Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 8 (ноябрь 2009)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

 

Проза

 

Анатолий ЛОБОЦКИЙ

 

 

ЧЕЛОВЕК ИЗ МИНИСТЕРСТВА

 

 

Рассказ

 

О скором приезде человека из Минкультуры России я узнал от Клавдии Владимировны, инспектора по кадрам. Она с трудом приоткрыла нашу тяжёлую, в три человеческих роста, дверь, оглядела поверх очков комнату, где, кроме меня, располагались три методиста и, увидев посетителей, медленно затворила её. В течение получаса это повторилось дважды, и сигнал мною был принят.

Облисполком размещался в дореволюционном присутственном здании. Широкая лестница вела из хмурого вестибюля в светлые паркетные коридоры второго и третьего этажей, куда выходили двери кабинетов, приёмных и канцелярий. О, эти огромные помещения с высоченными потолками! Там когда-то скрипели перьями за столами или сновали взад-вперёд люди в потёртых вицмундирах с картонными папками подмышками. Какой малостью, думаю, ощущал там себя даже купец или небогатый дворянин, переступив порог комнаты поистине вокзального простора.

Советская власть, чтобы разместить все свои управления, отделы, подотделы, секторы, группы, комиссии и подкомиссии, вынуждена была разрезать на части великолепный присутственный пирог и возвести множество перегородок. Получились разной величины, но одинаково уходящие в неведомую высь кабинеты и комнаты, у многих из которых одна новая стена, дощатая и шаткая, была снабжена дверью.

В такую дверь и постучал я деликатно костяшками пальцев в ответ на знаки Клавдии Владимировны. Английский замок, проскрежетав, впустил меня и тут же защёлкнулся.

— Садитесь, — бесцветным голосом предложила хозяйка комнатушки, слабо освещённой амбразурой доставшейся ей части окна.

Здесь надо пояснить ситуацию, которая для тех времен была обычной. Должность моя именовалась так: «начальник отдела культурно-просветительной работы — заместитель начальника управления культуры». Следовательно, по положению ваш покорный слуга был вторым человеком в департаменте, а Клавдия Владимировна входила в число восьми или десяти инспекторов. Но в те годы кадровик, который, как правило, заведовал секретной частью, обладал особым положением и весом.

Я устроился на стуле в неудобной позе сбоку письменного стола, подобрав ноги и подтянув плечи, чтобы меньше занимать места в секретной каморке, и весь обратился в слух.

Клавдия Владимировна, которую мы за глаза называли Надеждой Константиновной, — и она действительно напоминала Крупскую 20-х годов, — не торопилась. Некоторое время, склонившись над столом, перекладывала с места на место бумаги… Наконец, глядя вниз и в сторону, будто отыскивая на полу уроненную копейку, кашлянула и сказала вполголоса:

— Считаю необходимым проинформировать… Кха! Вам Леонид Семёнович ещё не говорил? К нам едет инспектор Министерства культуры.

Предупреждая вопрос, тут же добавила:

— По вашему ведомству.

Мое ведомство — клубы, Дома культуры, библиотеки, музеи. Ну и художественная самодеятельность во всём её многообразии с Домом народного творчества во главе.

Жаль, что дальнейшую нашу с Клавдией Владимировной пантомиму никто не видел и не оценил. Заместитель начальника благодарно приложил ладони к сердцу. Секретная часть, бросив взгляд поверх очков, медленно покачала головой. Он встал почти по стойке «смирно» и развёл руки, насколько позволяли выдвижные ящики с биографическими данными и массивный сейф, сиявший в полутьме поворотной, похожей на пестик ручкой. Смысл мимической сцены был такой: «Очень, очень признателен за сообщение». — «Вообще-то я не должна была говорить вам об инспекторе, этого мне — кха! — никто не поручал…» — «Что вы, Клавдия Владимировна, как можно! Конечно же, никому и никогда — ни словечка. Благодарю за доброе отношение».

Возвратившись к себе, принялся обдумывать ситуацию, но вскоре оставил это занятие. К тому времени я уже поднаторел в своём заместительстве и проверки из Министерства не очень-то опасался. Впрочем, там могло быть и какое-то неприятное для нас спецзадание, скажем, по жалобе. А так — что увидит у нас инспектор? То же, что и на просторах всего Центра России: неухоженные саманные или бревенчатые клубы, где то и дело меняются работники; вполне сносные библиотеки с достаточным книжным фондом и неплохими кадрами. В одном месте дела идут хорошо, в другом — хуже, а где-то и вовсе плохо, клуб на замке… Нам, управленцам, не человека из Министерства надо бояться, нет! Он приедет и уедет, а всё как было — так и останется. Опасаться следует, чтобы один из 688 клубов вдруг не рухнул от ветхости, такое прогремит на всю губернию. Но даже не здесь, как говаривали в старину, главная причина. Человеческие жертвы — вот настоящая беда!

Начальник управления пригласил к себе через секретаршу только во второй половине дня. Природа сконструировала Леонида Семёновича на особый манер: роста он был небольшого, руки и ноги имел мальчуковые, а вот лицо, высокий с залысинами лоб, да и вся голова смотрелись непропорционально крупными. Но всё это обнаруживалось, когда шеф мой надумывал пройтись по кабинету; в кресле же он выглядел внушительно и был вполне пропорционален своему массивному столу.

— К нам едет ревизор, — произнёс со страдальческой улыбкой Леонид Семёнович, и было непонятно — вызвана она огорчением от звонка из столицы или очередным приступом холецистита.

Я молча и очень внимательно смотрел на начальство.

— По вашей епархии! — продолжал он; в голосе переливалась красками сложная смесь чувств: от некоторого облегчения до едва обозначенного злорадства.

— Характер задания?

— Говорит, общее знакомство с положением дел.

На этот раз интонация походила на слышанную однажды от пожилой ревнивицы; о муже своём, крепком ещё старике, отзывалась так: «Говорит в церковь пошёл, а там кто его знает… На прошлой неделе тоже, вроде из храма возвратился, а на рубахе капля красная. От бычков в томате».

Мне это «общее знакомство» совсем не понравилось, загадки нам ни к чему.

— Подготовить для вас какие-то материалы?

Леонид Семёнович приложил к губам сложенный в дудку кулачок, но не кашлянул, как собирался, а сказал в него со значительной гулкостью:

— Мне поручено выступить на сессии облсовета. Займитесь гостем сами, — и чтобы не осталось малейшей неясности, добавил: — Возьмите его полностью на себя.

Это означало, что сам начальник управления даст человеку из Министерства две короткие аудиенции — по прибытии и перед возвращением в Москву.

Гость наш, Владлен Игнатьевич Крестьянинов, оказался высоким костлявым человеком лет сорока двух с жёлтым лицом и гипнотическим взглядом следователя прокуратуры. Одет в голубую тенниску с красным галстуком, светлые брюки; серый пиджак перекинут через руку. Всё вместе, если прибавить ещё льняные с легкой проседью волосы и стальные коронки зубов, делало его похожим на тренера провинциальной футбольной команды или её администратора.

Весь путь наш по коридорам власти — от кабинета начальника до моей дореволюционной двери — он прошёл в глубоком молчании. Переступив порог нашей густонаселённой комнаты, окинул всё скептическим взором и, ставя на стол портфель, веско заметил:

— Надо понимать, начальник управления не желает заниматься вплотную ответственным сотрудником Министерства культуры и сбагрил меня вам. Очень интересно! Весьма!

Усадив гостя за свой стол, я извинился и направился договариваться о транспорте для поездки по районам. Толкнув плечом дверь, оглянулся. Крестьянинов сидел боком к столу и глядел в окно, где кроме неба да части стены соседнего здания, ничего видно не было — линялое от жары июльское небо в хлопковых облачках и глухая, угнетающая своим равнодушием, кирпичная стена. Человек из Министерства в этот момент сильно кого-то мне напоминал: поза обиженного на весь белый свет, взор, устремлённый в никуда…

Договорился о легковом «газике», проводил инспектора в гостиницу и на пути домой вспомнил: Владлен Игнатьевич у окна был точной копией моего предшественника на ныне занимаемом ответственном посту — Жмаева. В недавнем прошлом работник обкома комсомола, он очень переживал, что оттуда направили его служить не по партийной, а по советской линии, да ещё в культуру. Однажды, в разговоре по телефону он задушенным голосом бросил фразу: «Ну как, как ты не можешь понять?! Меня морально расстреляли!!» Мне тогда даже страшно сделалось; но, заканчивая разговор, Жмаев сказал собеседнику, наверное, уезжавшему куда-то: «Ну ехай, ехай», — и мне стало смешно.

Шёл — как бы не ошибиться — 1963 год от Рождества Христова, всеобщая, тянувшаяся со времен войны бедность постепенно отступала. Вот взять бы мне тогда в портфель бутылку коньяка, пакет с конфетами и пирожными и прийти вечером в гостиничный номер к столичному коллеге. Просто так — посидеть, поболтать, послушать московские новости, спросить о двух моих однокашниках по институту, служивших в Министерстве. А заодно исподволь узнать, с какой такой миссией прибыл Крестьянинов в нашу область, настолько среднюю по всем делам и показателям, что сюда из центра редко кто заглядывал; цековские и министерские комиссии и бригады посещали другие регионы — либо обобщали передовой опыт, либо вскрывали вопиющие недостатки. А с середняков — какой спрос?

Но не пошёл в тот вечер к Крестьянинову, по молодости не решился. Подумал — не нарваться бы на афронт со стороны обиженного Владлена; вдруг он, узрев содержимое портфеля, криво усмехнётся и скажет что-либо вроде: «Та-ак! Задобрить решили? Не выйдет! Я вообще спиртное не употребляю, а в служебных командировках — тем более»… Или по-иному как-нибудь, но в том же духе.

Эх, попадись он мне пару лет спустя, размышляю сейчас, делая эти записи. Отвёз бы проверяющего в село, где председатель колхоза хороший мой знакомый, день продержал в клубе и библиотеке, а к вечеру местные хозяева уже приглашают нас на рыбалку. Отказаться, значит обидеть людей. В кои-то веки, говорят, из столицы к нам гость пожаловал, и российскую природу ему не показать? Это ж не банкет какой-нибудь, а речка, да костерок на бережку, да закат в полнеба, какого в Москве не бывает, да воздух — такого в городе ни за какие деньги не купишь… Кстати, секретарь райкома по идеологии товарищ Кузмичов Василь Васильич обещался к ухе подъехать, он в соседнем совхозе на партсобрании с докладом выступает — о выполнении указаний, изложенных в Памятной записке Никиты Сергеевича Хрущёва…

После этих слов гостю начинает казаться, что не принять предложение будет шагом весьма ошибочным, вроде бы даже каким-то образом расходящимся с линией партии и содержанием Памятной записки.

И пошло-поехало! Ночь, звезды, прохлада близкой реки, бульканье и аромат, идущие из «гостевого» котла с ухой, разостланный брезент, и на нём огромный кусок холодной говядины, сваренные вкрутую яйца и нарезанное сало, ну и там помидорчики, огурчики, лучок — всё свежее, простое, полезное, заметьте себе, не куп-
ленное, своё. Колхозное, то есть. Но самое естественное и даже целебное находится в алюминиевой канистре, не автомобильной, конечно, но и не игрушечной — средней. Туда налит спирт производства местного завода — предприятия передового, имеющего отличные трудовые традиции, а главное, дореволюционную ещё так называемую медную аппаратуру, дающую спиртец высочайшей очистки.

«Но его же, наверное, надо разводить?» — интересуется гость. Это кто как любит, поясняют окружающие, правил тут нет. Вот берём рюмку чистого спирта, рядом ставим кружку с родниковой водой; подносим рюмку ко рту, выдыхаем воздух — ха! — и в это самое безвоздушное пространство вливаем спирт. Глоток, и тут же вслед ему холодную родниковую, а после неё уже можно и вздохнуть.

Как интересно! Человек из Министерства хочет сам попробовать. Желание гостя — закон для хозяев. И вот уже процедура состоялась, гость набрасывается на закуску. Он возбуждён, доволен собой, он хочет о чём-то рассказать. И рассказывает смешной и забавный случай.

Поспела уха, заполняющая окрестности укропным ароматом. Под неё не выпить — тяжкий грех. Гость снова просит налить ему спирта и придвинуть кружку с ключевой водой; он, оказывается, даже не знает, как будет у себя дома пить водку, настолько это невкусно, вот спирт — совершенно другое дело… Все заинтересованно смотрят на него. Ну? Ха! Ап! Отлично, просто здорово! А уха-то, уха — гость никогда такой не едал; он хочет рассказать историю, одну очень интересную историю — такую смешную историю из своей жизни, тоже связанную с выпивкой. Но уха-то, а? До чего же удобно её есть именно деревянной ложкой, что ни говори, пращуры наши знали в этом толк… История? Какая история? Хотел рассказать смешную историю про выпивку? Возможно. Но — забыл! Может человек забыть? Мо-о-жет! А выпить он может? О-бя-зан! Только — чур — новым способом. Где рюмка, кружка?.. Ага… Итак, гах, уй, ап!..

И придёт в себя проверяющий лишь в поезде Тамбов–Москва. А прояснение ума наступит после того, как вместе с хозяевами выпьет в купе «на посошок».

Мне почему-то вспомнился один такой очень хороший командировочный, который замедленно, но довольно точно, словно в сом-
намбулическом трансе, прошёл по платформе, занял место в купе, некоторое время — пока мы устраивали его вещи — сидел молча, ухватившись обеими руками за край нижней полки, а затем спросил на полном серьёзе:

— Ребята, а куда я еду?

В этот момент кто-то утвердил на столике бутылку, щелкнул по ней ногтем, — дескать, сюда! Все было правильно: человек ехал в Москву, а в бутылке искрилась водка «Столичная». Выпив «на посошок», он полностью пришёл в себя и всё понял.

Представляю себе — вот состав уже покачивается на стрелках, колёса начинают скороговоркой повторять одну и ту же фразу, наш недавний гость сразу засыпает, натянув на уши шляпу и не сняв пиджак… А провожающие, покинув платформу, ещё некоторое время покурят в привокзальном скверике, посудачат о том, что проверяющий вполне достойный человек — не куражился, не блевал (а это значит весьма много, кто понимает); когда требовал организм, засыпал, или справлял нужду, или выпивал и закусывал — одно из трёх. И нисколько не мешал людям свободно поговорить о превратностях сельского хозяйства, политике на уездном уровне, посудачить о губернском руководстве и промыть косточки своему, районному начальству, слегка поспорить по делам международным, но и по ним, всё же, прийти к согласию. Спасибо человеку из Министерства! Это благодаря ему предколхоза и заведующий райотделом культуры не маялись от скуки и не боролись со сном на очередном собрании актива, заседании или совещании, которые в период между севом и уборкой трав, в пору относительного затишья на полях, проводятся чуть ли не каждый день если не обкомом партии, так райкомом, а не райкомом, то уж низовой парторганизацией по разнарядке райкома — всенепременно. Кто-то большой, зоркий и властный строго следит, чтобы партиец, упаси Бог, не провёл вечер в кругу семьи, не пообщался с детьми или, ещё, чего доброго, не сходил с женой в театр, кино. Или не стал думать на посторонние темы вне рамок политического и экономического просвещения. Особо опасна тяга к зауми философского характера — вот где мутный исток умничания и внутреннего несогласия с непреложными выводами коллективного разума партии и её заведомо научной линией. Точнее сказать, глубоко научной.

Спасибо человеку из Министерства! Благодаря ему люди отдохнули, отвели душу, попьянствовали на вполне законном основании. Вы, конечно, понимаете, уважаемые читатели, что место, где развели костерок, все детали встречи с гостем на природе были известны секретарю райкома по идеологии (министерство-то иделогическое!) и зампредрайисполкома, ведающему культурой, и кое-что даже было подсказано этими старшими по должности и опытными людьми. А как же иначе, не в капиталистическом хаосе живём, во всём должен быть порядок!

Да, так, пожалуй, всё бы и происходило несколько лет спустя, но тогда дело обернулось по-иному.

* * *

 Окна гостиничного номера выходили во двор, на запад; в комнате этим ранним утром было сумеречно, пришлось включить люстрочку. Но главный свет исходил не от неё, а от В. И. Крестьянинова, сновавшего по комнате, уходившего в ванную и появлявшегося оттуда с полотенцем на шее. Да, лицо гостя, помимо его воли, источало радость с примесью коварства. Он явно что-то задумал — я внутренне подобрался.

— В какой район, вы сказали, поедем? — мимоходом поинтересовался Владлен. — Кирсановский? А в его пределах есть бывшие, ликвидированные в порядке укрупнения районы?

— Даже несколько. Например, Граждановский, Гавриловский, да и Умётский тоже…

— Вот в Умёт и поедем.

— Но нас ждут в Кирсанове, — заволновался я.

В ответ — стальная улыбка мудрости и знания жизни, хищный блеск глаз:

— Мы и там побываем. Обязательно!

Всем видом своим Крестьянинов демонстрирует опытность и понимание сути проблемы: никакие «потемкинские деревни» с ним не пройдут, не на того напали! Пытаться возить его по лучшим клубам и библиотекам, объезжая стороной худшие, бесполезно, инспектор Министерства знает жизнь и втирать себе очки не позволит!

Ну и хрен с ним, поедем в Умёт, успокаиваю себя. Клубы и библиотеки есть всюду. Только где ночевать будем, чем питаться — неизвестно. В Кирсанове заботу об этом взяла на себя заведующая отделом культуры; теперь, бедная, станет там икру метать: куда делись визитёры из двух столиц — всесоюзной и губернской, не попали бы в аварию…

Вспомнились слова начальника моего, Леонида Семёновича, избегавшего сельских командировок: «В деревне ночевать — надобно иметь мужество».

* * *

 Вскоре наш «газик» бойко бежал по пустоватому в этот ранний час шоссе, утренняя прохлада проникала сквозь щели кабины, забиралась под одежду и тревожно будоражила. Владлен Крестьянинов сурово и непреклонно восседал на переднем сиденье; шофёр, Фёдор Федотыч, человек весьма разговорчивый, пока помалкивал, присматривался к новому лицу; я разместился посредине заднего сиденья с некоторым наклоном вперёд — готовый прокомментировать то, что следует, или ответить на любой вопрос. Не подхалимничал перед приезжим, нет, просто демонстрировал почтение моей конторы к его конторе. Однако Владлен Игнатьевич ни о чём не спрашивал. «Но Гарри был суров и молчалив, он знал, что ему Мери изменила»… — зазвучали в голове слова популярной тогда песенки. «Молчит — нам же легче», — подумал я и со вздохом облегчения откинулся на спинку сиденья.

Вскоре выяснилось, хуже всех общее молчание переносит Фёдор Федотыч. Мало того, что внезапно маршрут изменили, чего водители терпеть не могут, так ещё в молчанку играют; надо с этим кончать. И, окликнув меня, принялся рассказывать о случае, происшедшем недавно, буквально на днях. Знакомый шофёр вёз из командировки начальство; ладно, едут они, хозяин молчит, занятый руководящими мыслями, мотор гудит, навевая сон, дорога уходит под колёса, даже окрестности одинаковые — поля и поля. Короче говоря, человек за баранкой задремал, машина ухнула в кювет, выпрыгнула оттуда и свалилась в вымоину…

— Чудом живы остались! — так закончил свой весёлый рассказ наш шофёр.

Крестьянинов заёрзал, заоглядывался и, наконец, вступил в разговор — о чём-то спрашивал, я коротко отвечал, а Фёдор Федотыч подхватывал суть ответа и расцвечивал её дополнениями, уточнениями и жизненными эпизодами, которые действительно были или, во всяком случае, вполне могли быть на самом деле. Постепенно общий наш разговор превратился в диалог шофёра с приезжим. Занятый своими мыслями, я воспринимал их беседу в странном, бессмысленном ритмическом и звуковом качестве. В ответ на тираду водителя гость откликнулся:

— Ту-ту? Ту-ту та-там!

— Ту-ту, ту-ту! Та-ра-рам, ти-ри-рим! Тири-тра-та-та там-там? Та-ра-рах ту-ту!

Многое, очень многое в жизни странно устроено, думалось мне под звуковое сопровождение беседы моих спутников. Вот я — человек сугубо городской, деревенской жизни не знал совсем, да и сейчас плохо её себе представляю. Но почему всё существо мое полнится неизбывного почтения к деревне, людям и делам её? Вроде, в голове глубокой занозой сидит броское Марксово определение по поводу идиотизма деревенской жизни… Но самых интересных, непохожих на других, людей я встречал именно там. И самых мудрых. Речь касается не образования, тут город впереди — в верхушечных знаниях, умении облечь банальную мысль в привлекательную упаковку, полноте всяческой информации, в большинстве своём никому не нужной. В чём тут дело? В естественной ли работе крестьян, дающих всем хлеб насущный, казалось бы — простейший продукт, а без него не обойтись… Или близости сельского человека полю — не футбольному; лесу — а не посаженному по линейке парку; озеру и речке — а не фонтану или бассейну. А может, в том, что крестьянин ещё видит и чувствует небо — необъятное, уходящее в бездонную высь и раскинувшееся окрест до окоёма…

Но у меня-то почему в крови, душе, сердце столь робкое, граничащее с восхищением, отношение к деревне? Неужели всё дело в генетике? В принципе, все мы, люди, из деревни, а я горожанин лишь во втором поколении — вот и растворилась она, матушка моя, во всей моей сущности — коли вдуматься, какое это счастье, истинный дар…

— В Кирсанове гостиница есть хорошая. Но и в деревне переночевать можно, это ничего, — врывается в моё сознание фраза Фёдора Федотыча.

— Можно ночевать, — эхом откликается Крестьянинов, таков стиль его участия в разговоре.

— Надо только кой-какой секрет знать.

— Знать секрет.

— Лёг ты, скажем, ночевать, укрылся, а оно тебя за ноги кусает. Это ничего, блоха, значит.

— Блоха!

— Но вот укусило подмышкой или на груди там, на спине; тут уж пальцами её, насекомую-то, следовает изловить и помять. И понюхать.

— Понюхать?!

— В том все и дело: завоняло меж пальцами, спи спокойно — клопы.

— Клопы!

— Да-а… А вот ежели пальцы не пахнут, а оно кусает, дело плохо.

— Плохо дело. А почему? — живо заинтересовался человек из Министерства.

— Вошь насекомая по тебе ходит, вот почему! — победно заключил диалог Фёдор Федотыч.

В кабине воцарилось сосредоточенное молчание.

* * *

В бывшем райцентре пришлось испытать тягостное чувство гостя, который свалился на хозяев, как снег на голову, спутал людям все планы, да ещё требует к себе повышенного внимания. Дом культуры оказался на замке, работники его, нам сказали, ездили по полям в составе агитбригады. К счастью, двери библиотеки были широко открыты…

Вскоре миловидная заведующая абонементом в отороченных мехом домашних тапочках, с цыганским платком на плечах, зардевшись от смущения, стала водить москвича по помещению и рассказывать о библиотеке. Мы с заведующей вышли на пустынную улицу и открыли военный совет. Выяснилось, что в этом селе оставлять гостя ни в коем случае нельзя; здесь смотреть нечего, разговаривать не с кем, ночевать негде, да и с питанием не всё ладно. В Кирсановский отдел культуры моя собеседница сообщит по телефону об изменениях в наших планах сразу же, как только мы скроемся из глаз. Но куда нам скрыться? Оказалось, ничего нельзя придумать лучше, как перебраться в село (условно назову его Синенькое). Большое село? Среднее. Хороший колхоз? Средний. Хороший клуб? Клуб там неважный и работник в нём новый, ничего не знает и не умеет. Но библиотека в Синеньком хорошая и работает там толковая женщина, Маргарита Карповна, она всё устроит. На месте ли она? Обязательно на месте, час как отъехала на грузовике со связками книг для своей библиотеки.

Возвратились в помещение и стали свидетелями, как Крестьянинов обхаживал милую женщину в цыганском платке; он топтался возле неё, заходя справа и слева, улыбался, как в песне поётся, «сверкая блеском стали», теснил к стеллажам, а вопросы, даже самые обыденные, задавал игривым голосом. Мы с заведующей библиотекой переглянулись: мужик он и есть мужик, будь то аптекарь, скотник или научный сотрудник Института земного равновесия.

Владлен не хотел уезжать; тыкал авторучкой в блокнот, доказывал, что остался невыясненным целый ряд вопросов. Но… «джип» наш уже набирал обороты, красавица в тапочках махала с крыльца белою рукою, а мой подопечный ответно раскланивался, да так, что чуть не вывалился в приоткрытую дверцу.

На наше великое счастье, Маргарита Карповна, потная и всклокоченная, устраивала в библиотеке поудобнее три связки книг, доставленных только что. Она сразу узнала меня, назвала по имени-отчеству, извинившись, скрылась за стеллажами и через минуту предстала аккуратно причёсанной, свежей и в новой кофточке. Вскоре мне пришлось убедиться, что Маргарита Карповна и на самом деле особа в высшей степени деловая.

Эта моложавая и приятная во всех отношениях женщина устроила нам форменный допрос, при этом, легко коснувшись рукава Крестьянинова, заметила, что спрашивает не из праздного любопытства, а для дела. Допрос показал: первое, мы проведём в Синеньком весь день и заночуем; второе, приезжий из Москвы хочет ознакомиться с работой клуба и библиотеки, а также желает вникнуть в дела колхозные. Мгновенно оценив полученную информацию, наша хозяйка, несомненно, сделала следующие выводы: гостей следует покормить обедом, ужином и, на следующее утро, — завтраком; устроить трёх мужчин на ночлег; ни в коем случае не дать встретиться инспектору из столицы с местным завклубом — выпивохой и бездельником, позору не оберёшься. И, наконец, свести гостя с колхозным агрономом, поскольку председатель, её муж, находился в Кирсанове — там одно за другим шли совещания и заседания партийного, советского и хозяйственного уровня.

Жившая по соседству уборщица — она работала на полставки в клубе и на тех же условиях — в библиотеке, как я понял, побежала к избе завклубом предупредить, чтобы сидел дома и не высовывался, и дальше — в дом председателя колхоза сказать бабушке, чтобы рубила головы петушкам.

По пыльной улице, где зной стоял плотно и ощущался при ходьбе, прошли к двухэтажному зданию правления. На первом этаже, судя по беспорядку, безлюдью и запаху рыбьего жира, шёл ремонт. Ступени узковатой лестницы привели нас на второй этаж — в огромную комнату, где в кажущемся беспорядке были расставлены столы, над каждым на длинном проводе свисала лампочка, снабженная металлическим, похожим на крышку от плевательницы абажуром. Маргарита Карповна познакомила нас с агрономом — рано располневшим краснолицым и редкозубым малым, из рукавов пиджака которого чуть не по локоть вылезали огромные ручищи. Она попросила у меня разрешения удалиться по делам; в случае чего ей можно позвонить домой по телефону из правления.

Владлен извлёк на свет Божий блокнот, затем сунул его в карман и, щёлкнув замками, достал из мощного, метко прозванного в народе «двуспальным», портфеля общую тетрадь. Ну — будет дело под Полтавой! Я сел к окошку так, чтобы и улицу видно было для разнообразия, и собеседников, сидящих друг против друга за столом, не терять из виду. В комнате царил полумрак, лампочками здесь пользовались, скорее всего, ранним утром, зимой, да на собраниях, переваливающих за полночь. Сквозь грязное оконное стекло видны были избы, за ними — огороды, они уходили вдаль, как бы понижаясь, и там угадывалась речка. Ещё дальше протянулась синяя полоска леса. Рядом со мной громко жужжал и бился в стекло желтобрюхий овод, невидимые глазу мухи жалили ноги под брючинами — грозу чувствуют, что ли?

— Ваша фамилия? — приступил к допросу Владлен.

— Чиннов.

— Два «н»? А председателя?

— Бреев.

— Два «е»? Итак, какова урожайность?

— Зерновых?

— А чего же ещё?

— Мало ли… Ну, свёклы, например. Зерновых — шешнадцать.

— Ше-ст-надцать, — записал в тетрадь следователь, по ходу дела поправляя подозреваемого.

— А в прошлом году?

— Шешнадцать, я сказал.

— Ше-ст-надцать, это у меня записано как урожайность года нынешнего.

Агроном с удивлением воззрился на Крестьянинова, требовательно буравящего собеседника взглядом.

— Ну и?..  — Чиннов заоглядывался в мою сторону.

— Понятно, что точная цифра урожайности появится только после уборки, — отвернувшись к окну, исполняю свою роль певца за сценой. — Владлена Игнатьевича интересует урожайность ожидаемая.

Агроном облегчённо вздыхает, лезет в карман за платком. Человек из Министерства озадаченно разглядывает записи в тетради и, довольно быстро оправившись, продолжает дознание:

— Семнадцать, говорите? Так и запишем. А сколько в колхозе крупного рогатого скота?

— Вместе с нетелями?

Крестьянинов недовольным голосом:

— Что это ещё за нетели?

Следует популярное объяснение и ответ:

— Дойное стадо восемьсот голов. Маловато, конечно, но фермы ветхие, а на строительство новых денег нету.

— Деньги надо зарабатывать, — веско замечает инспектор, — а не от государства ждать. К готовому блюду все с большой ложкой…

Нет, дальше всё это слышать нет никаких сил, пойду на свежий воздух.

На улице звенящий зной сменился глухой и липкой духотой. Всё вокруг замерло в оцепенении, листья на деревьях повисли тряпочками, влажно и горячо пахнет кукурузным силосом. Куры лежат, зарывшись в пыль, рядом стоит петух с обвисшим хвостом. Кажется, громче стало жужжание пчел, обследующих бедные цветы неряшливого палисадника под окнами правления… Усаживаюсь на узкую лавочку на двух столбиках и полусонно вбираю в себя окружающие звуки и запахи, мысли текут вяло, лениво. Издали доносятся звонкие — цанн! цанн! — удары молотка по рельсовому железу, а поблизости бьют чем-то деревянным по кровельному металлу — звук глухой, неприятный: гуп! гуп! С шумом и хлопаньем крыльев, похожим на аплодисменты, над правлением взмыла стайка голубей, что-то их там, на крыше, испугало. Невидимый за домами, ныл мотором и гремел на рытвинах пустым разболтанным кузовом грузовик — сильнее запахло горячей пылью. «Колькя! Колькя-я, где ты, свинёнок этакий?!» — требовательно и скандально прокричал за домом через дорогу женский голос. В ответ спокойно-невозмутимое: «Чево?»

«Чево, чево, да ничево, не докричисси до тебя, чтоб ты пропал, всю глотку надсадила. Исть иди!»

Мысли цедятся, как мед, тягуче и сонно…

* * *

 Мы жить не можем без совещаний. И без собраний тоже. Иногда мне кажется, что какой-то мощный, но глубоко засекреченный научный центр после обстоятельных исследований передал в ЦК КПСС такие выводы: если количество собраний, совещаний и заседаний в стране по какой-то причине уменьшится наполовину, то вслед за этим немедленно благополучие страны и благосостояние советского народа снизится на 50 процентов. И наоборот, при увеличении всего этого до предельных размеров расцвет державы и процветание наших людей будут полностью обеспечены.

Стал думать о председателе колхоза, муже Маргариты Карповны, который потеет в душном зале на очередном совещании, а затем и о жене его, библиотекаре села Синенькое… Вспомнилась некая установка, поступившая из столицы…

Однажды Леонид Семёнович, мой непосредственный начальник, возвратился со всероссийского совещания и в качестве указания, прозвучавшего из уст чина Министерства культуры, преподнес следующую «программу действий». Во многие сельские библиотеки устраивают на работу жен председателей колхозов и директоров совхозов, не имеющих специального образования. Это непорядок! Такую порочную практику следует искоренить! Втёршихся в библиотеки руководящих дам необходимо заменить людьми, имеющими библиотечную подготовку.

Теперь-то я знаю, как могло стать возможным подобное выступление. В главки и отделы было передано задание: предложить для выступления министра интересные мысли, проблемные предложения, яркие факты. Закипела работа, и один из клерков — ленивый ли, хитрый, а может, задёрганный вконец поручениями, вспомнил о валяющейся в ящике стола жалобе выпускницы библиотечного техникума, место которой в таком-то селе, такого-то района и области отдали жене руководителя хозяйства. Умелая текстовая обработка придала факту вид проблемы, имеющей важное значение от Москвы до самых до окраин…

Я, свежеиспечённый в те дни руководитель областного управления, принял рекомендацию к неуклонному исполнению. Умница Леонид Семёнович, опасаясь чрезмерной рьяности моей, постукивая маленьким кулачком по столу, внушал молодому заместителю: выводы и установка, сделанные с высокой трибуны, безусловно правильны, но жизнь сложна и к каждому конкретному случаю надо подходить соответственно обстановке… Эти затёртые общие слова, которыми впоследствии я сам при необходимости пользовался, по сути своей оказались очень верными, в чём вскоре пришлось убедиться.

В 740 сельских библиотеках нашей губернии втёршихся туда руководящих дам было 33, из них одна оказалась неисправимой лентяйкой и её вскоре уволили. Оставшиеся же 32 библиотеки — считались в своих районах образцовыми, об изгнании работающих в них женщин не могло быть и речи.

Позже, когда поостыл в исполнительском раже своём и спокойно обдумал ситуацию, пришёл к выводу: по-иному и быть не могло. Вот, к примеру, наша хозяюшка, Маргарита Карповна. В свои сорок лет оплыла немного, морщинки у глаз появились, жировая холка слегка пригнула голову, но даже сейчас это очень симпатичная женщина, а в молодости, берусь утверждать, была на редкость хороша. За какие-то полчаса мы с Крестьяниновым смогли убедиться в её деловитости и сообразительности. И в девичестве у неё хватило ума остановить жизненный выбор на парне толковом, энергичном, работящем. Может, любовь их соединила, а возможно, всё получилось, как у моей знакомой, которая сказала о супруге: «Я сразу поняла, что жена его будет, как за каменной стеной, и дети не пойдут по миру».

И вот молоденькая Рита, беременная, едет в деревню по месту первой работы мужа, а вскоре с малым дитём на руках в незнакомый город, где супруг для лучшего продвижения по службе учится в партшколе. Более чем скромная жизнь, кухня, пелёнки… Переезд в райцентр, снова проживание на квартире, рождение второго ребенка и опять — пелёнки, коклюш, поносы; муж, инструктор райкомовского сельхозотдела, сутками не бывает дома. Годы идут, он, неглупый человек, понимает, что стал неперспективным, партийной карьеры не сделать, и исподволь готовит себе место председателя колхоза, а вскоре становится им. Как это всегда бывает, ему строят дом; дети ходят в школу, в семью пришёл достаток. У Маргариты Карповны начинают появляться свободные минуты, а затем и часы. Деятельная натура, она не может заниматься лишь огородом и откормом поросёнка, женщина хочет устроиться на работу, но куда? Мест, по сути, только четыре: правление, сельсовет, клуб и библиотека. В правление нельзя — пойдут жалобы о семейственности, затаскают по проверкам райкома и райисполкома. В сельсовете все места заняты давно и надолго. В клуб, ветхий и холодный, можно идти лишь под дулом пистолета. Остаётся библиотека; она холодная, но не ветхая, грязная и запущенная, но работа там чистая — с книгами, и интересная — с людьми. Библиотекарь, девица, недавно окончившая техникум, мечтает отбыть в город. Небольшая подготовительная работа, и вот уже девица радостно сдаёт книжный фонд Маргарите Карповне. Колхоз берёт на себя ремонт библиотеки. Топливо сельисполком завозит в библиотеку даже раньше, чем себе; никто не хочет ссориться с председателем колхоза, в руках которого, в отличие от нищего сельсовета, есть кое-какие возможности. В колхозной мастерской уже изготавливают для библиотеки стенды и витрины.

Сын и дочь взрослеют и уезжают учиться в далёкие города; муж постоянно захвачен кампаниями — посевной, уборочной, ремонтом техники, животноводческих помещений, заготовкой кормов, вспашкой зяби и т. д.; его то и дело вызывают для «накачки» в райком, райисполком, он чаще прикладывается к рюмке. Так получается, что библиотека становится для Маргариты Карповны самым желанным местом; здесь она чувствует себя при деле весьма важном. Вот уже на районном семинаре её упомянули за отличное проведение читательской конференции по книге Дубова «Сирота». И Маргарита Карповна старается, она словно бы вступила в соревнование с коллегами своего района, уже к слову её прислушиваются.

Однажды её вызывают в райком партии и поручают выступить на идеологическом активе, куда приглашены все руководители хозяйств. Она идёт к трибуне, а в зале оживление: не часто, ох, не часто прилюдно выступают жены руководителей. Напряжённая улыбка застыла на лице мужа Маргариты Карповны; вот уже записной районный остряк Энговатов поднялся с места и, соединив собственные ладони в рукопожатии, всячески адресует ему свои поздравления, вызывая смешки в зале. Но Маргарита Карповна чувствует себя на трибуне очень свободно. Она, обращаясь к залу и президиуму, где выделяются своей значительностью фигуры секретаря обкома и первого секретаря райкома партии, коротко и толково сообщает о своей работе с читателями, затем прячет в карман модного пиджачка бумагу с текстом выступления, согласованным в отделе пропаганды и агитации, и неожиданно задает залу вопрос:

— Мне хотелось бы спросить вас, уважаемые товарищи, кого обслуживают на селе наши государственные библиотеки?

— Людей! — насмешливая реплика принадлежит, конечно же, Энговатову.

— Правильно, а если конкретно — колхозников и рабочих сов-
хозов. А книгами библиотеки пополняются на бюджетные деньги и средств этих маловато. Возникает вопрос: почему в нашем районе не принято выделять средства хозяйств на приобретение литературы?

Тот же голос из зала:

— Существует смета. А нарушения караются.

— Вот Николай Петрович Энговатов, человек опытный, опасается нарушить финансовую дисциплину… Но в смете есть графа «Культфонд». Вот и давайте посмотрим, куда расходуются средства в колхозе «Путь Ильича», председателем правления которого является всеми нами уважаемый товарищ Энговатов.

В руке оратора появляется лист бумаги, в зале напряженная тишина.

— Где тут у нас «Путь Ильича»? Так… Культфонд израсходован на взаимопроверки…

Маргарита Карповна смотрит в зал, выдерживает паузу и поясняет:

— Это, как все мы тут знаем, обед с выпивкой при взаимной проверке соревнующихся хозяйств. Это — первое. А второе — остаток средств культфонда пошёл на строительство возле правления общественной уборной.

Зал молчит, два главных лица в президиуме перешептываются, вернее, секретарь обкома что-то хмуро и резко говорит, местный секретарь — слушает, глядя в стол. Оратор, как ни в чём не бывало, заканчивает выступление:

— Тут уже, уважаемые товарищи, мы имеем дело не с нарушением сметы, чего так боится всеми нами уважаемый Николай Петрович Энговатов. Это называется по-другому, а именно: разбазаривание культфонда.

Собрание актива окончено. Руководители хозяйств окружили Энговатова, посмеиваются над ним, он отшучивается. К ним протискивается инструктор райкома: председателя колхоза «Путь Ильича» вызывает к себе первый, срочно! Острословы разом умолкают, тут уж, как говорится, шутки в сторону.

* * *

По скрипящим ступеням вновь поднимаюсь на второй этаж. Расстановка действующих лиц не претерпела изменения, Крестьянинов продолжает дознание:

— Вчерашнюю «Правду» читали?

Агроном взмок от духоты и разговора с человеком из Министерства, все лицо в красных пятнах:

— Газеты приходят с запозданием.

— А надо бы почитать! Над Памятной запиской Никиты Сергеевича Хрущёва в адрес ЦК нашей партии думали?

— Тут не думать, выполнять надобно, — хитрит агроном.

— Э, нет! Сперва всегда следует подумать, — веско замечает Крестьянинов. — Там подняты вопросы высочайшей важности!

Владлен Игнатьевич неторопливо перелистывает тетрадь с записями:

— Вот вы говорили о передовом комбайнёре… Как его фамилия?

— Витютнев.

— «Ви» или «Ве»?

— «Ве»… То есть, что я, — «Ви».

Господи, Твоя воля! Вытерпеть всё это нет моих возможностей. Сделав круг по комнате, направляюсь к выходу.

— Минуточку! Хотел вас спросить… — агроном срывается с места, хватает меня под руку и молча тащит в коридор.

— Владлен Игнатьевич, вы закончили? — спрашиваю, полуобернувшись, уже вне комнаты.

Агроном сдвигает меня к лестнице легко, словно бульдозер копну соломы. Тесно прижавшись плечами, с грохотом спускаемся по щелястым ступеням и оказываемся на крыльце. Агроном обмахивает лицо сплюснутой в блин кепкой; он хочет что-то сказать, но лишь фыркает и отдувается. Позади заскрипели ступеньки, сверху спускается человек из Министерства. Слышно сказанное недовольным тоном:

— Ладно. Сделаем перерыв.

— А вот! — выговорил, наконец, агроном; он утёр лицо кепкой, и ею, зажатой в кулаке, как Ленин с броневика, указал на дальнюю часть двора.

— А вот! — повторил он, обращаясь к появившемуся возле нас Крестьянинову. — Вы про историю села спрашивали — вот он вам всё расскажет. Старожил!

В конце двора, очевидно, протиснувшись сквозь дыру в заборе, появился неопрятный старик в зимней шапке; он чуть прихрамывал и при ходьбе, словно слепец, выставлял вперёд палку, которую здесь называют бадиком. Сделав вид, что не замечает нас, старик, наклонившись, принялся бранить пришедшую вместе с ним собаку. Кудлатая дворняга легла у его ног, виновато подметая хвостом мусор. Старик подошёл к нам не сразу, он исподволь внимательно разглядывал людей издалека, находя себе во дворе мелкие дела. Вот поддел бадиком обрывок газеты и ловко швырнул грязный ком за ограду. Руководящим тенорком накричал на мальчишек, лазавших по лестнице на чердак, при этом стучал палкой по лестничному стояку.

Агроном в это время в полный голос, не опасаясь, что дед услышит, рассказывал, что старик этот известный жулик; работает в правлении ночным сторожем, а весь день ходит по селу, высматривает, где что плохо лежит, а ночью прибирает к рукам. Не скрывая радости, что допрос прервался, агроном, обращаясь к нам и жестикулируя ручищами, рассказывал смешные случаи из жизни вороватого сторожа, которого по-уличному звали Шуяк.

Однажды, когда был моложе, Шуяк в избе помогал жене купаться. Женщина голая стояла в невысокой кадке, а муж поливал горячей водой из ковша. Под конец полагалось окатить её водой холодной, и супруг с вёдрами направился к колодцу. Была летняя лунная ночь, навстречу попался сорокалетний родственник со стороны жены. Шуяк не смог себе отказать в удовольствии розыгрыша, да и просто нельзя было не использовать подвернувшийся случай. Он отвёл родича на обочину. Словно бы в отчаянии бросил в бурьян брякнувшие ведра.

— Уж и не знаю, как и сказать, — выговорил с ужасной тоской в голосе и дёрнул родича за рубаху. — Этого-того… Маруська-то… Умом тронулась Марусенька наша, вот до чего дошло, кто бы знал!

Мужик не поверил. Тогда Шуяк, оставив в траве вёдра, повёл его к дому, сбивчиво объясняя причину несчастья.

— От книг всё! В библиотеке книжку возьмёт — и задумается. Другую возьмёт — и того хуже. А намедни принесла толстую, с картинками, «Скульптура Древней Грэции» называется. Домой возвертаюсь, она в чём мать родила стоит и эдак руками, — Шуяк приложил правую ладонь к ширинке, а левую отставил вверх и в сторону. — Я, грит, Венера Малоросская, украинской, значит, нации…

Замороченный родственник с опаской заглянул в окно. Керосиновая лампа освещала избу. Маруська, действительно, стояла посреди избы обнажённая, белое тело хорошо было видно от коленей и выше, руки сложены под грудями — о чём-то задумалась. Зрелище настолько потрясло мужика, что он почти не сопротивлялся, когда Шуяк повёл его к нему же домой, заставил достать далеко упрятанную бутылку водки, которая тут же была распита. «Чтобы самим не спятить от всего этого», — пояснил несчастный муж.

Совсем недавно один местный воришка залез в погреб соседки правленческого сторожа. Заметив это, женщина закрыла дверь погреба на засов и побежала за помощью к Шуяку. Тот, возмущённо размахивая бадиком и почти не хромая, кинулся к погребу, отодвинул засов и скрылся за дверью. «Ну и бесстрашный же дед!» — восхитилась соседка и придвинулась поближе, послушать, что же там, в погребе, делается.

— Ты чего, сук-кин ты сын, на чужую территорию забрался?! — доносилось снизу.—Здесь мои места! Я, небось, на твою улицу не хожу!

Искреннему возмущению старика не было границ.

* * *

Тем временем Шуяк, сопровождаемый дворнягой, подошёл к нам совсем близко. Одетый в заплатанные штаны и пиджак с чужого плеча, рукава которого, обтерханные и измазанные засохшей слизью, скрывали кисти рук; в заскорузлых сапогах и тёплой шапке со свисающими, как у зайца, ушами — он представлял собой жалкое зрелище. Ощупав всё цепким взглядом, старик задрал к небу скопческое лицо своё и, прикрываясь рукавом от солнца, проговорил:

— То ли дождик, то ли град; то ли будет, то ли вряд.

— Дед, а дед! Ты б рассказал что-нибудь из жизни своей, байку какую с картинками? Товарищ вот из Москвы послушает, — агроном от старания даже перегнулся через ограду крыльца.

— Скажешь тоже… Круглее обруча, — ответствовал старик и для порядка прикрикнул на собаку.

— А какой она породы? — вступил в разговор любознательный Крестьянинов.

— Ищейка, — Шуяк дотронулся до пса палкой. — Сама у себя блох ищет. И добавил:

— Собака лучше человека.

— Почему?

— Безвредная.

— Ну расскажи, де-ед, — тянул агроном. — Ну хоть про то, как на богомолье ходили.

— Какой с меня рассказчик. Я больше слушаю. Язык один, а уха два.

Я вдруг увидел, что жалкий старик этот с корявым лицом, свисающими из-под ушанки сосульками волос и серой коростой за ушами понимает, что из него хотят сделать посмешище, позабавить чужого человека, и всячески противится этому.

Не добившись своего, агроном сам начал рассказывать, как ещё до революции Шуяк вместе с другом своим, насмешником и богохульником, совершил праздничное паломничество в монастырь. Народу там собралось — тьма тьмущая. Люди в храме протискивались к аналою, оставляли там целые штуки холста, полотна, некоторые сбрасывали нарядные одежды… Дедов приятель в молитвенном экстазе сбросил с себя протертый до ниток шубный пиджак и тут же облачился в новую поддевку из груды набросанных вещей. Главное, учил он Шуяка, всё делать с молитвой: «Господи, прости, в чужую клеть впусти, пособи нагрести да вынести». Когда пришли к святому источнику, озорник, словно по нечаянности, столкнул Шуяка в воду. Возмущенные богомольцы помогли незадачливому парню выбраться из воды и тычками погнали прочь. А товарищ, охальник и озорник, сказал ему в утешение: «Зато у тебя теперь валенки святые. И частично порты с исподним».

Старик слушал агронома с неодобрением. Наконец рассказчик умолк, а товарищ из Москвы никак не мог успокоиться; он крутил головой, похохатывал и все чиркал и чиркал авторучкой по бумаге. Дед придвинулся поближе, заглянул в блокнот.

— Хорошо пишешь. Мелко, — одобрил он. И явно желая перевести разговор в иное русло, повел речь в тоне, исключавшем несерьёзность: — Чего тут гутарить… Был я безземельный бедняк. Потом — революция. Организовали здесь колхоз, «Красный Луч» назывался…

Послышались то убыстряющиеся, то медленные такты мотора и с улицы в распахнутые воротца въехал мотоцикл с пустой коляской. Выключив зажигание, из седла неторопливо выбрался крупный пожилой мужчина в сером пиджаке с косовороткой под ним, сиявшей баянным рядом белых пуговичек; на высокий лоб курчаво заворачивались сильно поседевшие (перец с солью) волосы. Как-то сразу привлекало внимание лицо — чисто выбритое, оно словно бы отражало властное спокойствие и ум человека. Разминая ноги, он направился к нам.

— Да вот Иван Семёнович все помнит, — сказал Шуяк. — Лучше меня расскажет.

Оказалось, приехал бригадир; ему надобно было повидать председателя или агронома. Иван Семёнович неторопливо поздоровался со всеми за руку; агроном в это время длинно объяснял ему, что вот командировочный из столицы интересуется делами колхозными, историей села; только что ему пересказали монастырскую эпопею деревенских озорников…

Бригадир смотрел на Шуяка сочувственно, затем властным жестом остановил агронома, обратился к деду:

— Да-а… После революции мы с тобой первыми людьми тут считались. Власть! Он-то активистом был, правой рукой, а я — предсельсовета, — и, адресуясь почему-то к одному Крестьянинову. — Антоновцы его расстреливать водили. И жену плетьми пороли. А какие мы с ним планы замысливали! Всё в прошлом осталось.

Дед стоял, опустив глаза долу, по-пастушески опершись на посох.

В небе послышался протяжный гул. Все встрепенулись, подняли головы. Вспученная, иссиня-чёрная туча проходила стороной, сваливалась за дальний лес.

— Самолёт, — подумал вслух агроном.

— Гром, — высказал мнение бригадир.

И вот неведомо откуда словно мелким речным галечником сыпанули по железной крыше. И вот уже зачастил крупнокалиберный дождь; он цокал по крышам, щёлкал по широким листьям растущего в палисаднике подсолнуха, беззвучно падал наземь, прибивал пыль. Все мы, включая дедову дворняжку, сгрудились под навесом, вдыхая свежесть с запахом пыли, каждый по-своему радовался летнему чуду — солнцу с дождём.

— Слепой дождик долгим не бывает, — Шуяк, нащупывая бадиком ступени, стал спускаться с крыльца; следом запрыгала собака.

Курились белым парком мокрые крыши; пронизанные солнышком серебряные, косо натянутые струны дождя убывали на глазах.

Старик уходил, он держался прямо, твёрдо и недалеко выставляя вперёд посох; на ходу что-то сказал псу, между делом пугнул палкой индюка, несшегося наперерез, словно каравелла на всех парусах; остановился и некоторое время с любопытством наблюдал, как малец в розовых трусиках, сунув в лужу пластмассовый пароход, наполнял его дождевой водой с помощью клизмы — возможно, это был неслух Колька из дома через улицу. Старик уходил, так и не рассказав к великой досаде агронома ни одной похабной (с картинками) истории.

За моей спиной бубнили о своём колхозные руководители, звонко щёлкал замками портфеля человек из Министерства, а я не мог оторвать взгляда от удаляющейся фигуры в чужом пиджаке, рваных штанах и нелепой шапке. Сердце вдруг омыла солоноватая волна, в которой было растворено много всего: щемящая жалость, и стыд, и бессилие пополам с виной…

Следующим утром перебрались в Кирсанов, устроились в гостинице и оттуда совершили набеги на клубы и библиотеки. В одном из сёл произошло то, что рано или поздно должно было случиться. Вначале всё шло обычным порядком. Крестьянинов вёл допрос бледной, испуганной молоденькой женщины; она недавно окончила библиотечный техникум, вышла в чужом селе замуж и очень трудно жила в семье неприветливых мужниных родителей.

— …Как вы назвали его фамилию, не успел записать?

— Варенников.

— Два «н»? Дальше.

— Вот тут есть ещё пердовики…

— Кто, кто? Что ещё за «пердовики»?

— Ну, наши же… Колхозники. Пердовики сельского хозяйства.

— Ах, вот оно что! Так бы и говорили пе-ре-до-ви-ки, а то всякое можно подумать.

Да, повторюсь, вначале всё шло, как обычно, человек из Министерства вёл разговор с беспардонным превосходством, к которому я как-то уже притерпелся. Но вот вошедший во вкус контролер потребовал, чтобы эта туберкулезного вида девочка подготовила ему сведения о передвижных библиотеках, открытых на производственных участках — молочной, свинотоварной фермах и в мехмастерских. А именно: какая литература там находится (автор и название), списки читателей по каждому участку отдельно (указать фамилию, имя и отчество, год рождения, образование, кем работает; назвать книги, ими прочитанные, а также привести примеры, как знакомство с литературой по специальности повлияло на повышение производительности труда).

Библиотекарша записывала всю эту галиматью дрожащей рукой и вдруг выронила карандаш, зарыдала, уронив на руки горькую свою головушку.

— Тут на много часов работы, — сказал я Крестьянинову вполголоса, — а мы утром из Кирсанова отбываем.

— Ночью сделает. А к утру доставит в гостиницу.

Отрицательно покачав головой, я ответил:

— Нет!

— Что значит — «нет»?

— То и значит — «нет».

— Почему?

— Такие сведения вам не нужны.

— Ах вот, значит, как! Оказывается, я сам не знаю, что мне нужно…

— Именно! — неожиданно для себя возвысил я голос, чувствуя прилив перехватывающей дыхание ярости. — В том и дело! В том-то всё и дело, что не знаете, не имеете представления!

Воцарилась гнетущая тишина, даже библиотекарша перестала рыдать, только вздрагивала плечами.

И — незнакомый мне, с горловой мальчишеской обидой голос проверяющего:

— Я доложу председателю облисполкома, что вы сорвали работу сотрудника Министерства культуры.

— А я из Тамбова немедленно свяжусь с (я назвал имя-отчество заместителя министра, ведающего вопросами культурно-просветительской работы), пусть решит, кто из нас прав, а кто виноват!

Фамилия замминистра не называлась для усиления эффекта; здесь есть свои нюансы — а может, я лично с ним знаком, да и однокашники мои институтские в Министерстве служат, в случае чего поддержат — чем чёрт не шутит, когда Бог спит…

Ответив на укол шпаги противника собственным выпадом и ощутив, как сталь вошла в тело, подождал ответных действий, но их не последовало. Библиотекарша так и не подняла головы, Крестьянинов безмолвствовал.

Мы уже уселись в свой «газон», когда я решительно распахнул дверцу:

— Нельзя так уезжать. Пойду успокою. Не хватало нам ещё трупа на верёвке.

— Что вы такое говорите! — ужаснулся Владлен Игнатьевич. — Я тоже пойду!

— Не надо. Будет хуже.

* * *

На обратном пути никто не проронил ни слова. Фёдор Федотыч, чуткий к настроению начальства, будто в рот воды набрал.

Вечером мы помирились, дружно и хорошо поужинав в отдельной комнатке местного ресторана. А ночью, когда, выключив свет и распахнув для прохлады окна гостиничной комнаты, лежали в кроватях, позвякивающих при малейшем движении жёсткой металлической сеткой, Крестьянинов рассказал о себе. Не помню, кто он по образованию, знаю только, что всю жизнь проработал в комсомольских органах и даже в ЦК ВЛКСМ. Отсюда и фанаберия — молодёжное отражение непререкаемой требовательности партийного руководства. Затем, как я понял, переростка поставили директором клуба престижного Института имени Лумумбы. Злую шутку с ним сыграло пристрастие к женскому полу. Была там одна… бразильяночка. Вроде, всё шло нормально, внимание к себе воспринимала положительно. А потом… Короче, был скандал, дело еле замяли. Старые друзья помогли устроиться в эту совершенно глухую в смысле перспективы контору — Минкультуры РСФСР. Пока. А там видно будет. Никто никакого командировочного задания ему не давал, поездка ознакомительная. Если удастся, просили привезти пару-тройку жареных фактов, которые всегда нужны для выступлений министра или его заместителя на разного рода собраниях и совещаниях — вызывают оживление в зале. Потому-то и занимался допросами. Сколько перелопатил пустой породы, а золотинка так и не попалась…

Утром я покряхтел, поёжился, но все же извлёк свой блокнот, сказал:

— Садись и записывай.

Владлен покорно прошлёпал босыми ногами к письменному столу, только спросил:

— Что будем фиксировать?

— Пиши: такая-то область, такой-то район — открывай кавычки: «Колхоз “Путь Ильича”, председатель Николай Петрович Энговатов. Культфонд колхоза в сумме… Написал? Дальше: израсходован на выпивки в ходе взаимопроверок, а также на строительство уборной на два очка возле правления и оплату уборщицы конторы». Кавычки закрываются, теперь с новой строки…

Дело в том, что я, молодой ещё, но набравшийся некоторого опыта бюрократ, тоже собирал повсюду факты и фактики. И в этом не очень-то отличался от представителя центра. А коллеги должны помогать друг другу.

* * *

В Тамбов возвращались в лёгком настроении, с сознанием выполненного долга. Крестьянинов увозил в портфеле три первосортных «жареных факта». Я пребывал в уверенности, что Владлен Игнатьевич не доставит неприятностей и не нанесёт ущерба родному моему краю, для чего, собственно, меня и посылали.

Машина идёт ходко, ветер теребит брезентовую крышу. Откинувшись на заднем сидении, сонно прислушиваюсь к диалогу водителя с гостем.

— …Купил он, значит, молодых индюшек, цыплят, считай, и поселил их у себя в пристройке, — Фёдор Федотыч говорит с неимоверным напором, словно нарывается на драку.

— В пристройке, — эхом откликается Владлен.

— Да… Пристройка обыкновенная — окно, дверь, но пол, заметь себе, цементный.

— Цементный пол.

— Утром зашёл, корму дал: зерна там, творогу…

— Тормози!!

Машина вильнула, и шофёр, чертыхнувшись, возмутился:

— Ну прямо под колёса лезет, гад такой!

В разговоре наступила пауза. Интересно, рассуждаю сам с собой, когда династия Крестьяниновых рассталась с деревней: ведь пахали землю предки, пахали, фамилии зря не бывают. Или… Да, есть и другой вариант. Скажем, отцу Владлена надоело быть каким-нибудь Красножоновым, каждый фамилию искажает на свой лад. Вот и взял себе новую, с первого взгляда, политически правильную, так как крестьянство — союзник рабочего класса в борьбе… Далеко не всё, правда, а беднейшее, в основном…

— А дальше? — прерывает течение моих мыслей голос Владлена Игнатьевича. — Что дальше с индюшками?

— Ну дал, значит, корму. Творог там, яйца вареные покрошил, ещё чего… А через час глядь — пять индюшек лежат.

— Лежат индюшки. Пять, говоришь?

— Пять. Померли от сотрясения мозгов.

Человек из Министерства всем телом поворачивается к водителю, он изумлён:

— Неужели?! От сотрясения?!

Да, будет что порассказать в Министерстве, а впоследствии — и внукам; разве в столице такое увидишь или услышишь. Московская глухомань. А настоящая жизнь — вот она где, тут!

На горизонте уже нарисовывалось скопление строений, из которых торчал перстом в небо элеватор.

Вот мы и дома.

__________________________________________________

 

Анатолий Наполеонович ЛОБОЦКИЙ — один из старейших журналистов Тамбовщины, много лет проработал заместителем главного редактора областной газеты «Тамбовская правда» («Тамбовская жизнь»).

Он публиковался в журнале «Москва», автор изданных в Воронеже сборников документальной прозы «Бой без выстрела», «Их знали немногие», «По следу “Главного”».

Несколько лет назад в Тамбове вышла книга А. Лобоцкого «Я слышу благовест...», вызвавшая большой интерес у читателей. И только что вышла его новая книга — «Азорские острова».

 

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz