Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 7 (июль 2009)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Проза

 

 

Владимир ПЛУТАЛОВ

 

 

СВЕТ В ОКОНЦЕ

 

Фрагменты будней

 

 

 

Бабулёк

 

Мишка, внук, так её называет. Ей — восемьдесят четыре. Недавно она споткнулась о порог дома и упала. Лоб зажил, но с того случая стала страдать склерозом.

— Если я вам буду что-то рассказывать во второй раз, то это склероз, — сказала она и продолжила разговор. — Детей у меня трое, а я живу с последним, Сашенькой. Он меня и похоронит. Кто, если не Сашенька? Дочки-то в Киеве.

Мишенька вошёл в комнату бабушки: ему очень хотелось посмотреть на свежего человека и похвастать личными достижениями в физике. Он через выпрямитель тока уже неделю балуется с конденсатором, извергающим цветные новогодние искры. Нисколько не сомневаясь в грядущих способностях этого юного Лавуазье, я вежливо выпроводил его на время, пообещав обязательно посмотреть и послушать блеск-треск его электрической выдумки.

— Муж мой умер в тридцать четыре года, — говорит бабулёк. — Он был геолог. После его преждевременной гибели приходил ко мне человек, предлагал руку и сердце. У него, вдовца, двое детей. Отказала и не жалею. Не могла бы любить его детей, как своих… А у меня — талант, — вдруг сказала она с радостной улыбкой. — Я стахановкой была. Много народу научила швейному мастерству Мастер в цехе мне так и говорил: «У тебя талант, поэтому учи других». Я и учила. Многих научила. Кто закройщик, кто портной. А сама вот сейчас тяжело себя чувствую. Раньше брюки шила, вот как на тебя, — за один день, теперь — тридни приходится тратить… Хоть бы Господь прибрал…

Бабулёк не кокетничает. Это своего рода исповедь. Как на духу.

…И вот отвлеклись мы от мыслей и дел суетных: бабулёк просит меня переписать из синей поминальной книжечки имена, о ком сказано «об упокоении». Объясняет она эту переписку боязнью, что книжечку могут в церкви пропустить, или затерять, а с листа белого, оно читать батюшке вернее будет. Сестра её, которая проживает за стеной, отнесёт завтра, как раз перед поминальной субботой, листки в храм вместе с деньгами. Помянут!

— Вот и ты пряничек возьми и съешь, — говорит она мне. — Помянешь и моих, и своих.

Мы сидим и пишем с книжечки. Тут и мама, и бабушка, и прабабушка бабулька. И ко всем она находит доброе слово. И все они для неё вроде живые: постучат сейчас в окошко, войдут, она не уди-
вится, только скажет: «Мокроты-то с улицы натащили. Ну да ничего, притру». Я переписываю поминальный список и наталкиваюсь на непонятное мне. Пишу: воина Александра, а далее — убиенного Василия. Она разъясняет:

— Александр погиб на войне, а Василия пьяные жизни лишили.

Молчим, молча скорбим об обоих.

Бабулёк встает и движется к двери. Пошла к сестре бумагу с именам упокоенных отнести. Сестра завтра, значит, в церковь список отдаст…

Наутро мы прощаемся.

— Храни тебя Господь, — напутствует она.

— Дай и вам Господь здоровья.

— Спасибо.

На душе у меня по пешей дороге к поезду тихо, светло, как давно уже не было.

 

 

Вечное дело

 

Бывало, отец посадит в сани и скажет:

— Володька, заворачивайся покрепче в тулуп, Ассамблей нас живо домчит.

Ассамблеем звали коня. Умный он был, Ассамблей, поэтому отец ему доверял.

Зима стоит трескучая, снег голубой летит из-под полоза; мы с отцом едем к моему деду и не беспокоимся. Попали в пургу, так Ассамблей всё равно привёл сани к околице…

Утром отец поднялся, обошёл сани кругом, Ассамблею сенца подкинул и засмеялся, обращаясь ко мне:

— Ну, куда мы, Володька, без саней да без коней?

…У тех, кто жил или просто не раз бывал в деревне, обязательно есть воспоминания, связанные с санями и телегами.

Григорий Иванович Моркунцов — старый мастер из лесничества — так мне однажды определил свою профессию: колесник, санник, столяр.

— Дело санное — не простое, — сказал Григорий Иванович. — Давай всё в деталях разглядим.

Дело и впрямь оказалось далеко не простым. Требует оно, как и многое в жизни, природной сметки.

Так вот, о санях и о мастерстве Моркунцова. В сентябре отправляется бригада санников в лес выбирать дубки для полезной плашки — главной части будущих саней. Дерево должно быть доброе, прямослойное, как говорится, без сучка и задоринки. Плохо очень, когда табачный сучок попадается: выкрошился — и никакой крепости в детали.

Облюбованный дуб рубят во второй половине сентября. А до того времени дуб слабоват — даёт ещё поросль. Выбранное дерево закладывается в парилку. Так, как деды сотни лет назад делали. Десять-двенадцать часов дерево крепнет в парилке и приобретает свойство гнуться, затем на специальном круге обрабатывается, подвергается гнутью.

И вот — полоз готов! Надрано липовое лыко для связки саней. Подготовлено дерево для наклесок — верхних грядок, боковых и поперечной, — копылов, которые тоже дают саням прочность, соединяя полозья с верхней частью…

Нет, а здорово, когда раздольной русской зимой ты сидишь в крепких санях, когда рысью, по морозцу тронула нетерпеливая лошадь! Взвихряя снежную пыль и легко скользя, мчится по степной равнине старый по конструкции, но вечно юный возок.

 

Всем спасибо!

 

…Вспоминаю, как в году где-то 53-м поставили ёлку у соседа Василия Евдокимовича для целого десятка его детей. Я явился к ним одиннадцатым. Ёлка стояла зелёная и нагая, и все бросились готовить игрушки — из газетной бумаги звёзды вырезать. Мать моя тихо пришла, к шумным делам нашим присоединилась — ваты принесла белоснежной и с десяток конфет, потому что больше не было. Что делать с этими конфетами? Галинка, старшая дочь дяди Василия, внесла предложение. Так и сделали, как она сказала. Конфетки развернули от фантиков и по размеру конфетных батончиков нарезали батончиков из картохи. Получилось конфет видимо-невидимо. Все вперемешку завернули в раскрашенные карандашами листочки из тетрадной бумаги, опушили ножницами, на ниточку привязали и по ёлке развесили. И ещё несколько штук церковных свечей.

К двенадцатому часу тётя Дуся, дяди Василия жена, чугунок картошки из печи на стол поставила. Галинка хлеба нарезала, каждому по куску. Ветчины из сеней принесла и тоже нарезала её твердыми ломтями. Яблоки мочёные на блюдо положила. Компота из яблочек налили каждому ребёнку по стакану. Сели, на часы посмотрели: скоро двенадцать без пяти минут. Тогда лампу керосиновую прикрутили и свечи на ёлке зажгли.

— С Новым годом! — сказали наши матери, тётя Дуся и моя мама.

— Теперь, ребяты, можно снимать с ёлки конфеты. Угощайтесь!

Самый маленький, Витька, бросился и три самодельные конфеты снял. Развернул — в обёртке сырая картошка. У него слёзы, а у всех веселье.

— Стоп! — сказала тут Галинка. — Витьку обижать нельзя.

А мы уже с настоящими конфетами в руках сидим и на Витькины слёзы смотрим, как они наворачиваются и падают.

— Ну-ка, откусите от своих, — скомандовала Галинка. — А что останется — Витюшке.

Все откусили, кто сколько смог, остальное положили на стол перед Витькой. Витька одну конфетку взял, положил в рот и съел. Все смотрят — что дальше? Тогда он всё подгрёб в кучу и сказал:

— Завтра утром съем, не сейчас. Всем спасибо!..

Вот такая незабываемая ёлка была однажды в моём детстве.

 

Грушенька

 

Вроде, прочно обосновались Петровы на своем садике-огородике, но пришлось расставаться: переехали в новый район, оттуда не накатаешься. Да к тому же им поближе участок выделили. А то, что выросло на старом месте, Петровы обменяли вместе с кособоким домиком за сущую безделицу — четыре кубометра тёса. (Дело было ещё до инфляции-перестройки).

Когда ударили по рукам и раздавили поллитровку десятирублевую, Петров-старший затосковал. И испросил разрешения наведываться хоть раз в лето на милое сердцу место, для успокоения. Петров не кривил в этой просьбе душой: держала его на обжитом участке грушенька, дерево крупнолистое, которое через год-два должно было заплодоносить. Он покряхтел и высказался насчёт любимого деревца.

— А вы его с собой забирайте, — разрешил добрый от водки новый хозяин. — Вторую разопьём, и забирайте.

— Но май, поздновато, — возразил Петров.

— Эка невидаль, — сказал новый хозяин, — дома передвигают — так, что люстра не качнется.

— А тут дерево, оно живое, у него свои циклы, — снова упёрся Петров.

— Спорим, что всё будет в порядке? Подгоняй тачку, сделаем в лучшем виде. Приживётся — с тебя ещё поллитра.

— Я два поставлю, — загорячился Петров, на сто процентов уже поверивший и в мужика, и в передвижку строений, и летнюю пересадку двухметровых деревьев.

Ближе к вечеру оба принялись за дело.

— Фокус в чём, — говорил обменщик, — в том, чтобы не порушить условия нынешнего существования дерева…

Петров потел и улыбался, ощущая крепкими зубами и языком тёплую пахучую мякоть плодов со своей грушеньки. Мужики осторожничали, как археологи, нашедшие драгоценную амфору. Сразу корни обложили мокрой травой и укутали мешком. На новом месте приготовили яму, наполнили водой и разболтали в ней землю.

— Теперь, — командовал обменщик, — садить надо не глубже, чем она там сидела, и постараться, чтобы дерево пришлось той же стороной на юг, как и раньше. И поливать, поливать каждый день дней десять.

Удалась пересадка-то!

 

Двое

 

Бродил солнечным днем в парке, сбивая сосульки-льдинки с тополей и клёнов. Льдинки рушились, от веток шёл пар. Казалось, деревья дышали.

На берегу Цны, около кустов, мальчишки развели костер. Лица их, в копоти, блестели, как у негров. Солнце очерчивало кусты, делало их резкими, угольчатыми.

Ребята продолжали свое занятие, не обращая ни на кого внимания. Я подошёл и сказал им: «Здравствуйте». Они подали мне обугленную душистую картофелину.

Мы ели и шутили по поводу недавних сорокаградусных морозов. Все смеялись и думали о том, как здорово чувствовать себя вот так совсем близко к природе.

Вдруг смех смолк, как тугая, внезапно оборванная струна.

— Опять пришла, — сказал упитанный мальчик Гриша и, недовольно посмотрев на рыжеватого друга Серегу, резко скомандовал: — Ну, ступай! Везде она тебя найдёт.

Сергей посмотрел на лежащие рядом лыжи с палками, а я повернулся в сторону, куда разом устремили свои взоры мои новые друзья.

Невдалеке, не решаясь приблизиться к нам, стояла девочка. Она была тоже на лыжах.

— Ступай, ступай, — уже мягче, но настойчивее повторил пухлый мальчик. — И привет ей от всех нас.

Двое, он и она, то расходясь, то приближаясь друг к другу, направились по снежной целине. Кто знает, может быть, они прокладывали в эту минуту свою первую дорожку к счастью…

 

Иней

 

Утром проснулся и изумился блеску и великолепию природы — всё вокруг покрыто инеем. Любая случайная ветка наряжена, приобрела вид по-сказочному загадочный и красивый.

В такое утро не надо слов. Надо только по-настоящему видеть и чувствовать. Люди поняли это, поэтому у всех, кого бы я ни встретил, были горячие, радостные лица.

Оттого мне стало очень весело. Я подпрыгнул, будто ловлю мяч, и стряхнул серебро с кленовой ветки, нависшей над тротуаром. Снежинки, тоненько звеня, столкнулись в воздухе и обрадовано прошелестели, ложась на землю. Я сделал шаг, но звучанье снежинок всё ещё оставалось в ушах.

Я тронул другую ветвь. И только приготовился услышать музыку инея, как, обернувшись на шаги позади, увидел взглядом женщину с лицом хмурым, недовольным, сумрачным. Ой! Сейчас этот снег упадёт прямо на неё! Что я наделал? Раскрыл было рот, чтобы сказать «Простите…», но женщина, против ожиданий, вдруг рассмеялась, широко, белозубо, так, будто ей внезапно выпало счастье…

В день, когда случилось это приключение, солнце впервые за зиму светило по-доброму, как глаза человека, чьё сердце полно любви ко всем людям.

 

Маленькая трагедия

 

Сажали капусту на тесном, с однокомнатную квартирку, участке. И не хватило одному, самому малому, растеньицу места. Из жалости копнули лунку рядом с крыжовником: вырастет — слава Богу, нет — ну и Бог с ним. Но, как говорится, возможность дали.

Через несколько дней — батюшки-светы! — тля взялась нашей капустке листочки дырявить. Попробовали нюхательным табаком посыпать, тут дождь влил, смыл порошок, а мошки «заработали» с удвоенной энергией. Соседка говорит:

— Из табаку надо настой приготовить. Настаивать двадни.

Да за это время от капусты ни рожек ни ножек не останется. Решились на старый прадедовский способ. Опудрили делянку золой. Подействовало! Повеселела капустка, явила надежду, что теперь-то выдюжит, завьётся.

Домочадцы мои довольны: будем теперь с капустой. После второго дождя взялись рыхлить междурядья, сор выдёргивать. Дошли до конца, спины разогнули и вспомнили вдруг про то лишнее растеньице: как оно-то? И тут чуть слёзы не навернулись. На том месте, где мы его воткнули, лишь объеденный стебелёк. Когда золу рассеивали, про него-то забыли. Прожорливая тля, видно, при отступлении всем скопом накинулась на беззащитное растение и в дикой злобе сжевала всё без остатка.

Погоревали мы, особенно ребятишки, но делать нечего, стали работать дальше…

 

Минька

 

Шёл по улице, из кустов ёжик выкатился прямо под ноги. Как раз в руках была сумка с молоком. Ёжик угнездился в ней и поворачивал туда-сюда свою весёлую, привлекательную мордочку.

…Дома ёжик почему-то отказался от молока. Попив чаю, семья улеглась спать. Но кто-то чай не допил, оставил в кружке. Как ёж на стол забрался — кто его знает. Видно, с газовой плиты возле окна перевалился. Чаёк гостю понравился…

С неделю, когда все садились за стол, ёж суетился под ногами, гулко топая. Ему давали чаю в блюдце — он лакал, не стесняясь, и оставался доволен.

И тут вдруг — неожиданность. Нашёлся среди соседей… хозяин ёжика.

— Минька! — позвал он, придя к нам.

И ёж отправился вслед за ним, не обращая внимания на яблоки, устилавшие дорожку в палисаднике.

 

На закате дня

 

К вечеру лес темнеет, от елей ложатся глубокие тени, а снег блестит под последними лучами заходящего солнца. Солнце гаснет, оплывающими краями мешается с небом. Луна высвечивается всё сильней и сильней, будто кто-то старательно сметает с неё пелену, положенную днём.

Снег на закате — розовый, в воздухе пахнет морозом. «Хруп-хруп!» — разговаривает снег на дороге с вашими подошвами.

А в лесу снег молчит. И только тревожит своим розовым свечением.

Нетронутый снег добр, как волшебник. Он не может исполнить желание, но будит по-весеннему хорошие мысли. И вот уже мороз забыт, тепло на сердце и тебе кажется, что ты идёшь навстречу бесконечному морю роз, никак не можешь догнать его, уплывающее за горизонт, догнать, чтобы притронуться рукой, всем телом!

Откуда он, этот тёплый, розовый свет, и почему при взгляде на него ты обязательно думаешь о лете. Он, как надежда, которая будит сердце, не давая ему застыть на морозе, остановиться и оставить тело в летаргическом сне.

Послушайте тишину. В этом великом спокойствии снежной равнины таится сила природы, ждущая пробуждения. Равнина дремлет, согретая теплом холодного снега. Дремлет озимь, замерла, застыла, уснула под звуки вьюг.

«Много снега — много хлеба», — говорят в народе.

Ты идёшь, проваливаясь по колено в снег, а перед глазами твоими волнуется ржаное поле, нива — надежда, радость, счастье человеческое.

 

Не плачь, Иринка!

 

Вечер. Люди жгут всякий мусор, мешающий чистоте жизни. В воздухе — терпкий запах земли. Земля, как душа, — очищаясь, оживает.

Но меня вдруг заставляет обернуться детский плач. Рядом девочка с игрушками, прижатыми к груди, стоит, вздрагивает от слёз.

— Отчего ты плачешь? — спрашиваю.

— Бабушка ушла…

— Не плачь, вернётся к тебе твоя бабушка…

— Собака бродит, белая и злая…

— Не бойся собаку, она добрых людей не кусает… Тебя как зовут?

— Иринка…

Иринка на минуту успокаивается в разговоре.

— Ступай, Иринка, к ребятишкам. Они, видишь, в мячик играют…

— Мальчик, — зову первого, кто ближе, — возьмите Иринку с собой в игру.

— Она не хочет, — говорит он.

— Отчего это?

— Она хочет быть одна и не даёт Нине и Оксанке свои куклы.

Мальчишка убежал, по пути разворошив носком сапога притухший костер.

— Плохо, когда человек один… — вслух размышляю я. — И собаки он боится, и темноты. И не поможет ему никакая бабушка… Не плачь Иринка! Поделись своими игрушками со всеми и бегай, радуйся жизни со всеми вместе.

В глубине своей маленькой души девочка, наверное, согласна со мною.

Я иду дальше. И где-то, шагов через двадцать, слышу заливистый смех Иринки.

Всё, оказывается, так здорово просто!

 

_______________________________________________________

 

ВЛАДИМИР ПЛУТАЛОВ родился 5 октября 1947 года в с. Рождественское Рассказовского района Тамбовской области. Живёт в Тамбове.

Почти сорок лет работал в газете Тамбовского района, которая сейчас называется «Притамбовье» — корреспондентом, ответственным секретарём, редактором.

С юных лет пишет рассказы, лирической миниатюры. Публиковался в районных и областных газетах, в центральных журналах «Крокодил», «Рабоче-крестьянский корреспондент».

Член Союза журналистов России.

 

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz