Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 8 (ноябрь 2009)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

 

Юность

 

Александра НИКОЛАЕВА

 

ВТОРАЯ РАПСОДИЯ ЛИСТА

 

Рассказ

 

В детстве я ненавидела музыку. Мои родители, советские интеллигенты в первом поколении, считали необходимым приобщить меня к великим ценностям культуры. А большей ценности, чем рояль Bekker, трудно было представить. Строгий, изысканный, лакированный, гармоничный формой и цветом, он стоял в самом центре крохотной комнатушки, которую мы занимали в общежитии. Мама, в молодости довольно известная пианистка, видела во мне продолжение династии. И поэтому она буквально приковала меня к инструменту. По нескольку часов без перерыва деревянными пальцами я разыгрывала гаммы от одного конца клавиатуры до другого. Эти занятия разжигали во мне досаду, занималась я «спустя рукава», педагоги почитали меня безнадёжной, но никто не желал облегчить мою участь: не помогали ни просьбы подруг, которые звали меня играть, ни мольбы многочисленных тётушек и бабушек, которые замечали, что от постоянных занятий я похудела и стала плохо кушать, ни угрозы соседей, уставших от насилия над своими ушами. Изводя себя, изводя рояль, я и не заметила, как началась война.

Война совсем по-разбойничьи ворвалась в жизнь нашей семьи. Первым её признаком было страшное, непонятное молчание прохожих на улице, соседей в доме, учителей в школе и не менее страшные вопросительные взгляды. Потом в городе показались колонны молодых, статных мужчин, которые всё уходили и уходили на войну. У отца, лучшего инженера на заводе, была бронь, но он тоже ушёл. Во время прощания на вокзале я по-детски ревела, а мама смотрела на него пристально и шептала: «Серёженька!», — будто чувствовала, что больше никогда не увидит его.

И наконец опустела наша маленькая квартирка. Две милые, интеллигентные старушки (в юности они воспитывались в пансионе благородных девиц), жившие в соседней комнатке, уговаривали маму ехать в эвакуацию. Мама отказалась. Отказалась она и продавать рояль или распиливать его на дрова, поэтому всю зиму сорок первого мы жили голодно и холодно. Но меня не заставляли бренчать гаммы и, как взрослой, поручили домашнее хозяйство (мама очень уставала после концертов в госпиталях для раненых и в консерватории для оставшихся в городе жителей Москвы). Наверное, моё общение с музыкой навсегда бы и закончилось зимой сорок первого, если бы не встреча со странной девочкой по имени Тамара.

Тамара была сирота, тётка, воспитывавшая её, работала уборщицей в консерватории. Когда дом Тамары и тётки разрушила бомба, моя мама предложила им поселиться у нас, в пустующей комнате старушек-соседок. Тамара была маленькая, худенькая, невзрачная, на два года младше меня и к тому же не училась играть на рояле, что автоматически делало её в моих глазах существом низшего порядка (несмотря на отвращение к музыке, втайне я гордилась своей музыкальной образованностью). Я никогда не приглашала Тамару (Томку, как я её называла) участвовать в моих с подружками играх, никогда не ходила с ней за руку и не делилась «секретами», наоборот, при встрече с ней я изображала из себя занятую, надменную особу. И Тамара не просила принять её в наш маленький кружок  — она тихо наблюдала за нашим весельем, казалось, не испытывая ни зависти, ни разочарования.

Возможно, Томке были чужды всякие чувства, кроме чувства музыки. Когда из чёрной тарелки радио, висевшей у нас в комнате, раздавались звуки симфонических концертов или фортепианных сонат, Тамара преображалась: она не плакала, не прыгала от счастья, но глаза её, представлявшиеся в обыденные дни бесцветно-серыми, становились огромными, глубокими и голубыми-голубыми. Порой Томка просила и меня сыграть. Я с вдохновенным видом повторяла заученные гаммы, нудные произведения из программы первого класса музыкальной школы или «импровизировала», не скрывая удовольствия от того, что мои «импровизации» волнуют Тамару не меньше, чем Бетховен или Чайковский. Сама Томка не смела касаться (да и я бы не позволила ей!) клавиш рояля, но в глазах её читалась такая мольба, и я покровительственно разрешала ей погладить чёрное, могучее, лакированное тело. Но однажды Томка чуть не застала меня врасплох, спросив, не могу ли я сыграть Вторую рапсодию Листа. Я не то что не умела играть, но и не знала никаких рапсодий, однако, не желая так низко пасть в глазах поклонницы (я причисляла Томку к поклонницам), небрежно бросила несколько фраз об отсутствии вдохновения и свободного времени. Тамара только вздохнула, а через неделю уехала с тёткой в Челябинск.

Прошло десять лет. После известия о смерти отца в госпитале от гангрены мы с мамой надолго покинули Москву. Мама устроилась учителем сольфеджо в Казанской музыкальной школе, я закончила эту школу с отличным аттестатом, выучила Вторую рапсодию и множество других блестящих фортепианных произведений и начала готовиться к поступлению в Московскую консерваторию. Профессора не видели во мне гениальности, но полагали, что при должном трудолюбии неплохая сольная карьера мне обеспечена. Я вернулась в Москву в один из тех чудных майских дней, когда всё на свете  — юное небо, юная зелень и помолодевшие прохожие  — сливается в единый поток и быстро-быстро летит к чему-то неизведанному и счастливому. И я неслась в этом потоке, ничего не замечая вокруг и выстукивая сердцем что-то неясно-радостное в такт музыке Весны, и вдруг услышала знакомые фортепьянные звуки, которые так соответствовали настроению этого весеннего дня. Сначала звуки были медленными, торжественными, как будто сама Весна шествовала в своём блестящем облачении мне навстречу. Затем они стали нежнее, лиричнее, как песня жаворонка, а потом понеслись, закружились в сумасшедшем танце то ли сельских нимф, то ли весёлых крестьянок. И в этих звуках слышалось родное, знакомое, близкое каждой клеточке сердца. Да-да, это Вторая Венгерская рапсодия Листа с её неповторимым мадьярским колоритом. Я наслаждалась, нет  — дышала этой мелодией. Но кто-то окликнул меня по имени  — и на балконе белокаменного дома я увидела… Тамару. Она очень похорошела  — её каштановые волосы волной струились по спине, глаза горели  — и смущённо улыбалась.

— Это ты играла?

— Да, я. Правда, ещё плоховато? Профессор N*** говорит, что мне нужно много работать над техникой…

— Нет… Что ты… Ты играла прекрасно…

Да, Тамара играла прекрасно… И я понимала, что никакие занятия по шесть часов в день не помогут достигнуть мне, прежде так гордившейся своим превосходством над невзрачной, плохо одетой девочкой, такого глубокого понимания каждого оттенка настроения, чувства и мысли великого венгра. Тамара позвала меня пить чай, рассказывала о своих уроках у N***, одного из гениальнейших педагогов современности, о консерватории, о том, какие замечательные люди окружают её и какими преданными друзьями «по музам» они, конечно же, станут для меня, если я буду учиться вместе с ней, знакомила со своим женихом Костей, тонким, стеснительным юношей с будущим большого музыканта и перед прощанием просила приходить почаще. Я обещала, но не приходила. Проваленные экзамены в консерваторию вынудили вернуться в Казань, а через год я окончательно поняла, что музыка не моя стезя… Некоторое время мы с Тамарой переписывались, но, так как я считала бестактным отягощать своими проблемами сияющую в каждом письме подругу, переписка прекратилась. По радио я услышала, что Тамара выиграла лауреатство на Конкурсе имени П. И. Чайковского и собирается ехать на стажировку во Францию. Разве могла я предположить, внимая восторженным речам диктора (не без горьких мыслей о собственной неудавшейся карьере), весь трагизм краткой, даже мимолётной жизни этой необыкновенной девушки?

В одно из тягостных, полных забот воскресений я возвращалась домой с рынка, нагруженная и уставшая, и случайно встретила своего бывшего одноклассника и поклонника Алика. С Аликом, теперь известным учёным и создателем какой-то новой диагностической методики в медицине, мы вспомнили детство, московскую школу, войну, перебросились шутками о том, как сильно истрепалось наше поколение за последние годы и какая непонятная растёт молодёжь (у него дочь, у меня сын)… В конце разговора Алик, старавшийся казаться непринуждённо весёлым, но как будто измученный не отступающей мыслью, спросил:

— Ты помнишь Тамару? Маленькую такую… Она жила у вас на квартире в сорок первом…

— Конечно, помню. Мы с ней даже переписывались. Наверное, сейчас звезда мировой величины…

— Да, то есть, нет… Тамара умерла десять лет назад. От менингита. У меня на руках  — я был её лечащим врачом. Она ушла совсем молодой… Диагноз в начале не смогли правильно определить. Она мучилась два дня, муж не отходил от неё  — я больше не встречал такой любви. Медицина была бессильна… За что? Почему судьба так несправедлива? После её смерти я готов был возненавидеть свою профессию…

Алик произносил эти страшные слова ровным, глухим голосом, но от его тона становилось жутко. Я не знала, что ему сказать. Мы расстались, не прощаясь…

Этим эпизодом, наверное, следовало бы завершить мой рассказ, если бы не памятный фортепианный концерт, который я посетила в прошлом году. В Казанской филармонии гастролировал пианист с мировым именем, ученик Нейгауза, с восторгом принятый в Лондоне, Париже, Нью-Йорке. В программе значились Шопен и Рахманинов. Я сидела в третьем ряду, получив возможность не только внимать гармонически совершенной мелодике мазурок, полонезов и прелюдий, но и наблюдать за неповторимой манерой исполнения маэстро, видеть его изысканные черты лица, благородную седину и невероятно изящные руки с длинными пальцами. Во всём чувствовалась эстетика советской фортепианной школы! На бис пианист исполнял… Вторую рапсодию Листа. Лицо его преобразилось, глаза пылали юношеским огнём, как у смуглого, худенького паренька, которого сорок лет назад Тамара представляла мне. Он и был тем пареньком, через десятилетия созвучиями Листа признававшимся в любви своей единственной, через десятилетия пронесшим свежесть по-весеннему светлого чувства. Но в музыкальной палитре созвучий появилась новая краска. Чем бы она ни была: скорбью утраты, зрелой мудростью, смирением перед неизбежным концом, но благодаря ей рапсодия приобрела прежде неизвестный мне драматизм, всё сильнее пронзавший сердце. Преобразилась и я… Друг за другом следовали торжественные финальные аккорды и, может быть, они знаменовали, что и моя весна не исчезла бесследно, потому что её тоже согревало лучистое сердце Тамары…

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz