Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 6 (сентябрь 2008)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

Проза

 

Александр СТРЫГИН

 

 

РАССКАЗЫ

 

 

Тётя Маша

 

Больные хирургической палаты привыкли видеть дежурную няню тётю Машу молчаливой, всегда занятой делом. Иным казалось, что эта маленькая невзрачная женщина с грубыми чертами лица ищет как можно больше дела, чтобы забыть о каком-то горе; иные утверждали, что она принадлежит к тому изумительному типу русских женщин, которые ни минуты не могут сидеть,  сложа руки, а многие просто, не задумываясь, принимали все её труды и забо-
ты как должное.

Только семиклассник Вася Першин, попавший в палату с переломом ноги, невзлюбил тётю Машу, хотя и видел, как уважают её все больные. Он понимал, что она была права, когда не пустила в палату его товарищей, когда стыдила за то, что он разбросал по полу огрызки яблок. Всё это он понимал, но...

Вот если бы те же замечания сделала ему вторая дежурная няня, Людмила Павловна, женщина молодая, красивая, то Вася, наверное, не принял бы это так близко к сердцу. Людмила Павловна умеет смеяться, шутить. Лицо у неё белое, волосы светлые, с завиточками на шее. Вася не скрывал своего предпочтения, хотя Людмила Павловна и меньше ухаживала за ним, чем тётя Маша. Он даже придумал прозвище тёте Маше: Сорокаручка.

В это прозвище он вложил всё своё пренебрежение к невзрачной фигурке с множеством, как казалось ему, длинных рук, которые сами цеплялись за всё, что можно чистить, мыть, разглаживать, убирать.

Когда она подходила к нему поправить постель или помочь переложить закованную в шину ногу, он сквозь зубы цедил: «Я сам», хотя и знал, что она всё равно поможет ему.

Вскоре врач разрешил Васе опускать ногу на пол и пробовать ходить на костылях. Потребность в няне совсем отпала, Вася почувствовал себя свободно.

Теперь он мог выходить на улицу и под ветвистой рябиной прятаться от августовского зноя, мог сидеть за тумбочкой и рисовать на обитателей палаты карикатуры. Над незатейливыми рисунками, сделанными бойкой Васиной рукой, смеялись все, даже те, кто попадал под карандаш. Это льстило Васе.

Он нарисовал карикатуру и на тётю Машу. Она была изображена с длинными руками, цепляющимися за койки, одеяла, окна, костыли, а под рисунком было подписано «Сорокаручка». Вася был уверен, что карикатура будет иметь шумный успех, и таинственно улыбался, когда выводил последние буквы. Но, к его удивлению, никто не смеялся. Каждый, рассмотрев рисунок, торопился передать его на соседнюю койку, кое-кто с укоризной качал головой. А главное — все молчали. Это больше всего поразило Васю. Он чувствовал себя обиженным и решил взять рисунок назад.

— Дайте, я подправлю, — просительно сказал он, обращаясь к пожилому рыжему трактористу Лаптеву, которого совсем недавно привезли с переломом руки и который больше всех смеялся, когда Вася нарисовал на него карикатуру.

— Что ж тут поправлять, — со вздохом ответил Лаптев. — Дрянь, а не рисунок. И ты — глупец, коль не знаешь, на кого карикатуру заводить. На меня нарисовал — хорошо, я смеялся, потому что без зла был рисунок. А тётю Машу не трогай! Ты не стоишь ногтя с тёти Машиной руки. О ней роман писать надо, а ты... эх ты, карикатура! — с последним словом Лаптев изорвал листок на мелкие части и выбросил в урну.

— А я что? Я... это дружеский шарж, — боязливо глухим голосом заговорил Вася, — на это не обижаются. Она и сама не обиделась бы...

— Это мы знаем, — строго ответил тракторист. — Может, она душой переживает, а виду не кажет. — Тракторист даже привстал с постели. — Э, да что я тебе объясняю, ты ещё суслик придорожный. Жизни хлебнёшь — узнаешь.

Убитый словами Лаптева, Вася ушёл на улицу и там, под ветвистой рябиной, которая прижалась вплотную к каменному зданию районной больницы, сидел до самого вечера, угрюмый, нахохлившийся.

Его окликнул незнакомый мальчишеский голос. Вася увидел неподалёку от себя стройного чернявого парнишку в форме ремесленного училища.

— Мария Ефимовна Сотникова сейчас дежурит? — спросил парнишка, одёргивая свой новенький пиджачок.

— Какая такая Мария Ефимовна? — недружелюбно заговорил Вася. — Я такой не знаю. Она кто?

— Санитарка, няня.

— У нас какая-то тётя Маша санитаркой...

— Ну, вот она и есть, — оживлённо заговорил ремесленник, подходя ближе к Васе. — Позови её, пожалуйста. Я только на один день приехал... Повидаться.

— А она тебе кто? — Вася подозрительно окинул взглядом пришельца.

— Мама...

— Ну? Да ты и не похож совсем на неё. Иди сам, да и зови.

Мальчишка хотел что-то ответить Васе, но переступил с ноги на ногу и молча зашагал к крыльцу.

Вскоре Вася увидел, как вышедшая из палаты тётя Маша горячо обнимала и целовала мальчишку, шептала ему что-то, заботливо поправляла его новенький костюм. А мальчишка всё смотрел, смотрел на мать любящими искренними глазами.

Вася искоса поглядывал в их сторону, перекладывая с места на место костыли. То, что мальчишка так ласкался к тёте Маше, больно укололо Васино сердце. «За что уж так он её любит, — подумал он. — Сразу видно: маменькин сынок... А ещё форму надел!..»

Когда тётя Маша ушла в амбулаторию, Вася встал с земли, оперся на костыли и запрыгал к крыльцу. Будто между прочим, спросил у мальчишки:

— Любишь её?

— Люблю.

— А вот я не люблю!

— Почему? Разве она тебя обидела?

Вася помялся, не находя слов для ответа.

— Не обидела, а так вообще... — он выставил костыли сразу на третью ступеньку и ловко прыгнул, гордясь своей натренированностью перед маменькиным сынком.

Вечером все рано легли спать. Только Лаптев остался в коридоре дочитывать книгу.

Вася тоже старается заснуть, но не может. Ещё с вечера у него поднялась температура — видимо, простудил горло холодной водой, которую выпил тайком от тёти Маши. Вася вертится с боку на бок, прислушивается к голосам в коридоре. Его начинает разбирать любопытство: о чём они говорят?

Он привстал и сел на постель. Тётя Маша говорит очень тихо — ничего не слышно. Надо подойти ближе. Вася нащупывает костыли... Старается не стучать, крадучись движется к двери. Хорошо, что на костылях резинки.

Дверь немножко приоткрыта. Вася видит в щель только тётю Машу. Она как-то неестественно положила руки на колени — в такой позе Вася видит её впервые. И смотрит она не на Лаптева, а на свои руки.

— Ну и вот, — медленно и неохотно рассказывает тётя Маша. — Сошлись мы с ним, а добра-то у обоих негусто. Одни ребятишки. У меня их осталось двое, да его тройка прибавилась. Куда как весело стало! А тут бац — война, и моего второго мужика отправили на фронт. Письма два получила, а потом — без вести пропал. — Она почему-то улыбнулась, но Вася заметил, что улыбка получилась грустная. Женщина помяла в руках край халата и вдруг подняла глаза на Лаптева.

— Самому младшему его сынишке года три было. Поплакала-поплакала, а делать нечего — надо за дела браться. Сирот жалко стало, оттого и сил прибавилось. Старшую дочь свою за домоседку оставила, а сама — куда только можно было совалась, чтоб на хлеб да на одежонку заработать. И дояркой была, и конюхом, и свинаркой, и грузчицей на станции. Люди советовали его ребят в детдом отдать. Не легло сердце — жалко мне их было, да и привыкла уж, как к своим. Ни в еде, ни в одежде от своих не отличала...

Вася оперся плечом о стену, чтобы легче было стоять на одной ноге, и приник ухом к щели, боясь пропустить хоть слово.

— Эвакуированные гнали как-то через наше село стадо, да и задержались на отдых. У меня квартировали дней пять. Ребят моих молоком поили, мясо давали. Уж перед самым отъездом узнали от соседей, что не все мои-то... Как узнали, так отругали меня — почему молчала. Посоветовались они между собой и решили дать мне корову хромую. Не догоним, говорят, всё равно до места, а ты, может, вылечишь. И вправду... уж мы с ребятами её холили! На славу получилась коровушка. Это нам вот как помогло. Пережили войну... А теперь — ребята большие!

Вася увидел, как тётя Маша ещё ниже опустила голову, чтоб спрятать глаза, и часто-часто затеребила пальцами полу халата. Ему вдруг показалось, что перед ним сидит совсем не тётя Маша, которую он привык видеть, а мужественная героиня, которой должны завидовать и Людмила Павловна, и многие другие женщины, в том числе и тётка Васи, у которой он воспитывался уже шестой год после смерти матери и которая больше всего заботилась о нарядах...

— А пенсию-то на них получала? — невпопад спросил Лаптев, чтобы, видимо, вновь заставить её говорить.

— Какую пенсию? — встрепенулась тётя Маша и влажными глазами взглянула на Лаптева. Вася, пожалуй, впервые рассмотрел, как следует, её глаза — светлые, ласковые.

— Какую пенсию? — ещё раз переспросила она и снова опустила голову. — Ведь он жив.

— Как жив?! — встрепенулся Лаптев.

Тётя Маша долго молчала, рассматривая пятно на своём белом фартуке, и ответила так тихо, что Вася едва расслышал:

— С другой живёт...

Лаптев так и ахнул от неожиданности, а Вася чуть не уронил костыль.

— Нашёл на фронте. Медсестрой она была. Сообщение мне сделал поддельное, а я не разобралась и хлопотать никуда не ходила. Мне солдат из соседней деревни рассказал об нём. Я не поверила, поехала туда. Оказалось — правда. Её видела. Она красивая.

— Ну и что же? — нетерпеливо и зло спросил Лаптев.

— А ничего... посмотрела... не стала беспокоить. Пусть живут. Ребятам, думаю, помощь не нужна, теперь выросли, Я им об отце ни слова. Без вести пропал, и всё тут. Только вот с тех пор говорить трудно стало, будто ком в горле стоит. Нелюдимой меня считают. А зачем свои слабости людям выказывать?

— Почему прощаешь ему, сукину сыну? — гневно спросил Лаптев. — Я бы ему, подлецу, покоя не дал и прежде всего алименты бы стребовал.

Тётя Маша тихо улыбнулась:

— Нет, не надо... Он, конечно, платить не отказался бы. Совесть свою успокоить... мол, помогаю воспитывать. Нет, этого не надо. Теперь баба к мужниным деньгам не привязана. Мой труд ценят, люди помогают. А главное — дети в люди выходят. Старшая дочь в учительском институте. А младший, Петька, ремесленное кончает. Вот ты говоришь — прощаю. Я не простила. Когда приехал он за детьми...

— Приезжал-таки?

— Приезжал... Жена его как разузнала про нас, так прогнала за детьми. Да... приехал. Пьяный явился вечером, стыдно трезвым-то. А я говорю ребятам: «Какой-то пьяница к нам в отцы набивается. Наш отец на фронте погиб. Гоните, детки, этого пьяного!». И прогнали...

Она помолчала, видимо, воскрешая в памяти мельчайшие подробности того вечера.

— Когда ушёл, мне и жалко его стало, и радостно, что сдачи ему дала, что не он меня, а я его победила, — и она с гордостью взглянула на Лаптева.

Вася не может оторвать глаз от разгоревшегося, взволнованного лица тёти Маши. Она настолько теперь преобразилась, выросла в его глазах, что он почувствовал себя перед ней тем самым придорожным сусликом, которым окрестил его Лаптев.

Тихо, крадучись вернулся он на своё место и, положив костыли на пол, лёг. Пружины койки громко заскрипели. Вася закрыл глаза.

Вскоре пришёл Лаптев. Он долго и шумно откашливался, словно стараясь разбудить всех больных и поделиться с ними чем-то необыкновенным, значительным, потом укрылся с головой, хотя и было жарко в палате.

Когда заснул и Лаптев, похрапывая и свистя носом, Вася услышал, как тихо открылась дверь. В палату вошла тётя Маша. Она включила свет и стала обходить кровати. Вот она поправила на Лаптеве сползшее одеяло, вот подняла книгу, выпавшую из-под подушки старика бухгалтера, вот тихо подняла Васины костыли, повесила их на спинку кровати, в ногах, и повернулась к соседней койке.

— Спасибо, тётя Маша, — едва слышно сказал Вася ей вслед. Она обернулась и внимательно посмотрела на Васю.

— Что ты? — тихим протяжным голосом спросила она.

У Васи загорелись щеки от её настойчивого взгляда, ставшего опять сухим и непроницаемым.

— Ты что? — повторила тётя Маша и ближе подошла к нему.

— Спасибо, тётя Маша, что костыли повесили...

Глаза тёти Маши стали круглыми от удивления. Она вдруг опустила голову и засуетилась у столика:

— Спи, Вася, спи, сынок, некогда мне...

 

Портсигар

 

Рассказ воспитателя

 

Как-то раз осенью пришёл в наш детский дом печник, класть новую печь. Солидный, высокий, молчаливый. Ребята познакомились с ним очень быстро, целый день сновали вокруг печки, которую он клал, помогали месить глину, подносили кирпичи, то и дело обращаясь к нему с вопросами.

Но Иван Иванович отвечал нехотя, односложно, — это не нравилось ребятам: человек внушительного вида, мастер, а разговаривать не умеет!

Зато была у печника вещь, на которую не могли смотреть без восхищения наши мальчишки, — самодельный портсигар!

На первый взгляд — так себе, простая алюминиевая коробочка, но что на ней нарисовано! Какие надписи! В центре крышки из кругленького окошечка, заделанного целлулоидом, выглядывает фотография гвардейца с орденами.

Вытащит из кармана печник свой портсигар, возьмёт папиросу и щёлкнет крышкой. Потом молча положит его на кирпич: смотрите, мол, но руками не трогайте.

И — не трогали! Смотрят, пальцем указывают друг другу на рисунки, а не трогают. Молчаливая строгость всегда больше действует.

И вдруг — встречает меня как-то печник расстроенный, злой.

— Воришки, — говорит, — у вас в детдоме прячутся.

— Какие воришки? — удивился я. — Быть не может! У нас давно забыли об этом. В чём дело?

— Портсигар мой стащили. Столько лет хранился, и вот тебе! Пожалуйста! Не дорога цена вещи, память дорога. Фронтовая память! Вы понимаете, Василий Петрович? Командир отряда перед штурмом подарил. Погиб он.

Я, конечно, понимал, и от этого мне было ещё тяжелее, но я всё ещё не сдавался.

— Да, может, — говорю, — затерялся где в кирпичах, вы поищите получше, Иван Иванович!

— Вы меня ребёнком, что ли, считаете? — насупил брови печник. — Я был бы очень рад, если б только затерялся, а не пропал. Я всё обыскал! Сам не хотел верить, что украли. Ведь никого не было на глазах-то. Отошёл за глиной на минутку, вернулся — а его уже нет. На кирпичике, как всегда, лежал.

— А может, забылись, Иван Иванович? — твержу я своё. — Может, оставили в другом каком месте? Мы поищем с ребятами. Уверен, что найдётся! Не расстраивайтесь. Ведь не иголка, не провалился же он сквозь землю!

— Нет, Василий Петрович, — вздохнул печник. — С воза упало — пропало. Вора бы знать, тогда другое дело. Или вы всё ещё не верите, что его украли? — с угрюмой насмешкой спросил он.

Я верил, но как мне не хотелось признаваться в этом! Как не хотелось класть пятно на честь хорошего детского коллектива из-за одного мальчишки. Я попросил печника не говорить никому о случившемся и дал слово найти портсигар.

Оставшись один, я стал думать, с чего начать поиски.

В памяти мелькнуло худенькое, курносое лицо Пети Карева — любителя «трофеев» и разных коллекций. Кроме него, никто не мог этого сделать — в этом я был почему-то уверен.

Может быть, прямо пойти к нему и сказать: «Поиграл, Петя, хватит, давай портсигар!». А если откажется и не отдаст? Чем я докажу, что портсигар у него?

Нет, тут надо что-то другое. Мелькнула очень рискованная мысль...

Когда я вошёл в общежитие, ребята сразу заметили, что я сильно взволнован, и, как обычно в таких случаях, бросились ко мне с сочувственными вопросами:

— Не заболели, Василий Петрович?

— Что-нибудь случилось?..

— Да, случилось, — сказал я подавленным голосом. — Очень плохое дело, ребята.

В коридор, где мы разговаривали, высыпали ребята из всех комнат и, услышав последние мои слова, притихли, насторожились.

Я стал медленно раздеваться, чтоб продлить минуты напряжения. Несколько ребячьих рук проворно потянулись к моему пальто, чтобы отнести на обычное место в коридоре. Краем глаза я заметил, что среди протянутых рук была и рука Пети Карева. Пусть, думаю, он повесит. Отдал ему и вошёл в комнату для старших мальчиков. Там мы всегда проводили беседы.

— У Ивана Ивановича, — тихо сказал я, когда все уселись, — пропал портсигар. Я очень боюсь, как бы он не подумал, что этот портсигар у него украл... — я сделал паузу, кашлянул, — кто-нибудь из нашего коллектива. Это было бы позором для всех нас! Ведь этот портсигар Иван Иванович хранит уже столько лет как фронтовую память о погибшем друге, с этим портсигаром он прошёл от Смоленска до Берлина... Я убедил Ивана Ивановича, что он просто его потерял. Я даже поспорил с ним, что вы его найдёте, что портсигар будет лежать через час в кармане моего пальто.

Я помолчал несколько мгновений, потом добавил:

— Честь коллектива, ребята, в ваших руках. Вас много, помогите мне найти портсигар. Обыщите всю территорию, все углы. Я был бы очень счастлив, если через час и в самом деле в кармане моего пальто оказался бы портсигар.

Встал отрядный вожатый Стёпа Бетин:

— Пошли, ребята, искать! Кто ищет, тот всегда найдёт! Пошли!

Через несколько минут все были на улице. Последним уходил Петя Карев, то и дело оглядываясь на меня.

Я ушёл в комнату девочек и занялся с ними подготовкой уроков, а из головы не выходило: положит или нет?

Слышно было, как ребята ходят по коридору, хлопают дверью. Они могут помешать Пете. Может, сказать, чтоб ушли?

Но вот в коридоре всё затихло. Через несколько минут тихо и жалобно скрипнула дверь. Робкие, быстрые шаги. Назад... Снова скрипнула дверь.

Положил ли? Нетерпеливо жду подходящий момент выйти в коридор, но уже начинают собираться ребята с разочарованными лицами.

Милые, дорогие глупыши! Там, где вы его ищете, не найдёте никогда! Он или лежит уже в кармане моего пальто, или... Нет, он должен там лежать!

Стараясь держаться как можно спокойнее, я сказал ребятам, что час времени уже прошёл и пора проверить, лежит ли портсигар в условленном месте.

Подходил я к своему пальто с таким чувством, словно в кармане лежала граната, готовая каждую секунду взорваться. И я видел, что ребята с не меньшим страхом следят за моими движениями.

Я ощутил в своей руке холодный металл портсигара и, ещё не вынимая его из кармана, выражением своего лица сказал ребятам всё...

Они смотрели теперь на портсигар, как на чудо, и, наверное, всем стало понятно, что спрашивать о том, кто его положил в карман, не следует, — они молчали. Я хотел уже нести портсигар Ивану Ивановичу, но раздумал и предложил ребятам.

— Я понесу! Я! Я! — послышалось кругом.

Только Петя Карев стоял, нагнув голову, словно ничего не видел и не слышал.

— Что же делать? — сказал я. — Всем хочется нести. Чтоб никому не было обидно, сделаем так: понесёт тот, кто не лез вперёд. Вот Петя Карев вёл себя очень скромно, пусть он несёт.

Если бы вы только видели, сколько мольбы было в глазах Пети! Он взял в руки портсигар, как берут острую бритву, опасливо, аккуратно, и пошёл к выходу медленным, тяжёлым шагом, видимо, раздумывая над тем, что сказать печнику...

Никто из ребят не ожидал, что вместе с Петей придёт в общежитие Иван Иванович.

На глазах Пети ещё стояли слезы. Я подумал: не побил ли его печник вгорячах?

Но Петя во всём признался печнику... Петин отец погиб на фронте. Дядя на фотографии очень походил на отца.

— Он, ребята, дал мне слово — больше никогда... А я ему вот... дарю этот портсигар!..

Мы впервые услышали так много слов, сказанных молчаливым печником. Петька дрожащими от волнения руками держал портсигар и неотрывно смотрел на дорогие ему черты.

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz