Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 6 (сентябрь 2008)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

Проза

 

Мария ЗНОБИЩЕВА

 

 

ВОСЕМЬ ВОСПОМИНАНИЙ

 

Рассказ

 

ОН: …Мы сидели на речном берегу, красном, обрывистом, неподалёку вились и беспокоились стрижи. Мы лепили из глины фигурки птиц, зверей и людей. Ты слепила какого-то колобка и сделала ему причёску из сухих травинок. Ты спросила: «Кто это?». Я сказал: «Дикий колобок». Ты заплакала. Потому что это был Ёжик, а ты очень любила ёжиков.

Я же лепил динозавра. Наплакавшись, ты стала дразнить меня и называть моего динозавра жабой. Динозавр и правда не получался, маленькие лапки осели под огромным телом, а длинная шея, которой я гордился, высохла и треснула так, что её вторая половина упала вместе с головой. А твой Ёжик мирно сидел на песке и становился настоящим ёжиком. Тогда я с досады превратил своего динозавра обратно в комок глины. Я был расстроен. Но ты хитро посмотрела на меня и принялась лепить человечка. Ты всё время посматривала то на меня, то на человечка. Мне это надоело, и я пошёл собирать ракушки. А когда вернулся, обнаружил рядом с Ёжиком грустное коричневое тельце мальчика. «Кто это?» — спросил я. «Это ты» — был твой ответ.

Я с любопытством взглянул на себя и на твои руки в перчатках высохшей глины. Это был первый раз, когда я видел себя со стороны…

 

ОНА: …В тот день ты в школу не пришёл почему-то. Антон всем сказал, что у тебя на шее фурункул. Я никогда не слышала этого слова, и подумала, что фурункул — такой паук. А когда домой пришла, решила первым делом заглянуть в «Большую медицинскую энциклопедию». Родители не разрешали мне брать книжки из взрослого шкафа, а «Медицинскую энциклопедию» вообще поставили на самую верхнюю полку. Но дома их ещё не было, я на стул установила табуреточку, залезла и потянулась за книжкой. Только она оказалась такой тяжёлой! Я и не ожидала! В общем, я упала. Вместе с ней. И у неё оторвалась обложка, а я левый бок ушибла сильно.

Тут мама с работы вернулась, и мне влетело. И в гости к тебе меня не пустили, а я очень просилась, хоть и боялась твоего паука. Я тогда стояла в углу и ревела, думала, что трачу попусту время, пока тебя там паук поедает. А потом не выдержала и как закричу: «Мама! Мамочка! Пусти меня к Лёше. Дай мне на него в последний разочек посмотреть!». А мама давай смеяться, она думала, что это шутка и что это я там, в углу, умирать собралась. Погладила меня по голове, простила. И даже отпустила погулять немножко. А я к тебе прибежала.

Ты был важный, гордился своим фурункулом. Я показать попросила. Ты не сразу согласился, только в обмен на три вафли. Осторожно так заглянула — а там и нет никакого паука — обыкновенная болячка, противная такая! И я почему-то домой пошла очень обиженная…

 

ОН: …Мы целое лето не виделись, а когда увиделись, я не узнал тебя. Ты стала высокая и загорелая, а у меня (хорошо, что ты не могла заметить!) коленки сбитые и обкусаны ногти. Мы сказали: «привет-привет», и больше не знали, что сказать. Потом пришли твои подружки, и ты стала говорить с ними, а от меня отвернулась. Вы шептались, хихикали и посматривали на меня насмешливо.

Ты была нарядная — как и положено на 1‑е сентября. Солнце светило, и волосы у тебя блестели сильнее, чем у других девчонок. И ещё мне было почему-то стыдно, когда кто-нибудь видел, что я смотрю на тебя. Стою и смотрю — как дурак. И я всё думал и думал: почему ты такая высокая. Недавно была со мной одного роста, а я ведь на пять месяцев старше тебя! Я никогда не был коротышкой, но сейчас чувствовал себя самым маленьким человеком на всей планете. Пацаны подходили, здоровались, спрашивали, как я провёл лето, чему-то смеялись, над кем-то издевались. А я стоял и думал, что навсегда потерял тебя. И даже линейки не запомнил: ни того, что говорил директор, ни Ангелину Сергеевну, ни стихов, ни песен — ничего не помню…

А потом нас повели в городской сад на аттракционы. Ты всё время каталась с девчонками, а я стоял один и ни на чём не катался. Потом начался дождик, и все стали расходиться по домам. Нам было по дороге, и мы пошли с тобой рядом. Ты вздохнула, а я обрадовался, что ты со мной всё-таки — хотя бы так — разговариваешь. И ты сказала, что у тебя ноги устали. Ты ныла и ныла, а потом взяла и сняла свои туфли. И отдала их мне — чтобы я нёс. Мы стали опять одного роста, и я от радости тоже снял ботинки. Мы шли домой по газонам, и потом по мокрому асфальту, и ты смеялась тоненько, а я — как конь…

 

ОНА: …Я до сих пор не знаю, почему ты пригласил танцевать Наташку. У неё, конечно, были большие глаза и фигурка тоже ничего, но…

Признаюсь, я об этом новогоднем бале мечтала. Мама подарила мне на двенадцатилетие то синее платье, помнишь? И меня почти все мальчишки подходили приглашать, а ты не подошёл. И я — тебе назло — со всеми станцевала. Но всё равно мне от этого не стало легче.

Мы стояли втроём: Ленка, Наташка и я. И когда ты подошёл, я даже шагнула тебе навстречу. А ты покраснел и протянул руку Наташке. Она в неё тут же вцепилась, как рак, и я решила, что дружить с ней больше не буду. И ты потом опять несколько раз подходил, смотрел на мои туфли и приглашал Наташку.

Из школы я ушла зарёванная, и Ванька, который меня провожал, всю дорогу причитал, пытался успокоить меня, наверное, — и, в конце концов, тоже разревелся почему-то. Я об этом никому не рассказывала. И ты, если встретишь его когда-нибудь, ему об этом, пожалуйста, не напоминай. Вот, а потом начались новогодние каникулы. И ты мне не позвонил, как всегда звонил на праздники. Я тебе приготовила огромную открытку, но первого января порвала её и сожгла. А потом к моему папе пришёл твой папа — играть в шахматы. И я подслушала, что ты «стал какой-то не такой». Тогда я решила, что ты влюбился. В Наташку. Это был самый худший Новый год в моей жизни…

 

ОН: …Мы ходили всем классом в кино. Не помню, как назывался тот фильм. Но помню, что ты сидела справа от меня, а слева был Тоха. Он был невыносим: совал мне в нос то семечки, то чипсы, то жвачку. Я обычно не отказывался, а на этот раз не хотел. И он ещё при этом отпускал свои шуточки. Я и сам был мастер пошутить, но в тот день… А ты на нас не обращала никакого внимания: смотрела кино. Но всё равно мне за него было очень стыдно.

Фильм был хороший, о войне, и когда Тоха не мешал мне, я даже успевал пофилософствовать. А ещё там была медсестра, которую тоже звали Катей. И у неё глаза и улыбка были почти как у тебя. Ей нравился один лейтенант, а лейтенанту никто не нравился — он думал только о войне. Зато Катя нравилась раненому солдату из госпиталя. Его звали, как меня, и я поэтому был на его стороне. У лейтенанта с медсестрой было объяснение, и он её обидел своей жестокостью. Она вернулась в госпиталь, принялась за перевязку, а у самой слёзы по щекам. А тот раненый Алексей лежит и смотрит на неё. И когда она к нему присела, спросила про ранение, слова добрые сказала, он приподнялся и тихонечко так… её поцеловал.

Ты тогда чуть-чуть шевельнулась и положила локоть на ручку кресла. И я тоже положил так свой локоть. На тебе был пушистый свитер, но я почувствовал, что рука под ним еле-еле, как бы против своей воли, дрожит. И тут Тоха, уставившись в экран, сказал: «Во даёт, мужик!» И засмеялся: «Га-га-га-га-га!..

 

ОНА: …Никитка Смирнов подарил мне на день рожденья кассету «Иванушек», и я её слушала день и ночь. Всегда — была ли одна или с гостями. Никто не возмущался, и только ты всё время критиковал мои любимые песни.

«Как это так: снегири — не гири! — протестовал ты, — у любого сравнения должна быть логика. На тех же основаниях я могу прийти к выводу, что кенгуру — не гуру, да и барсуки, собственно говоря…» И ты мне тогда казался занудой. Тебе особенно не нравилась самая дорогая для меня песня, в которой были такие слова: «Я очень сильно люблю тебя, и я буду об этом кричать всю ночь до утра. Всю ночь. Всю ночь. Всю ночь. Всю ночь. Всю ночь». Я тогда мечтала, чтобы кто-нибудь вот также признался в любви мне. А ты занудствовал: «Если человека любишь, ты не будешь лишать его покоя и не давать спать. Всю ночь! Обрати внимание! И ещё — о любви не кричат, крикнуть может и петух. Настоящий мужчина, вместо того, чтобы вопить под окном своей несчастной возлюбленной, будет совершать дела, поступки, подвиги».

Я хохотала, умиляясь твоей серьёзности. И специально ставила эту песню, когда ты приходил. Мне нравилось слышать от тебя одни и те же самые славные и правильные твои слова. Бедненький мой, ты же не знал, что я берегу все рамочки, которые ты ежегодно вырезал для меня на уроках труда, и что они для меня дороже всех на свете кассет…

 

ОН: …Зачем ты всё-таки поступила на физмат? Ведь это не твоё. Ты мыслишь образами, твои сочинения Ангелина Сергеевна всегда читала всему классу. А я не завидовал — восхищался и гордился. Конечно, по математике и физике у тебя тоже были пятёрки. Но я-то знаю, какой ценой решались задачки! Гордая, ты так ни разу и не списала у меня. Честно говоря, это было обидно. Наверное, таким образом ты соревновалась со мной. Но, послушай, ведь я никогда не пытался перещеголять тебя в сочинительстве, хотя и мог, как ты теперь видишь. И списыванием во время диктанта ни разу не побрезговал.

В июле ты сказала, что подала документы на истфак, и когда мы нос к носу столкнулись в августе на встрече первокурсников физмата, я подумал, что брежу! А ты стояла у окна с папкой в руках и белой сумочкой через плечо. Ты смотрела на меня и улыбалась. Как в моём сне. Из открытого окна сквозил ветерок, и твои волосы чуть заметно развевалась. Мне было трудно на тебя смотреть, потому что прямо над твоей головой, в окне, торчало наглое сентябрьское солнце. Клянусь, мне тогда показалось, что на твоих волосах золотая корона! Солнце слепило глаза, и они слезились. Ты подошла, усмехнулась и спросила, почему я плачу? Потому что не рад видеть?

И тут мне стало абсолютно всё равно, сколько вокруг нас молодого и пожилого народа, что они подумают и скажут…

Помнишь, что я сделал вместо ответа?..

 

ОНА: …Когда ты пошёл в армию, я гордилась тобой. Но в день прощания вид у тебя был такой, как будто ты идёшь на смерть. Тут даже мне стало грустно. Я пыталась тебя рассмешить, но ты был безнадёжен. Ты мне показался маленьким-маленьким, младше, чем был в детстве (потому что тогда мы оба были взрослые). И мне захотелось погладить тебя по голове. Но ты сбрил волосы, и моя ладонь почему-то смутилась…

У тебя задрожал подбородок, когда ты сказал, что я очень красивая. Странно, ты в первый раз мне это сказал. И твой голос при этом был самым грустным из твоих голосов.

У меня зазвонил сотовый. Это Серёжка просил меня купить ему писчей бумаги по дороге домой. И пока мы разговаривали, ты шагал туда-сюда по перрону и курил. Потом подошёл и посмотрел мне в глаза. Мне стало страшно: столько было боли в твоём взгляде! Долго пришлось мне выяснять причину твоей тревоги. И, наконец, ты просто произнёс: «Два года». И покосился на мой телефон. «Я ещё, а они уже — здесь». «Кто — они?» — удивилась я. «Мужчины», — проскрежетал ты. Тогда я сказала, что это звонил мой брат, но ты не поверил, потому что до сих пор считаешь Серёжку маленьким, а голос в трубке был взрослый. Я не на шутку рассердилась тогда, и всё-таки набрала Серёжкин номер, чтобы ты сам задал ему все свои вопросы. Горько было так бездарно тратить последние минутки перед поездом… А ты, похоже, смутился, с Серёжкой разговаривал как-то неловко. Пожелал ему зачем-то счастья в личной жизни. И потом так долго извинялся передо мной, и твои ладони были такие холодные…

Проводница махнула тебе рукой, приглашая в вагон, и мне захотелось переселиться к тебе в ранец или хотя бы в карман.

«А ты, ты будешь помнить меня?» — спросила я.

Ты нахмурился и сказал мне, чтобы я никогда не задавала больше таких глупых вопросов…

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz