры не помогали. Павлик спросил маму:

— Когда же мы будем есть?

— Хватит тебе! — оборвал обычно молчаливый Толик.

Сил нет, как хотелось есть. У всех сводило желудки. А кормили в пути два раза в сутки — утром и вечером: супом и кашей, иногда давали пюре из сушёной картошки.

Насмотрелись в дороге на многое: сожжённые деревни, разбитые города. Не спаслись от прожорливых печек даже вагоны, забытые на рельсах — от них остались одни железные скелеты на колёсах, заметённые снегом. Окрестности вокруг железной дороги усеяны разбитой вражеской техникой, трупами немцев. Дома стоят без крыш, без окон, а от некоторых деревень остались только пепелища и печные трубы…

Павлик смотрел, как мама с трудом поднималась на нары, и в этот момент на стрелке вагон сильно качнуло. Потеряв равновесие, она упала на пол, потеряв сознание. Она сделала движение, пытаясь подняться, но снова потеряла сознание. Женщины отпоили её водой, помогли ей залезть на нары. Дыхание у неё было прерывистым, лицо белое. Павлик никогда не видел мать такой. Он понял, что действительно произошло что-то страшное.

— Думала, детки, что пришёл мне конец, — шептала мама, сдерживая слёзы.

Через раздвинутые двери вагона вливался поток свежего, прохладного воздуха…

 

7

 

Где-то позади остался Ленинград. Поезд мчался навстречу солнцу. Луга и поля нескончаемой каймой тянулись за окном. В вагоне было тесно. Ехали женщины с детьми и без детей — других пассажиров не было.

Всё перемешалось: плач, уговоры, оханья — шумная толчея… Вагон гудел, словно пчелиный улей.

Мама Павлика лишь под утро ненадолго забылась беспокойным сном. Братья и сестра крепко спали. Колёса стучали свою нудную, нескончаемую песню. Но вот эшелон остановился. На соседнем пути прогрохотал и замер воинский состав. Мама сидела у открытой двери вагона и смотрела на выскочивших из вагонов бойцов. Задумчиво как бы про себя прошептала:

— Узнать бы, как там на фронте?..

Павлик слез с нар, примостился около мамы. Она прижалась к нему и горько заплакала. Павлик сквозь слёзы уговаривал её:

— Мама, не надо! Не надо плакать! Не надо!..

Павлику странным казалось, что солдаты весело шумят, поют песни, смеются.

— Как же такое может быть? — вслух сказал он. — Им же в бой скоро, а они поют, веселятся!

— Да, они ещё не знают, не представляют свою завтрашнюю судьбу, что уготовано им испытать под вражескими пулями, бомбёжками по пути на фронт. — ответила мама. — А может, в неравный бой кинутся прямо из вагонов или с марша. Они ещё не знают и не хотят знать,  что многим из них предстоит погибнуть…

Эшелон с блокадниками неожиданно тронулся. Саша спал, подложив обе ладони под правую щёку, а колени ног подтянул почти к самому подбородку. Витя покосился на него и сказал с завистью:

— И сколько же можно спать?

— Витя, пусть он выспится, здоровье-то у него не ахти какое, — прошептала мама.

Поезд вскоре снова остановился.

— Граждане, поезд дальше не пойдёт. Вы прибыли на конечную станцию. Это свободная кубанская земля! С прибытием вас! Добро пожаловать! — торжественно объявил стоящий на перроне мужчина.

 

8

 

На станции виднелись маленькие, словно игрушечные, домики и ровные ряды тополей вдоль улицы. Должно быть, летом здесь очень хорошо, спокойно, уютно: около самых окон стояли вишнёвые деревья, на них уже появились почки. Пройдёт ещё немного времени, и они буйно закудрявятся, покроются бело-голубыми цветками.

В двери вагона появилась девушка с улыбающимся лицом:

— Выходите, приехали. Вы что же, милые, из Ленинграда?

— Да, мы из блокадного Ленинграда — ответил за всех Павлик.

— Что задумался, Саша? — спросила мама. — Дети, давайте собираться.

Все оделись, взяли узелки и пошли навстречу новой жизни.

— Проходите, проходите вот на ту повозку, — сказала девушка.

Помогая друг другу, взобрались на высокую повозку.

Ехали долго: всё поля, поля, лесопосадки; встречались подъёмы и спуски. Братьев клонило ко сну, а Света уже спала у мамы на руках.

— Вон уже деревня, скоро приедем, — ободрила девушка-возница.

Подъехали к дому, ограждённому забором из разноцветных досок.

— Тетя Шура, к вам эвакуированная семья из шести человек, принимайте! — звонко крикнула девушка.

Навстречу вышла женщина, с любопытством взглянула на приезжих, и, приветливо улыбаясь, сказала:

— Проходите, проходите в хату. Не стесняйтесь, будьте как дома. С приездом вас!

Жилая квартира, с уютно расставленными вещами, показалась эвакуированным миром чужим, непонятным, возбуждавшим любопытство и недоверие. Но, оглядевшись и осмотрев квартиру, постепенно успокоились.

Дверь квартиры не успевала закрываться: приходили местные колхозники, принося съестное: молоко, творожок, пирожки домашние. Люди пожимали руки ленинградцам и поздравляли с приездом.

От окружающей заботы и внимания у Ольги Сергеевны подступал комок к горлу. «Только бы не расплакаться!» — думала она. Но как ни крепилась, всё же слёзы закапали из глаз.

Вскоре семью Бурлаковых посетил председатель этого колхоза, сообщил, что им выписано шестнадцать килограммов муки и подсолнечное масло. При этом сказал-напомнил матери семейства, что через месяц ей надо выйти на работу.

— А пока поправляйте здоровье, Ольга Сергеевна, и подымайте детей на ноги, — сказал на прощанье председатель.

 

9

 

Блокадники приехали на Кубань очень истощённые — в чём душа держалась. Теперь они начали поправляться. Павлик повеселел, щёки его зарумянились, спина распрямилась.

Зима сменилась весной. Совсем по-летнему грело солнце, дороги просохли, распускались листья на тополях, возле домов желтели акации. Иногда шумели тёплые короткие дожди.

— Вы не получаете от мужа писем?

Ольга Сергеевна быстро повернула голову на голос и встретилась глазами с тётей Шурой.

— Нет.

У Ольги Сергеевны навернулись слёзы. Вот уже четвёртый год от мужа нет никакой весточки…

Письма на родину, в Белоруссию Ольга Сергеевна писала каждый месяц. Каждый день она встречала у крыльца почтальона, который привозил на велосипеде почту. Но на её письма ответа не было, и она поняла, что они не доходили.

Пришло известие, что освободили родную белорусскую землю от врага! У Ольги Сергеевны, совсем было растерявшейся, вновь появилась надежда получить сведения о муже. Она, не откладывая, написала письмо в Белоруссию своей матери. И наконец-то пришло письмо. Адрес был написан рукой матери. Ольга Сергеевна нетерпеливо вскрыла конверт. Лист из школьной тетради был исписан торопливым, крупным почерком матери. Она сообщала, что получила письмо от Николая, что он жив, был ранен, контужен, находится на Ленинградском фронте. «Адрес я твой сообщила. Жди от него письма. Крепко тебя и внуков обнимаю и целую», — заканчивалось письмо.

Ольга Сергеевна так разволновалась, что с ней едва не случился обморок. Руки похолодели, сердце забилось часто-часто.

— Папка наш жив! — прокричал Павлик.

Он помнил отца весёлым — в полотняной вышитой рубахе с узким наборным «кавказским» ремешком, какие тогда были в моде, с кудрявой шапкой волос на голове. Вспомнил до мельчайших подробностей тот день, когда провожали его на войну. Тогда отец сказал:

— Я ещё надеюсь увидеться с вами…

 

10

 

Одной из самых трудных, самых горестных профессий во время войны была профессия почтальона. Хотя и газет тогда было меньше, и подписчиков тоже, и не так уж тяжело весили их сумки. Но велика была их тяжесть — в сумках своих они разносили смерть… Продолговатые бланки, отпечатанные казённым шрифтом и заполненные расплывшимися чернилами. Их приносили в конвертах. Завидев в руках почтальона не треугольник солдатского письма, а квадратный конверт, люди цепенели от ужаса.

Ольга Сергеевна не слыхала, как отворилась входная дверь — в деревне не принято было стучать. Увидела вдруг на пороге почтальонку и испугалась от неожиданности, а потом и от жуткого предчувствия. Но та протянула ей белый треугольник.

— Жив, жив наш папка! — прокричал Павлик.

А вскоре он приехал сам на попутной подводе. Дети отца не узнавали. Его и трудно было узнать в пропылённой шинели, перетянутой коричневым ремнем, худого и бледного. Павлик первым крикнул:

— Папа! Папочка, миленький! Как мы долго тебя ждали!

— Какая пылища на улице, — сказал отец, шагнул, обнял жену, поцеловал по очереди сыновей. — Здравствуй, Оля! Здравствуйте, мои дорогие! Вот я и живой перед вами!

Перепуганные глазёнки Светы блестели из-за маминой юбки.

— Доченька, — присев на корточки, позвал отец, — иди ко мне!

— Светочка, папа приехал! — сказала мама. — Это наш родненький папочка! Иди, не бойся…

— Оставь, Оля, привыкнет, — сказал отец. — А силком не надо, хуже напугаешь.

Отец достал из солдатского вещмешка небольшой кусок голубоватого сахара и опустился на корточки. Глазёнки Светы вспыхнули, ручка протянулась через край материной юбки.

— Возьми, возьми, доченька, — тихо и грустно прошептала мама. — Это же папа!

Вскоре Света уже примостилась на коленях отца, шепча непрестанно:

— Папа! Па-па! Па!

И при этом показывала на стену, где висела его фотография.

 

11

 

Ещё месяц Бурлаковы всей семьёй жили на Кубани. Но однажды Павлик услышал, как он говорил матери:

— К чёрту! Тут я жить не могу! Жара, духота! Хочу в те места, где мы жили до войны…

И Николай Петрович уехал в район оформлять выездные документы. Вечером он вернулся, с улыбкой оглядел детей и торжественно объявил:

— Вот, все документы оформил на выезд в Ленинградскую область, Выборгский район. Давайте собирать вещи…

На следующее утро Николай Петрович ушёл просить подводу, а в это время Ольга Сергеевна пошла прощаться с соседями. Тяжело было расставаться ей с людьми, которые в тяжёлое время помогли ей с детьми выжить. Прощалась со слезами на глазах, желая им благополучия, крепкого здоровья и чистого неба. А тем временем подъехала телега. Скудные вещички, которых было совсем немного, уложили. Особенно суетился Павлик — очень уж ему хотелось в родные места.

На станции сели в вагон и поехали. Уже мирные луга и поля нескончаемо тянулись за окном. Ольга Сергеевна смотрела в окно, но, казалось, ничего не видела — вся погрузилась в думы. К её плечу прижался Павлик. Из глаз Ольги Сергеевны почему-то лились слёзы.

— Не плачь, мама! Всё плохое у нас уже позади… — утешал Павел.

Он чувствовал себя в этот момент уже совсем взрослым.

Но знал, что этой недетской печали, накопленной за годы войны, ему хватит на тысячу лет.

_____________________________________________

БРЫТКИН Михаил Фёдорович (1935–2009) родился в Белоруссии. С первых дней войны отец ушёл на фронт, а мать с детьми была эвакуирована под Ленинград. Ужасы блокады остались в памяти навсегда. Повзрослев, М. Брыткин связал свою жизнь с армией, дослужился до майора. Последние годы жизни жил в Тамбове.

В воспоминаниях он изменил имена и фамилии, но это – воспоминания о лично пережитом.

 

ВВЕРХ

 

 

Hosted by uCoz