Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 9 (май 2010)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Проза

 

Любовь АСЕЕВА

 

 

В  КРАЮ  СКАЗОК

 

Рассказ

 

 

Всё началось с того, что перед самым Новым годом и зимними каникулами папа вдруг неожиданно выпалил:

— Решено! Едем встречать Новый год туда, где рождаются сказки!

Папа всегда так выражается. Я называю это — красиво. Мама — образно. А сестрёнка моя Уля (она маленькая, ей всего три года) считает — непонятно. На этот раз она очень удивилась и спросила:

— Сказки рождаются? Как дети?

Мы все засмеялись, а папа неожиданно согласился:

— Да, как дети! Нет ничего и вдруг — сказка!

Я, хотя большой девятилетний мальчик и давно привык думать сам, всё же крепко озадачился. Оказалось, всё очень просто: наши родители решили удивить папиных дедушку с бабушкой и поехать к ним в гости.

Чем же удивить? Конечно же, Улей. Во-первых, они её ещё ни разу не видели. Во-вторых, посмотреть было на что. Уля — необыкновенная девочка. Вот взрослые говорят о тех, кого любят: свет в окне! А мы Улю так любим, что без преувеличения можем сказать: солнышко в оконце! Она и красавица, с белокурыми шёлковыми кудрями, с яркими синими глазами, и умница-забавница, о чём я, конечно же, ещё расскажу. И, надеюсь, вы со мною согласитесь.

Папа стал вспоминать, как нравилось ему в детстве бывать у дедушки с бабушкой. Нам с сестрёнкой они прадедушка и прабабушка. Живут они недалеко от Москвы, но всё же не близко. Дом их стоит возле самого леса, так как дедушка до самой старости работал лесником. Там есть глубокая река, в которой летом хорошо купаться, а зимой мчаться на санках с её крутых берегов. Сейчас река скована льдом и засыпана снегом, и местные жители берут воду из проруби, пробитой во льду.

Мне невыносимо захотелось скорее отправиться в дорогу, а Уля спросила:

— А волки и медведи к ним заходят? Ведь страшно: возле самого леса?

Я подумал и успокоил её:

— Если дедушка — лесник, у него должно быть ружьё. В лесу без ружья нельзя!..

Я стал поторапливать родителей, и все мы спешно засобирались. Накупили всякой всячины: подарки дедушке и бабушке, сладостей, игрушек для украшения ёлки. Всё хорошенько упаковали, чтобы ничто не сломалось и не искрошилось, и погрузили в багажник. Уютно устроились в машине каждый на своём месте, раненько поутру, чтобы во второй половине дня быть у старичков, отправились в счастливую неизвестность. В том, что в счастливую, я ни чуточки не сомневался. Что-то мне это предсказывало.

Погода, под стать моему настроению, стояла чудесная, можно сказать, весёлая — солнечно, тихо. Машина плавно и ровненько катила по гладкой дороге. Мелькали нетронутые снежные поляны, деревья то в снегу, то в кружевном инее; по голубоватому снегу скользили какие-то непонятные тени.

Мы с сестрёнкой поболтали о том, о сём, делясь впечатлениями от дороги, но вскоре её укачало, и мама попросила, чтобы я её не беспокоил: пусть поспит! А я, если честно, и не настаивал, потому что спокойно беседовать с Улей не пришлось бы. Почему? Да потому, что такой у неё характер: она любит спорить и доказывать своё и не соглашаться даже с очевидным. Прошлым летом мы всей семьёй ездили отдыхать на Чёрное море. Всю дорогу, пока ехали в поезде, я рассказывал ей о море, расхваливал его: и тёплое, и огромное, и красивое, и синее, одним словом, замечательное, неповторимое…

Увидев море впервые, Уля ничуть не удивилась. Окунув спокойно ножки в морскую ласковую глубину, спрашивает:

— Это море?

— А что же? Конечно, море, — отвечаю.

— Нет, это не море!

— Как не море? А что же?

— Вода!

— Да, вода! — соглашаюсь. — Но какая! И сколько много — целое море!

Подумала и заключила:

— Значит, водоморье!

Вот такая она, Уля, моя недоверчивая сестрёнка! Потому я и послушался маму: пусть поспит. Да и самому мне захотелось подумать. И помечтать.

Я стал представлять себе прадедушку и прабабушку, так как помнил их очень даже смутно. Какие они? Весёлые, строгие?.. Пусть лучше весёлые: люблю я повеселиться и похохотать. И какой у них дом, что стоит у самого леса, — большой или маленький? И мне всё почему-то казалось, что избушка на курьих ножках. Как в сказке про Бабу Ягу. Но я гнал от себя это воображение, уж больно мрачные воспоминания у меня от этой сказки. Я думал о том, что, конечно, у дедушки есть ружьё; обязательно есть собака, может, лайка, а может, и другая охотничья, например, сеттер или спаниель. Да мало ли каких собак нет на свете, но только, конечно, охотничья… Обо всём этом можно было расспросить папу, но он был занят дорогой, и я опять стал думать.

Вспомнил, что едем на праздник, что обязательно будет ёлка. Наверно, дедушка принесёт нам из лесу самую лучшую, какой у нас никогда ещё не было. И пушистую, и свежую, и с шишечками, пахнущую зимним лесом и смолкой, как пишут в книжках. Но самое главное, что занимало меня, — это папины загадочные слова: там рождаются сказки!

* * *

Очнулся я (кажется, я тоже заснул) от испуганного Улиного крика:

— Волк! Волк!

И только сейчас заметил, что машина остановилась, а через стекло смотрела на нас смешная собачья морда.

— Собака! — засмеялся я. — Смотри, какая она смешная!

Собака, в самом деле, была забавная. Она любопытствовала: что же такое произошло? Кто такие? Зачем пожаловали? — вот что прочитал я на её морде, прислонённой к самому стеклу, запотевшему от её дыхания.

Уля, словно поняв её, сказала:

— Мы гости… Мы к вам приехали, собака…

Всем стало весело. Тем более, что на крыльце показались дедушка с бабушкой. Мы же с Улей вывалились из машины прямо на чистый пушистый снег — и началось столпотворение. Собака весело и звонко лаяла, бегая вокруг нас; папа обнимал стариков, что-то им говоря, а мама смеялась, глядя на собаку и на нас… Словом, встреча была радостная.

Наконец, маме надоела наша возня — она подняла нас, отряхнув от снега, взяла за руки и подвела к крыльцу. Бабушка расцеловала, дедушка обнял нас — лица у них были счастливо-добрые.

…Дом удивил меня простором, светом, которого было так много от больших окон с белыми занавесками. Полы сплошь были застелены пёстро-полосатыми дорожками-половичками, каких я никогда в жизни не видывал. Было тепло, вкусно пахло свежеиспечёнными пирогами… Вот тебе и избушка на курьих ножках!

Я остановился, поражённый увиденным, а ко мне в это время подошёл огромный, очень красивый чёрный котяра с жёлтыми глазами, хитрыми и загадочными. Он обошёл вокруг моих ног, мурлыкая так громко, что понятно было: в доме он далеко не последнее существо. Я согласился с этим и осторожно погладил его тёплую блестящую шкурку, подавляя в себе желание сейчас же устроить с ним беготню.

Но Уля вдруг закричала:

— Емелина печка! Смотрите, печка!..

Она изо всей силы шлёпала ладошками по широкому белому боку печки, точь-в-точь такой, какая была у нас в книжке сказок. Словно художник побывал именно в этой избе и срисовал именно эту печь.

В самом деле, Емелина печка! Я так в это поверил, что, встав на приступок, заглянул за весёлую голубенькую занавеску, словно там, на лежанке, ожидал встретить самого Емелю. Но там было пусто… А Уля тем временем вопила:

— А где же Емеля? Где?

Она побежала по избе в большую комнату — горницу, как я узнал после, — выискивать Емелю, словно он прятался от неё где-нибудь за шкапом или в большом ящике, обитом железными полосками, — сундуке. Она даже постучала по этому сундучку и прислушалась: не отзовется ли кто?.. Я хотел подыграть ей и помочь в поисках, но бабушка позвала нас к столу. Я почувствовал, что изрядно проголодался, и стал с любопытством оглядывать Емелину печку: а где же тут готовится еда?

Бабушка, словно угадав мои мысли, хитро улыбнулась, велела мне вместе со всеми садиться за стол и всё видеть и слышать. В одном месте она откинула железную заслонку, и открылось просторное печное нутро, тесно заставленное всякой разной посудой, как я понял, с едой. Бабушка взяла стоявшую в углу смешную рогатую палку, которую назвала ухватом, и ловко так посадила на него посудину, похожую на огромную чёрную грушу.

— Чугунок со щами, — сказала она и поставила его на шесток.

«Всякий сверчок знай свой шесток», — вспомнил я где-то услышанное. Шесток, оказалось, — площадка перед входом в печь.

Затем бабушка взяла другую палку, на конце которой была насадка в виде лягушачьей открытой пасти — сковородник, и подцепила им огромную сковороду. Потом ещё кочергой подтянула с чем-то глиняный горшочек. И щи, и жаркое были удивительно вкусны и душисты! Это потому, объяснила бабушка, что они не варились, а томились. Они могут целый день стоять в печи и быть горячими, потому что печка долго не остывает.

— Хороша русская печь! — похвалил дедушка.

— Почему русская? — возразила, как всегда, Уля. — Емелина же!

— Согласен! — дедушка не спорил с Улей. — Но Емеля русский человек — и печь у него русская.

Слушая бабушкины рассказы про чудесную печку и не забывая про вкусную еду, я тем временем поглядывал на ружьё, висевшее на противоположной чисто выбеленной стене. Меня донимал вопрос: ходит ли дедушка на охоту? Собака Волчок, что так приветливо и радостно встречала нас во дворе, на охотничью совсем не походила, скорее всего, она была самая настоящая дворняга… Откуда я знаю? Да из всяких разных книжек: люблю читать и узнавать что-нибудь новое. Может, и ружьё давно не стреляет, а висит на стене для украшения.

Наконец, я уловил момент и всё-таки спросил дедушку о ружье и ходит ли он на охоту. Дедушка как-то непонятно вздохнул, глядя то на меня, то на ружьё, и, грустно улыбнувшись, сказал:

— Ружьё-то, хоть и старинное, но стреляет как надо. А на охоту, внучок, давно не хожу. Одно дело — устарел, другое — думать стал иначе. Вот убью, думаю, лису, а она, может, не простая, а та самая, что ошмёток в быка преобразила. Помните, сказку? То-то, лес он, словно волшебный, там своя жизнь… Свои чудеса.

— А ружьё зачем?

— Зачем? Это — память. Ну и для острастки. Бывает, голодный волк зимой забредёт… Бывает, да!.. Вот и вспугну…

Ответ мне очень понравился. Да, если честно, то вопрос мой был не хуже. Я даже почувствовал себя гораздо взрослее, чем был в действительности.

Но всё испортила мама. Она совсем некстати вспомнила, что, когда я был таким маленьким, как Уля, то на вопрос: как ты спал ночью? — я отвечал: «Я ночью не спал!» — «А что же ты делал?» — «Ходил на охоту!» Всем было смешно. Смеялись тогда — засмеялись и сейчас. А я почувствовал знакомое: защекотало в глазах, подступили предательские слёзы. В этом смысле я слабый человек: обижаясь, плачу.

Но, к счастью, моих слёз никто не заметил, а может, просто сделали вид, да и Уля меня выручила. Перебивая маму, она спросила, округлив и без того круглые свои глаза:

— А волк-то настоящий?

— А то как же, — серьёзно ответил ей дедушка. — Самый что ни на есть настоящий! И настоящего телка однажды чуть не уволок.

Заметив, что Уля испугалась ещё больше, он её успокоил:

— Да ты не бойся, внученька! И ружьё у нас стреляет, и заступников у тебя много! А главный — вот он!

И дедушка, к моему удовольствию, показал на меня.

Уля успокоилась, и все сообща стали решать, как распорядиться остатками короткого зимнего дня.

* * *

Папа с дедушкой и собакой Волчок ушли в лес, в специальный питомник, где выращивают ёлки для новогодних праздников. Бабушка осталась дома, а мы с мамой, одевшись потеплее, отправились знакомиться с окрестностями. Уля обрадовалась такому решению: она надеялась встретить Емелю. Раз уж его не оказалось в доме, значит, отправился за водой и, возможно, уже договаривается со щукой.

Усадив Улю в салазки, мы с мамой бегом помчали её по тропинке, протоптанной, как мы догадались, к реке. Уля визжала от восторга, крепко держась за края санок, чтобы не свалиться в снег.

Вид с высокого берега был замечательный. Вдали густел лес; низкое зимнее солнце то пряталось, то появлялось над верхушками деревьев, и снег, освещаемый им, то внезапно синел, как Улины глазки, то яблочно розовел. И краски эти были настолько яркими и неправдоподобными, что я невольно залюбовался этой игрой света. Так залюбовался, что мне стало казаться, что это не привычное солнце прячется за лесом, а сама Жар-птица разыгралась, развеселилась, раскрашивая снежный белый мир волшебными красками…

Моё воображение тоже разыгралось бы, если бы не крики и смех ребят, катающихся с крутого берега реки, — кто на санках, кто на лыжах, а кто на каких-то смешных не то табуретках, не то лавках. Шум этот возвращал меня к действительности. Я бы и сам не прочь скатиться с этой крутизны, да что-то страшновато стало: человек я осторожный, но некоторые меня не понимают и считают трусоватым.

Пологой тропинкой спустились мы вниз и подошли к проруби. Возле неё скользко — мама крепко держала нас за руки. Вода была чёрной и страшновато загадочной — это от глубины. В ней кружились тоненькие льдинки, сталкиваясь друг с дружкой, и если стоять тихо, то можно было расслышать их какое-то грустное шуршание. Под это шуршание я вдруг вспомнил глупого несчастного Волка, обманутого хитрой Лисой; уж не в этой ли проруби ловил он хвостом рыбу и приговаривал по наущению той же пройдохи: ловись, рыбка, большая и маленькая, ловись, ловись… Рыбка не поймалась, а хвост примёрз… Жалко волка!..

А что думала Уля? Об этом догадаться нетрудно. Ей, наверно, представлялось: где-то там, в таинственной глубине, плавала, еле шевеля плавниками от задумчивости, старая-престарая щука, которую когда-то поймал Емеля, и ждала теперь его распоряжений.

Подошла деревенская тётя с вёдрами на коромысле. Приветливо поздоровавшись, она бросила коромысло на снег, а вёдрами ловко зачерпнула из проруби — вода в вёдрах оказалась прозрачной. Они были полными, вода колыхалась, и льдинки весело кружились.

Я уже где-то видел, как носят воду в вёдрах на коромысле, может быть, в книжке, может, в кино. Но Уля удивлённо таращила свои синие глаза на тётю, на вёдра, на коромысло. Не утерпев, она заглянула в вёдра и неожиданно для всех спросила:

— А щука вам не попалась?

— Щука? Какая щука? — тётя от удивления даже брови подняла.

— Как какая? Емелина…

— Ах, Емелина! — тётя засмеялась. — Нет, Емелина щука — для Емели. Нам она не попадается.

Словно сожалея об этом, тётя вздохнула, подняла коромысло, подцепив вёдра одним и другим концом, и неторопливо пошла в гору. Вёдра покачивались, вода плескалась в снег, образуя маленькие лунки.

Постояв ещё немного у проруби и полюбовавшись на резвящихся ребятишек, мы прошли по тропинке в лес. Заблудиться не боялись, так как тропинка была единственная.

В лесу было по-зимнему тихо и печально. Тишину нарушал только скрип снега под нашими ногами, да где-то дятел долбил дерево.

Снег лежал нетронутый, белый, чистый, кое-где засыпанный сухими сучками, сбитыми ветром с деревьев. Местами видны были чьи-то следы — кажется, птичьи и собачьи. А может, и звериные, я в этом плохо разбираюсь…

Уля чего-то взгрустнула и присмирела: мне кажется, оттого, что не встретила Емелю и даже ни одного следочка, оставленного им.

* * *

Возвращались усталые. Навстречу нам бежал Волчок — значит, ёлка была уже дома. Мы с Улей бросились наперегонки с собакой, но что-то заставило меня оглянуться. Сзади меня по тропинке не спеша шла не мама, как я ожидал, а Снегурка! Честное слово! Щёки румяные, глаза голубые, ласковые, золотистые прядки выбились из-под шапочки. Улыбка широкая, добрая… И вся она была какая-то воздушная, невесомая. Словом, нереальная… Но это была мама!

Словно чтобы убедиться в том, я остановился, ожидая её, прижался к ней нежно. Мама поцеловала меня и спросила:

– Что с тобой?

Не знаю, чтобы я мог ответить. Просто мне было очень хорошо. Как никогда.

* * *

Ёлка возвышалась посреди горницы — самой большой комнаты, ставшей теперь намного теснее, чем была. А под ёлкой, рядом с игрушечным Дедом Морозом, сидел черный котяра — жёлтые глаза его светились в ёлочной сумеречи. «Ну, ни дать ни взять, — пушкинский Кот учёный, цепи только недостаёт», — подумалось мне.

Папа, смеясь, рассказал, как этот любопытный котяра уколол себе нос ёлочными иголками, но всё равно не убежал, несмотря на
боль.

Ёлка была — загляденье. Всем ёлкам — ёлка. Зелёная-презелёная, пушистая-препушистая, с шишечками, ароматная; на густых ветвях, словно звёздочки, поблёскивали капли от растаявшего снега.

Я вдохнул эту душистую свежесть, — и опять предчувствие чего-то радостного наполнило мою душу. «Как хорошо, что мы приехали сюда, — подумал я. — Как хорошо, что папа так решил…»

А Уля бегала вокруг этого волшебного дерева, совала нос в колючую дремучесть ёлки и смеялась, смеялась…

Появились коробки, пакеты, напичканные ёлочными игрушками, мишурой, гирляндами. Ёлку украшали всей семьёй. Даже дедушка… В лесу он насобирал крупных сосновых шишек, обернув их цветной фольгой, развесил по веткам, и они пришлись очень даже кстати.

Всё было сказочно и празднично, кроме одного: Уля не могла забыть Емелю и всё искала его. Мне даже казалось, что она высматривает его среди ветвей.

Во дворе темнело. Сумерки постепенно заполняли дом. В окно заглядывала какая-то в этот вечер особенная луна, свет её отражался на ёлочном украшении.

После ужина Уля уснула. А мы с мамой посовещались и что-то придумали. Не без помощи бабушки отыскали в доме старинную шляпу, красный кушак — такой пояс — разрисовали фломастером мою белую рубашку всякими узорами, примерно такими, какие могли быть на рубахе Емели. Дедушка принёс свою любимую балалайку. Нарядили меня Емелей. Я подошёл к зеркалу, и мне показалось, что я вполне могу сойти за этого сказочного героя. Чем не Емеля!.. Вот завтра Улька обрадуется!

Спрятав подальше наряд, я тоже отправился спать. Всю ночь снилась мне щука, а я стоял у проруби, как настоящий Емеля, и о чём-то разговаривал с ней.

А о чём — не помню…

* * *

Проснулся я рано. Быстро оделся и выглянул в окно. Снаружи чуть-чуть светлело. Ещё и звёзды не все погасли. И деревья в снегу стояли сонные. Но в доме уже ощущалась жизнь: где-то звякнула посуда, слышался тихий говор. Ничего особенного, но было отчего-то тревожно.

Взглянув на спящую Улю, вспомнил: Емеля! «Поверит, не поверит?» — подумал я.

Весь день был хлопотливым и шумным. Тем более, что бабушка пригласила в гости всех соседских ребятишек, чтобы всем было хорошо и весело. А для этого надо было заранее позаботиться обо всех и приготовить подарки.

Чтобы Уля не мешала нам поисками Емели, о котором она ну никак не могла забыть, мама придумала хитрость: сообщила, что по большому секрету ей стало известно: на праздник придёт Емеля. Уля обрадовалась и тут же переоделась в наряд Красной Шапочки, который мы привезли с собой. К слову, я должен быть Волком, мы с сестрой даже сценку разучили из этой сказки для праздника. Но как я уже рассказал, всё пришлось переиграть.

…Солнце, наконец, спряталось за лесом, быстро, по-зимнему темнело. На небе одна за другой стали зажигаться звёздочки и заглядывать в окна нашего просторного дома.

Зажгли ёлку — горница стала цветной, пёстренькой и весёлой. И тут постучали в дверь — пришли девочки и мальчики, стало шумно от голосов и смеха. Гости сначала осмотрели ёлку, игрушки на ней — она им понравилась. А потом они чинно так расселись под ёлкой на домотканые в полосочку половички. Папа включил весёлую музыку — стало совсем празднично и легко. Некоторые девочки умели хорошо танцевать, а я пожалел, что танцы у меня не получаются. Да, танцевать я не умею, зато умею любоваться на других. И я любовался, особенно Улей: у неё, хотя она и маленькая, получалось красиво — и танцевать, и даже петь.

Наконец, по маминому знаку я шмыгнул в спальню и спрятался за ширму. Мама мне помогала. Нарядился не хуже Емели. Даже в лапти обулся (бабушка у соседей взяла, какие-то сувенирные), даже усики мне мама приклеила. Неприятно от них было, конечно, от этих усов, но ради Ули я готов был всё вытерпеть.

Волновался я так, что даже руки мои стали непослушными. Как чужие. Вцепившись в балалайку, словно это был не музыкальный инструмент, а простое полено, тренькая что попало и кое-как, неожиданно для всех я выскочил на середину горницы, поближе к ёлке.

Что тут было! Все захлопали в ладошки, прямо, как в театре, засмеялись, закричали, плотно обступив меня, стали притоптывать вместе со мной под мою нелепую музыку. Все, кроме Ули! А ведь всё это было ради неё… Она же, раздвинув руками ребят, окруживших меня, подошла ко мне совсем близко, оглядела со всех сторон, потрогала зачем-то шляпу (я испугался: а вдруг снимет!) заглянула мне в лицо, огляделась кругом, ища что-то глазами, и вдруг спросила:

– А где Тёма?

Пытаясь спасти меня, мама сказала:

– Тёма сейчас придёт! — и для убедительности даже позвала меня: — Тёма!

– Где Тёма? — с обычным своим упорством потребовала ответа Уля. Голосок у неё дрожал — вот-вот заплачет.

Брякнув ещё раз по струнам несчастной балалайки, я быстренько юркнул в спаленку.

Превратившись в самого себя, я снова предстал перед Улей.

– Вот он я!

Слёзы покатились по щекам Ули.

– А где Емеля?

Этого я не ожидал и не знал, что мне делать. Я снова скрылся — и явился Емелей.

– А Тёма… Где он? — был всё тот же Улин вопрос.

Не один раз повторял я это переодевание, но слышал попеременно то: «Где Тёма?», то: «А где Емеля?».

И, наконец, устав и совсем запутавшись, я вышел в горницу самим собой, забыв, однако, снять усы. Вид у меня, конечно, был уморительный — все хохотали надо мной, я же не понимал, почему. Тогда Уля подошла ко мне и, прикоснувшись одним пальчиком к моим губам, спросила: «Емелины?».

…Я сидел на полу в спаленке, уткнувшись лицом в кровать, и плакал, плакал… Слёзы лились водопадом, рукава рубашки были так мокры, что их можно было выжимать. Умный котяра успокаивал меня громким мурлыканьем. Наверно, испугавшись потопа, я и сам начал себя успокаивать. Емеля, Емеля… Зачем я всё это придумал?.. Зачем мне Емеля? Я — Артём, обыкновенный современный мальчик. Люблю читать, в том числе и сказки. Не чураюсь компьютерных игр, смотрю мультики. Почему мне вдруг захотелось быть Емелей? Для Ули? Да!

Но, если честно, я и сам, увидев русскую печку, чуть-чуть не поверил, что в доме, где есть такая печь, непременно должен был обитать Емеля…

В дверях послышались знакомые Улины шажки. Увидев меня в моём горестном состоянии, она крепко стиснула мою шею и спросила: «А где Емеля?».

Я промолчал, пряча своё горе. А она вдруг ласково так попросила:

– Покажи Емелю…

Всё ещё не веря, я спросил:

— Правда?

— Правда! — крикнула Уля. — Покажи, пожалуйста!

Кто сказал, что я плакал? Слёзы высохли мгновенно. Забыв все свои огорчения, до самого конца этого замечательного весёлого вечера я был Емелей: с балалайкой, в лаптях, разрисованной рубахе, подпоясанной красным кушаком, и даже с усами. На радость Уле, да и себе тоже.

А дедушка удивил нас развесёлой игрой на балалайке, он играл с таким воодушевлением плясовую, что даже бабушка не утерпела и показала нам, как надо танцевать под русскую музыку.

Время пролетело незаметно. За праздничным столом бабушке не пришлось никого уговаривать отведать её кушаний. А потом мы с Улей одарили новых своих друзей игрушками и сладостями, и они, усталые, попрощавшись, вышли гурьбой из дома, впустив целый клуб холодного свежего воздуха…

Нам взгрустнулось на минутку, и мы попросили папу, чтобы он вышел с нами на простор.

Всё вокруг было иным, не таким, как днём. И дом при свете луны явился мне не старым, а старинным и живым. Он глядел на мир широко открытыми глазами, украшенными, словно ресницами, замысловатыми деревянными кружевами, и всем своим видом, как мне казалось, говорил: «Заходи, добрый человек, здесь тебя спасут от лютого зверя и недруга, обогреют, накормят, оживят твою душу мудрой беседой. Заходи, не пожалеешь!»

«Я и не пожалел!», — мысленно ответил я, уверенный, что слова эти были обращены и ко мне.

Деревья возле дома — ели, сосны, пихты — стояли неподвижно, храня какую-то вечно не разгаданную тайну. Я слышал, как они в тишине, тоже, словно живые, перешёптывались между собой…

А звёзды небесные, падая с высоты, разбившись о земную твердь, рассыпались на миллиарды мелких звёздочек, украсивших снежное полотно так ярко, что больно было глазам.

Вспомнил я, что совсем рядом по своему трудному пути течёт река, стремясь к далёкому, далёкому морю. А в речке — бесчисленные косяки и стаи рыб, и среди них — Емелина щука…

И вдруг меня осенило: где же ещё рождаться сказкам, как не здесь! И так в это поверил, что в какой-то миг мне почудилось: мимо меня стрелой промчался Емеля… Промчался на санях — не на печке, мне почему-то показалось именно так. И исчез. Словно растворился в вечности.

Я наклонился к Уле и, не желая нарушать эту глубокую волшебную тишину, шепнул в ушко:

— Ты видела?

И недоверчивая моя сестрёнка согласно кивнула головой.

Подойдя к папе, я благодарно, как взрослый, пожал ему руку и сказал:

— Спасибо, я всё понял!

А понял ли папа, за что я его благодарил, не знаю. Не спрашивал. Но обязательно спрошу!

ВВЕРХ

 

 

Hosted by uCoz