Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 8 (ноябрь 2009)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Критика

 

Мария ЗНОБИЩЕВА

 

МУЗЫКА ЖИЗНИ

 

О поэзии Александра Макарова

 

Современная литература Тамбовского края развивается стремительно и активно. В одном только Тамбовском отделении Союза писателей России за последнее время вышел целый ряд стихотворных сборников. Вот лишь некоторые из них: «Тамбовский писатель-2009. Том 1. Поэзия», «В ожидании чуда» Валерия Маркова, «Тень судьбы» Валерия Хворова, «Избранное» Марины Гусевой, «Дерзаю воспевати» Лидии Перцевой, «Благая весть» Валентины Дорожкиной, «Судный час» Ивана Акулова….

Поэтическая палитра разнообразна, однако всех авторов объединяет поиск правды и света, утверждение красоты, не зависящей от капризов времени. Одним же из первых хранителей добра, художником земли и пахарем слова в тамбовской литературе, без сомнения, остаётся Александр Макаров.

Человек рождается на свет и — учится ходить; поэт — учится петь. Это потом читатель легко узнаёт его по свойственной ему одному лирической походке (ширине и твёрдости шагов, их ритму, похожести или непохожести на полёт). Первые же шаги совершаются всегда в тишине. Их растворяют в себе всепоглощающее родные просторы, волглая хмарь осеннего неба, туманы безвременья.

Поэт — соучастник мировой гармонии или всемирного хаоса. Смотря по тому, какую роль отводит ему его эпоха. Поэт — это прежде всего слушатель, и только потом — творец. Таков Александр Макаров, чутким ухом русского богатыря приникший к родной земле. В стихотворении «Слушаю» среди звуков Вселенной им особенно отчётливо выписаны «…шёпот, скрипы, жужжанье, стон. / Хмурых деревьев ропот, хриплые крики ворон». Далее звучит органичное продолжение этой музыки: «Слушаю тело. Звуки взяты взаймы у земли».

Поэт Александр Макаров — гражданин Земли, песня которого сродни воде и воздуху, солнцу и небу — всему тому, что естественно и любовно окружает нас с рожденья. Строки Александра Макарова о родной земле, людях, населяющих её, об уязвимости человеческого бытия и его радостной неповторимости, о космосе собственной души — хорошо известны не только тамбовскому читателю. Имя поэта неслучайно вписано в Антологию русской поэзии XX века наряду с именами его великих предшественников и современников.

Последняя по времени издания поэтическая книга Александра Макарова «Музыка жизни» (2006 г.) ещё раз и с трагической отчётливостью определила принадлежность поэта к русскому пространству, его тревогам и дорогам. Даже на уровне структуры и композиции сборника видно: слушатель и созидатель, в хоре разрозненных голосов, жалоб и криков, поэт слышит именно музыку. Её звучание определяется пространством жизни: Далью, Воздухом, Водой, Солнцем, Камнем, лежащим на Земле. Одноимённые названия носят разделы книги. Последний из них, озаглавленный «Колесо», содержит в себе идею времени и движения.

Пространство задано изначально, его очертания зримы и узнаваемы: «как прежде живу на равнине Среднерусской, / У неё на ладони судьба моя вся»; «Но я помню — мы жили на Русской равнине, / Там, где даль искони изначально светла. / Где теперь никого не осталось в помине. / Бесконечная жизнь безвозвратно ушла»; «Я крепко к груди прижимаю холмы — их много на Русской равнине». Это пространство изменчиво, оно зависит от времени и законов памяти. Всякая переходность («Берег», «В преддверье», «Меняется страна», «Марфуня уезжает из деревни» и другие) имеет отрицательную семантику: по неизбежному закону деградации, помноженному на ментальную особенность русских любить и жалеть то, что осталось позади, всё лучшее остаётся в прошлом: «Пепелища печальный запах / Надо мной, подо мной, во мне…». Идеальным сегодня оказывается, напротив, место стабильности и покоя: степь, январское звёздное небо, «Это вечное», и, как ни парадоксально, Погост.

Книгу открывает стихотворение «Древнерусская быль». Задавая координаты собственной поэтической вселенной, декларируя (хотя, применительно к Александру Макарову, это слово не совсем корректно) свою лирическую правду, поэт говорит:

Уважаю слова. Но пустые слова меня ранят.

Сквозь дожди и века — всё слова да слова.

Я хочу, чтобы всяк не словами, а делом был занят,

Например, как земля, муравей иль трава.

 

«Как земля, муравей иль трава», рождая и рождаясь, пробивается на свет слово. Из этой вечной оппозиции «Слово — слова» вытекает очевидная для автора жизненная необходимость дела, сокровенного молчания при невозможности сказать то единственное, чему ещё не пришла пора:

Я хочу помолчать, на себя и на дождь обижаясь,

Без обид на судьбу, жить, как совесть велит…

 

Жить по совести и обижаясь лишь на себя — почти геройство. Тем более, когда вокруг и внутри «бесконечная грязь», «бесконечное чувство сиротства», стоящее на грани банкротства хозяйство, потерянная связь с землёй. Продолжая лермонтовские и есенинские традиции моделирования пространства, собственное место в мире распятый простором поэт определяет так:

Так хочется мне под крылом журавля

Ладонями — в чистые реки,

Ногами — в леса, головою — в поля,

И так бы остаться навеки…

 

Далее, по нотам, складывается мелодия Времени и Дали. Стихотворение «Господи! Неужто это мы…», молитвенное по жанру, и бунтарское — по сути, подводит итог целой эпохи, ища причину духовной девальвации.

«Двадцатый век», пролетевший мимо, «как одна минута» есть мера зла, определённая в наказание грешникам быстрота восприятия времени. Мотив доводящей до слёз грусти сливается с лейтмотивом потери: «потерял опору человек». Потеря же ощущается автором как потерянность, причина её видится ему не столько в самом человеке («будто нет ума у нас и рук»), сколько вовне: «…будто бы невидимый паук / Сетью зла опутал» и — в конце стихотворения — непосредственно: «Неужели Ты не видишь нас, / Неужель не слышишь…».

Следующее за ним стихотворение «Крик» продолжает тему одиночества и неуслышашюсти: «Я кричал: спасите!.. Но горло моё пересохло, / И меня не услышали ни птица, ни зверь».

Время как таковое воспринимается негативно:

Лежат, кольцо к кольцу, года внутри ствола.

Они хранят в себе прошедшие слова,

Которые из нас бесцеремонно выжал

Двадцатый век — ему ни славы, ни любви.

 

Время — это враг, и единственная возможность побороть его — вернуться к воспоминаниям. Однако все они вписываются в настоящее лишь только сном, миражом:

 

В пустом, уставшем море, возле края света,

В стеклянном воздухе возник простой пейзаж.

И первое, о чём подумал я, что это

Галлюцинация, но это был мираж.

 

Краснели яблоки, «сорвите нас!» — кричали.

Сидели на ветвях русалки и дрозды.

Фантасмагория, — подумал я в начале,

Но это был мираж — дыхание звезды.

 

Увидел я отца, похожего на Бога,

Родимое село и низкий домик наш.

Заросшая тропа, я звал её дорогой,

Бежала к городу… Всё это был мираж.

 

Движенье воздуха и света преломленье,

Меняющийся мир и близкий, и чужой.

Где неизменен страх и чувство удивленья,

Где грустно от всего, что любишь всей душой.

 

Мотив русской грусти тесно связан здесь с концепцией любви-жалости, любви-сожалении, любви-воспоминании. Жизни — «та» и «эта» — скроены воедино грубым швом перемен, шрамом на сердце, разломом Судьбы: «В той жизни я летал, пускай — во сне, / Душа смеялась, радуясь весне / И свету», «А в этой жизни — будто нет весла. / Речонка пересохла. Заросла / Дорога… Душа молчит…» Вчера и сегодня в сознании автора двуглаво спаяны, но головы, словно на державном гербе, направлены в противоположные стороны. Антитеза становится у Александра Макарова основным законом лирического движения.

Страшные метаморфозы времени вписаны в контекст национальной литературной традиции («Я увидел вчера: по равнине в седом полумраке / Мчался розовый конь, а в седле русый парень сидел / А сегодня, куда ни посмотришь, повсюду собаки…»), христианской символики («В небесах вороньё, впрочем, это теперь херувимы»), отечественной истории («Города и деревни война превращала в руины. / А сейчас нет войны — всё разбито, и мы не у дел». Дополнение и подведение итога, звучащее эпифорой «Впрочем, я рассказать не об этом сегодня хотел», и заключительное — «Не сказал я того, что сказать я сегодня хотел» — в очередной раз подчёркивают трудность и почти невозможность нахождения настоящих и стоящих слов об эпохе, на телевизионном полотне которой живут «… наркоманы, убийцы и воры, / Крики ужаса, взрывы, фрагменты деревьев и тел».

Слова меняются не просто так: отражая поставленную под сомнение действительность, они обесцвечиваются и обессмысливаются. В обращенном к хозяевам и героям нашего времени стихотворении «Ну, что же, вот и стали вы господами…», перечисляя творимые «господами» беззакония, поэт говорит: «…и мою Родину называете “Эта страна”…» Живя в безымянной стране легко потерять и собственное имя. Не случайно в одном из стихотворений нарицательно и порицательно проскальзывают «ваньки» и «митьки»; не случайно зарастает тропа, называемая прежде дорогой; не случайно вместо праздника нас ожидает тризна; не случайно забываются имена рек и деревень. А ведь «Имена деревень на Руси почти все человечье, / И выходит — такая ж душа».

В стихотворении «Меняется страна — и хорошо и плохо…» анафорически намечен «перечень» сегодняшних утрат: «меняется длина и амплитуда вздоха», «меняется земля», «меняются слова», а вместе с ними — люди, обычаи, весь уклад жизни. Но константой по-прежнему остаётся душа: «Меняющийся мир проходит через душу, / Одну её ничто не может изменить».

В семантическое поле понятия «возвращение» вписаны печаль, жалость, свет, шёпот, полутон, гул пустоты в доме, в саду, в сердце. Возвращение видится поэту приходом или переходом в заповедную и нездешнюю страну:

Свет шёл от земли, где ни разу я не был,

Где жили, не зная меня,

От чистого сердца, от синего неба,

От давнего тёплого дня.

 

В этой стране его не знают, не знали и, может быть, не узнают, но: «Я не могу отвернуться от света, / И к свету назад я иду». Время, обернувшееся вспять, меняет координаты и векторы художественной системы: по вертикали движение к свету традиционно, и это — устремление вверх (по Александру Макарову, «к звезде»), но по горизонтали оно направлено назад. Однако свет исходит и «от земли», и «от взгляда», и «от любви», а кровь из-под бинтов — «всё тот же свет по сути». Все эти понятия и составляют одну из ипостасей понятия «русская душа».

Именно душа с её незыблемыми идеалами, почти не находящими своего воплощения в сегодняшнем дне, противопоставлена эфемерности жизни, в которой — «…Мысли — одежды. Слово — дом из песка. / В сердце надежда наподобье ростка», «луч солнца корчится один в безмерной тьме», а человек должен выживать и выплывать, но не жить и не плыть. «Накапливаю свет. Словесное зерно / Толку в своей душе, как в некой вечной ступе…» — такова работа души поэта.

Другая возможность спасения кроется именно в подобной работе,  любом активном действии, исполненном простого и вечного смысла:

Счастливый тот, кто носит воду,

Кто варит кашу на воде,

Кто пашет клин, кто пишет оду

В эпоху нашу о труде.

 

Космос, который «жив трудом зерна», предстаёт поэту как сгусток энергий «души и мысли», мир, где каждый обременён и в то же время награждён посильной ношей:

Мы все несём — кто крошку хлеба,

Кто крест, кто камень,

А кто — небо.

 

Пока века нас не сотрут. Так интерпретируется тема «народа-богоносца» в стихотворении «Похвала труду». Символ веры и русский Бог — это не только высшее бытие с его небом и крестом, но и атрибуты земного: то, на чём стоит и чем питает себя человек: камень, хлеб, вода.

«Портной бушлаты шил, а плотник шил гробы», — такова картина полурабского существования ремесленника. В шаркающей походке строки как будто слышатся и шёпот мастеровых, и однотонный шум инструмента, и шелест грубой материи. Но, озарённая идеей всеобщего подчинения высшему закону и внутренней свободой от условностей, есть иная работ — работа духа: «Я делаю Судьбой порученное дело: / Гремя цепями дней, гребу, гребу веслом».

В расположенных на одном развороте книги стихотворениях «Гробовщик» и «Просыпаюсь. Пора на работу…» раскрывается диалектика образа-мотива работы. Негативное восприятие не приносящего радости, обусловленного необходимостью жизни и смерти труда, перерастает в осознание усталости: «Я делать устаю кресты, / Я устаю копать могилы». Скорбный труд гробовщика из стройцеха мотивно близок теме социального рабства, невозможности противостояния законам общества и природы. Ему противопоставлена радостная работа человеческого сердца, которому не пройти «…мимо грустного, мимо / Распечали чужой»: «Может, выручить надо кого-то, / Дать любви и добра. / Помогать — это тоже работа. / На работу пора».

Ремесло поэта соотносится с мастерством плотника, строителя, пекаря: «Молот ты опускаешь, лиру ты поднимаешь. / Что для тебя важнее — знать не хочешь, не знаешь»; «Строил, руки молчали, душа твоя пела».

Поэзия Александра Макарова ориентирована на Восток, ей в высшей степени свойственна философия частицы (цветка, звена, камня, дерева): «Я только звено в цепи мирозданья, / Но мирозданье ничто без меня»; «Я — поздний цветок, я — цветок полевой»; «Когда-нибудь я стану ветром»; «…Я эпиграф, / Штрих большого полотна»; «Отголосок… или радости колосьев, / Или ярости мечей»; «… зерном я положен / В тёмную землю Отчизны».

И я верю древней тотемной верою

В то, что однажды я весь уйду

В тихую вербу, а над вербою

В синее небо, в белую звезду…

 

Движение частицы не хаотично, она твёрдо знает своё место и назначение во Вселенной: «Найди своё место в пустыне и в райском саду. / Меси своё тесто, с собою и с миром в ладу». Зерно рождается, чтобы «…смертью доказывать… неиссякаемость жизни», жаворонок — висящий на нитке «колокольчик» — чтобы рассыпать по сердцам и сёлам «звоны солнца», цветок — «ждать своего урожая». Только человек, оторвавшийся от земли, теряет свою цель и смысл.

Однако минорная музыка времени в поэзии тамбовского автора ещё отчётливее оттеняет вечно живую музыку жизни: разговор деревьев в «берёзовом соборе», игру ветра на серебряных струнах их ветвей, «живое чудо» текущего над миром света, «воздух сказа», «сонного ландыша», мышиного писка, петушиного пения.

Эпоха сомнений и разочарований меняет имена и лики, предаёт свои же собственные святыни. Забвению людьми себя самих противостоят лишь «память земли» и Космос, вбирающий в своё молчанье и трели соловья, и скрипы ржавой жести, и деление жизненных часов.

Александр Макаров — не демагог и не проповедник. Его герой сомневается и задаётся вопросами, пытаясь сделать почти невозможное: обрести, вспомнить или «услышать» правду об этом мире. Эту правду знают небо и земля, колыханье воздуха, течение воды, бесконечность дороги, её знают птица, рыба и зверь — друзья по принадлежности к живому, но не человек, потерявшийся или потерянный где-то в дали перепаханного русского простора. Из вопросов и ответов рождается музыка жизни, то замирающая и как будто теряющая сознанье, то спокойная, словно ток крови по жилам или сока по древесному стволу, то несущаяся к надмирной Красоте.

Стихотворным завершением последнего раздела сборника становятся строки поэта о дороге, далях, солнечном лучике на грязной стене сарая, объединённые темой надежды:

Под стонами круч и под всхлипами ветра

Проходят минута и год.

Кого-нибудь спросишь — не слышишь ответа,

Но чувствуешь: кто-то идёт.

 

Трагедия музыки, которую никто не услышит, перестаёт существовать, потому что тончайшим слухом сердца поэт предчувствует приход нового слушателя и музыканта, хорошего человека, научившегося петь и ходить по земле.

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz