Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 7 (июль 2009)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

 

Иван АКУЛОВ

 

 

ВАРАВВА

 

Поэма

 

1

 

Ещё вчера он был одним из тех,

Кого искал настойчиво успех,

По жизни вёл, как будто был он слеп,

И приносил к столу вино и хлеб.

Жизнь походила на цветные сны

Ласкающей ладонями весны.

Сны проявлялись по утрам, в часы,

Когда трава белела от росы,

А солнца луч рассветной бороздой

С ведёрком шёл за ключевой водой.

Сознанье не спешило отпускать

Возникшую во сне живую страсть.

Страсть подступала пламенем огня,

Рассвет сжигая и минуты дня.

Но жар был нежен, словно горний свет:

Его хватило б на десятки лет,

Когда б не рок,

                        грехом прельстивший ум,

Разверзший твердь,

                        родивший крестный шум.

 

Любовь бывает чистой, как огонь,

Сошедший благодатно на ладонь

Гвоздикой, розой, лилией с небес,

И есть любовь, когда попутал бес…

Сегодня он убийца, подлый вор

И ждёт в темнице в страхе приговор.

Через дыру в нависшем потолке

Луна струится, как вода в реке.

В потоке звёзды стаей резвых рыб,

Играючи, распарывают глыбь.

Ночь в камере с судьбой наедине

Равна минуте долгой на огне.

Не смерть страшна.

Страшнее смерти мысль

О годах, что беззвучно пронеслись,

А сделанного толика, щепоть

Из горсти лет, что подарил Господь.

 

Она, она виновница всему:

Любви ей было мало, потому

Под тенью полуночного шатра

Искал Варавва злата-серебра

И находил счастливо до поры,

Пока был верен правилам игры.

Надежды… нет. Как смокве на кусте,

Ему висеть распятым на кресте.

В раздумьях тяжких ночь прошла.

                                                            Поток

Дневного света чёрный смял платок

И бросил в угол, как ненужный хлам.

Темь притаилась татем по углам

И исходила желчью на зарю,

Шипя змеёй рассерженной в дыру.

 

2

 

– Вставай, Варавва! Выходи! Пора

Ответствовать! Толпа людей с утра

Ждёт развлечений. Ей невмоготу

Изображать в день Пасхи немоту.

И стражники, смеясь, одним тычком

Во двор Варавву вывели. Молчком

Глотал он свет и воздух и не мог

Никак согреться: в темноте продрог.

Дрожали ноги, руки. Голова

Кружилась так, что неба синева

Скатилась в ноги, но поднялся вверх

Песок двора и с ним весёлый смех

Охранников.

            – Что встал? Иди вперёд –

Заждался суд и изнемог народ, –

Орал охранник. Запредельный крик

Вернул сознанье, но испуг возник:

«Напрасно милосердья ждать… Пилат

Исполнит установленный обряд

Суровой казни: фарисей убит,

Что объяснит и казнь саму и вид».

 

Путь от тюрьмы до здания суда

Был скор, но стоил многого труда.

Гул, словно тень, его сопровождал

И проникал в сознанье роем жал

Не осужденья, а презренья тех,

Кто вслед спешил для праздничных потех.

 

Судебный зал был полон. Из толпы,

Шумевшей так, что властные столпы

Не слышны были, долетал призыв

«Распни его!..». Ор был сильней в разы

Шумов в проулках городского дна,

Но обращен не на Варавву – на

Того, кто молча на толпу смотрел,

Не замечая ядовитых стрел.

«Распни!» кричали женщины,

                                                            юнцы

«Распни!» орали, как и их отцы.

В ногах притихший шелудивый пёс

«Распни!» прогавкал и поднял свой нос.

Жрецы суда, чиновники, писцы,

На службе молчаливее овцы,

Орали так глумливое «Распни!»,

Что гасли на треножниках огни,

Зажжённые в честь памятного дня

Исхода из Египта.

                                    «Не меня! –

Варавва посмотрел сквозь чащу век – 

Велик, наверно, этот человек,

Коль нету страха в позе, суеты…

Он весь из света горней чистоты».

Вокруг него бесился, воя, люд,

Свистел и реготал, впадая в блуд,

Неиствовал, почувствовав: Пилат

И сам такому узнику не рад

Настолько, что готов понять его,

Принять идеи, образ, естество.

 

Немало времени прошло, пока

Пилата вознесённая рука

Вниманье привлекла – и зал затих,

Но на мгновенье…

Вновь взметнулся вихрь,

Когда Пилат исторгнул из души:

– Какое преступленье совершил

Сын Иудеи Назарей Иисус?

Народ, почуяв запах крови, вкус

Её на языке, как в каннибальи дни,

Вскипел нутром: – Распни его!..

                                                Распни!..

 

Варавву ярость черни потрясла.

Он будто пробудился ото сна,

И любопытство – мать родная дел –

Заставило забыть про свой удел

И обратить вниманье на Христа…

Подобие безмерного креста

Угадывалось в воздухе над ним.

Колеблемый, сиял, как в зыби, нимб.

– Он – Дух, он – Бог, – Варавва произнёс,

Но тут же получил от стражи в нос, –

Молчи, дурак, он – богохульник, лжец,

А у лжеца всегда один конец –

Повешенным или распятым быть:

Такая у пророков жизнь и выть*.

Варавва сник, но Иисуса взор

Вернул способность размышлять – и вор

Вдруг ощутил потребность защитить

Того, с кем он сейчас хотел бы быть.

 

– Скажи, Иисус, – услышал он, – скажи,

Ужель тебя не держит больше жизнь,

Земная жизнь? –

                                    Пилат не мог никак

Вокруг Христа густой рассеять мрак.

Он во второй и в третий раз бросал

Один вопрос в дышащий злобой зал:

«В чём виноват Иисус?», – но каждый раз

Встречал в ответ бесовство напоказ.

 

Какой-то книжник зачитал грехи,

Как будто тайно высыпал стрихнин

В бокал души – не приняла душа

Ни яда слов, ни блеска палаша.

«Страх движет ими, потому что Он,

____________

* Выть судьба.

 

 

Поэзия

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Похоже, разрушает их закон,

Устои власти, веры, бытия…

Я, – мучился Пилат, – не судия

Тому, за кем не нахожу вины:

Свободны совесть, слово – и вольны

Идущие за Назареем в мир,

 

В котором Он – и Царь их и кумир…».

– Ты – Царь, – сказал, как подтвердил, Пилат.

– Не я, но ты промолвил это, – взгляд

Христа объял весь зал – и полилась

Из глаз его чарующая ясь.

 

Пронзил Варавву взгляд, как свет, насквозь.

Он лёгкость ощутил. С потоком слёз

Из тела уходила грязь тех дней,

Когда он пресмыкался перед ней.

Любовь, скорее, – зло, чем благодать,

В ней человека часто не видать.

Его тянуло сделать шаг-другой,

Но он не мог пошевелить ногой:

Мешали кандалы и по бокам

Стоящая охрана. По рукам

Стекала дрожь – и плакала душа,

Вчерашний день, как угли, вороша.

Луч истины из облаковых стай

Промыл заулки неискупных тайн:

За что освистан Иисус толпой

И что Варавве послано судьбой.

 

Иегемон, воли в сердце не найдя,

Пугливым человеком из дождя

Сбежал под свод обычая: народ

Преступнику свободу каждый год

В пасхальный день дарил и был собой

Доволен чрезвычайно, словно бой

Выигрывал последнего суда

Без крови и согбенного труда.

– Обычай Пасхи чтится, как закон…

Не может упрекнуть синедрион,

Что были отступленья – и сейчас

Я жду великодушия от вас, –

Пилат взглянул на приумолкший зал.

– Решайте сами – я своё сказал.

Он шага не ступил, чтоб отойти:

Народ взревел: «Варавву отпусти!..».

 

3

 

У радости счастливые глаза.

Они могли о многом рассказать,

Когда б не боль сердечная, не шок,

Упавший жаром на бескровность щёк.

Свободны ноги, руки, стражи нет,

Но радость не приходит.

                                                Белый свет

Постыл – не мил настолько, точно связь

Внезапно с ним навек оборвалась.

– Как можно было осудить Христа,

Чья совесть неподкупна и чиста? –

Варавва заглянул в себя и там

Не увидал противного словам. –

Он никого не убивал, не крал,

Он вас лечил, он обещал вам рай, –

Кричал Варавва. – Люди, это я

Достоин смерти, а не бытия…

– Заткните ему глотку кулаком:

От радости бескостным языком

Льёт истиной приправленную чушь

В кипящее болото наших душ. –

Толпа качнулась к центру от стены. –

Распни Христа!

                        Распни!

                                    Распни!

                                                  Распни!

Варавва сквозь глумящийся народ

Пролез к решётке, подпиравшей свод.

За ней стоял приговорённый.

                                                            Он,

Казалось, был ничуть не удивлён

Происходящим, словно горний свет

Щитом таимным от земных сует,

От ругани, от свиста, от бича,

От сладостных ухмылок палача,

Готовящего крест, незримо заслонял

И в то же время сберегал канал,

Питающий его и придающий сил –

Не слышать вой, а слушать шёпот крыл.

Свет стал частицей Назарея, суть

Которого принять не может суд.

– Какая сила в Нём заключена! –

Варавва чувствовал её.

                                                Волна

Тепла и нежности в него влилась,

Обволокла, как праздничная сласть.

Он снова бросил в лаву лжи огня:

– Казните, люди, не Его – меня.

Я первым был в позорном ремесле…

Мне – не Ему – нет места на земле…

Он невиновен…

                        Но и в этот раз

Народ не услыхал Вараввы глас

И продолжал неиствовать во лжи,

Крепя её подножий рубежи.

– Варавва, ты свободен!

                                                Что ещё

Тебя тут держит?

                                    Скоро ночь плащом

Укроет город – и стада путан

Откроют крышки у шкатулок тайн,

Содрав с печатей бабушкин сургуч…

Иди – надрай свой заржавелый ключ, –

В лицо ему кричали стар и млад, –

Иди – ищи нерукотворный клад.

Гнала Варавву прочь и знать и чернь,

А он, не отрывая от очей

Иисуса взгляд, тянулся не к дверям,

А к свету благодатному, упрям.

Всё в нём перевернулось от стыда

За жизнь в паскудстве. Злачная луда

Слетела с плеч и спрятала глаза,

Как прячет их ребёнок-егоза.

Он чувствовал: рождается любовь.

Невероятно, но чужую боль

Стал ощущать Варавва как свою,

Хотя стоял у смерти на краю.

Меж тем, глумленье над Христом росло.

Привитое веками ремесло –

Гнобить бесправного – дало свои плоды:

Зло отпустило чёрные бразды.

Оно достигло низменных вершин,

Когда разбило вдребезги кувшин

С восточным горлом и пустилось в пляс

Под скрежет слов, шипенье гнойных ляс.

 

Путь до Голгофы был невыносим.

Варавву покидал остаток сил.

Сознанье меркло, и струился пот,

С тюремной грязью попадая в рот.

– А как же Он! – стучало изнутри.

– Смотри, Варавва! – донеслось, – Смотри,

Как терпит Иисус и где исток

Того, что видишь. Человек – листок

На древе жизни. Вихрями эпох

Его несёт, пока последний вздох

Не обозначит завершённый круг

Работы мысли и движенья рук.

И ты – такой!

Но не такой Христос.

Не чувствует Он боли, а угроз

Не слышит вовсе. Человечий страх

Отринут Им. Вериги на ногах

Легки на вид, но тяжелы они,

Как детский голос, крикнувший «Распни!»

«Бунтует ум мой, но боится плоть…

Неужто и меня избрал Господь

Пройти Голгофу и увидеть смерть…

Мне думать страшно – каково терпеть…», –

Варавва, вздрогнув, в страхе задрожал…

Взрывая плоть огнём несметных жал,

Легко, как свет через окошко, гвоздь,

Откованный на совесть, вошёл в кость.

Варавва побледнел. Из мёртвых уст

С последним вздохом вырвалось: «Иису…».

 

 

 

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz