Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 5 (июнь 2008)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Проза

 

Владимир СЕЛИВЁРСТОВ

 

 

ГУБЕРНАТОР МИРОНОВ*

 

Историческая повесть

 

 

 

Начало

 

Назначенный Высочайшим Указом 16 апреля 1823 года исправляющим делами Тамбовского гражданского губернатора действительный статский советник Миронов Иван Семёнович уже почти два месяца никак не мог добраться до вверенной ему губернии и приступить к исполнению должности.

То отпуск губернаторский в двадцать четыре дня, то дожди непролазные, а тут простуда лихорадочная, наложившись на пожилые лета и немощь телесную, хандру душевную породила, в постель уложила на две недели без малого. Но всё начавшееся непременно кончается, бесконечна только суета людская. Любой отъезд въездными воротами вершается, любая болезнь — жизнью или вратами адовыми.

Миронов размышлял, скользя взглядом по пустынной равнине, лучше б жизнь со смерти начиналась, а заканчивалась бы рождением. Вот было бы славно! Всё равно все мы возникаем из ничего и превращаемся в ничто. До нас ничто было и после нас ничто остаётся. Пережёвывая в голове подобные мысли, жуя во рту прописанный лекарем сладкий изюм, он, человек, не чуждый всякому философствованию и умствованию, весьма удивился, прочитав на указателе дорожном — «Ничевоки». Обзовут же сельцо, а!

— Там что, голь перекатная всплошь обитает? Откуда такое наречение взялось? — спросил губернатор ждавшего в Козлове у Московской заставы председателя казённой палаты, советника губернского правления статского советника Чеботарёва Василия Ивановича.

— Самое что ни на есть, Ваше превосходительство, зажиточное место. Тута экономические обитают. Жизнь свою обихаживают достойно. Прасольничают, скот из Моршанска и Шацка в Воронеж, Усмань с Ельцом гоняют, а то и из Астрахани по тыще голов, промысел опасный, но доходный. И то сказать, деньги вещь обоюдоострая. Хлебопашничают, правда, всё меньше и меньше, но всё же… Вы как, Ваше превосходительство, пожелаете отдыхнуть после дороги дальней? Или закусить?

— Подкрепиться не откажусь, а отдыхать, так и так все бока отлежал-отбил. Благо, пыли не было, дожди в грязь обратили.

Подали холодную телятину, квашеную капусту, пшеничный хлеб и красное вино. Губернатор усмехнулся: вот бестии продувные — уж узнали, что без капусты за стол не сажусь и какое вино в предпочтении. Чеботарёв, отказавшийся разделить трапезу по причине колики почечной, получил указание повести речь о губернии.

— С чего начать, Ваше превосходительство?

— Как Бог на душу положит. Я в этих краях новый, до всего жадный.

— Тогда, чтоб упредить злоязыки, о себе сначала. Рожак я местный, из небогатых среднепоместных дворян. Род старобытный, но захудалый, из мордовских панков, то бишь князей, но без титлов. Зачинал ещё при Державине Гавриле Романыче, царствие ему небесное, писарем магистрата наместнического, мальцом неразумным… Розгами ум-разум вбивали, копиями каллиграфию вбирали.

В строку сказать, самый стародавний у нас город — Щацк, обоснован в 1553 годе. Лебедянь тоже в шашнадцатом веку возникла из небытии. По последней ревизии, коея уж с полвека как не проводилась, в губернии имелось 870 тыщ лиц обоего полу. Из них 433 тыщи мужиков. По ремеслу сказать… В тамбовском уезде канатно-верёвочное дело обширно. В Елатьме скорняки овчинные знаменитые, хоть кожи и выделываются повсеместно. В Шацке кузнецы-мастера высокие. Женщины повсюду в тканье мастерицы. Суконное и шерстяное, холсты, чулки, варежки цветные, красивые и тёплые, в обеих столицах с руками отрывают.

— А чулки с ногами?

— Иносказательно, Ваше превосходительство, для образного изображения с обеих сторон.

Губернатор перебил:

— Я вот сколь не спрашивал, никто толком объяснить не может: откуда есть-пошло название Тамбов? Не от слова же «тамби», касту магометанскую на острове Цейлон означающую? Далековато больно, хотя общее есть — они там тоже каменщики отменные, а тамбовцы такой же народ дикий, как и азиаты.

— Достоверно никому неизвестно. Кто говорит — от татар пошло: сколько ни брали нашу крепость приступом — никак не удавалось, вот и прозвали «Там бог», потому и непобедимая.

— Так получается, имя раньше города родилось?

— Доподлинно не известно. Обширная наша губерния с юга на север тянется на 400 вёрст, с востока на запад — на 270. В Липецком уезде издавна густое средоточие серного колчедана. Железные руды весьма обширные залегания имеют. Ещё радетель земли русской Пётр Великий там целебный водоисточник открыл. Недавно его в казну взяли, а то вишь, совсем захирел. В Моршанском уезде со времён первого императора российского купоросная земля открыта. Завод из неё купорос, квасцы, мумие выщелачивает. В урочище Кузьминки цокольный камень в большом достатке. Возле Умёта — жерновой песчаник, мостовой камень. В Козловском уезде, у села Жидиловки — известь. Вдоль урочища Торфяники — глины мягкие, в гончарном деле первейшие. Главное же богатство наше неиссякаемое — чернозём тучный почти повсеместно на два, два с четвертью аршина толщиной. Урожаи стопудовые безо всякого труда вырастают. Засухи случаются жестокие — весенние или летние, но редко. Леса тянутся вековые по крутому берегу Цны, Мокши, Оки и дальше в Нижегородскую губернию. Сосна, осина, берёза, дуб с подлеском из липы, орешника, крушины. Бересклет, чёрная ольха ивняк в мокрых местах.

Миронов смотрел на подчиненного и дивился той любви к родным местам, с которой тот говорил.

— Есть ещё ясень, клён татарский, вяз, зелёный тополь, карагач… Из дерева промысел разный — бондарный, колёсный, тележный, особенно, в Моршанском уезде и Бондарях.

— Переходите уж к слабости моей — охоте.

— Эх, Ваше превосходительство, а у кого она не в слабостях? Это как посмотреть, может, и в силе. Угодья у нас звериные богатеющие — медведи, лоси, волки пешком ходят, то есть бегают. Лисицы, зайцы, хори так и шныряют под ногами. А тетерева, драхвы? Но и охотников до охоты хватает. Охота пуще неволи. У каждого, почитай, помещика своя псовая свора. Соколиная только в Кирсановском и Моршанском уездах ещё теплится.

— Что вы всё о природе, да о животных, переходите уж и к человецам.

— Эх, Ваше превосходительство, человек, он по большинству, любого зверя лютее. Они друг друга убивают токма для еды насущной, а мы из жестокости иль корысти ради. У них всё по природе и ни одна животина супротив не пойдёт. А мы? Сколь сказано «не убий», да убивают. За самую малость жизни лишают. Вон на той неделе пьяница записной Фролов на Большой топором кабатчика Пронина порешил. А за что? Всего-то рюмицу не поднёс. Так и развалил черепушку, что твой арбуз ни за понюх табаку.

Губернатор нежданно озлился.

— Ваши рассуждения примитивны и безмысленны. Докладывайте, да не отъезжайте от существа предмета в эмпирии небесные. Что касаемо помещиков здешних, то вся Россия хлебосольству и гостеприимству дворян тамбовских поражается. Любой проезжий или приезжий жить может сколь угодно на сытных хлебах хоть у Мосоловых, хоть у Рахманиновых — пить-есть с хозяевами за одним столом…

— Что есть, то есть. Только одно непреложно — ни в чём не прекословить хозяину. Скажет на серую в яблоках, что вороная, значит вороная, а не каурая, иначе пулей вылетишь, да по шеям ещё вослед накладут.

По человечеству цифирь тоже имеется. Сел и деревень по последней сказке 3123. Серединное семейство крестьянское имеет 6,6 детей обоего полу. Если не считать городов, то самые крупные поселения: Рассказово — 15 тысяч, Уварово — 10 тысяч, в Мучкапе, Козловке, Большой Грибановке, Пичаево, Алгасово — по 12 тысяч. Крупных деревень много — Иноковка, Пересыпкино, Сеславино. Ежели отнять северные четыре уезда, то остальное население сплошь русское. Но вот в Тамбовском уезде каждый сотый — татарин. В Шацком десятая часть — мордва, а в Спасском её больше половины. Оно и в Темникове почитай каждый третий мордвин.

Почти всё население живёт в деревнях и числится в крестьянах. Дворян полпроцента и городских жителей на чуть больше. Женщин в каждой тысяче больше, чем мужчин, на 50 человек. Губерния наша занимает по населению третье место в России. Натуральный прирост ежегодный в полтора процента, рождается, слава Богу, значимо больше, нежели умирает народу. Если и далее так пойдёт, то Малитус со своей наукой о перенаселении Земли прав окажется — лет через сто людишки спина к спине стоять будут — яблоку упасть негде станет.

— Если спина к спине, то детишки вряд ли появляться будут, для того лицом к лицу стоять надобно. Кстати, никогда не задумывались, кто соизмеряет, сколько родилось мальчиков, сколь девочек? Бог или мать Природа? Во все времена поровну получалось, а ваш прогноз если и сбудется, то не ранее века эдак двадцать первого. Вы же сами назвали цифру — всего полтора процента прироста в год, вот и посчитайте, сколько в наших краях народу будет лет через двести — не так уж и много при наших просторах необъятых и необжитых. Тут вам, дорогой мой, не Франция и не Германия, где плотность людская сплошь, как в Москве или Петербурге.

 

Высочайшее посещение

 

Как распочался новый 1825 год, так и пошли от доброхотов из Зимнего и Сената вести с каждой оказией про то, что император высочайшее желание высказал Тамбов посетить. Миронов и глазом не успел моргнуть, как двухлетие его губернаторства на двор вместе с апрелем пришло. Уж освоился в здешних местах, кажется, всю жизнь на троне губернаторском властвовал. Всё чаше приходили в голову мысли всякие по поводу собственной персоны. Воистину мудро сказано: не место красит человека, а человек место. Применимо к нему что сие означает? Он собою губернаторскую должность украсил, а не она его. Значит, он как лицо и человек ценнее и значимее, нежели как чиновник, должность начальника губернии занимающий. Вот и вся премудрость философическая. Губернатор, правитель, наместник — должность единственная и неповторимая, выше на триста вёрст вокруг и среди трёх миллионов подданных нет и быть не может! Значит, он, эту должность занимающий, человек только по этой причинности исключительный и неповторимый.

Пройдёт много лет, а фамилия Миронов забвению не предастся. Кто-никто, а вспомнит: был такой тут губернатор, правил праведно и благотворно!

Кресло, в коем покоился он во время службы, действительно походило на трон, только не русских царей, а азиатских султанов. Как и откуда оно возникло в губернском правлении, никто не помнил. Старые чиновники Мосолов и Беклемишев, помахивая седыми вениками бакенбард, удостоверяли с почтительным достоинством, что стояло оно при Романе Илларионовиче Воронцове и Гаврииле Романовиче Державине, в него никогда не садившемся, много над этим троном потешавшемся и повторявшем: «Уж это-то место любого-всякого украсит!»

Посреди залы для торжественных собраний на помосте высилось огромное, тяжёлое даже на взгляд сидилище с высокой спинкой, окрашенное в зелёный, красный и белый цвета. Красная замшевая кожа светилась золотыми узорчатыми гвоздями. Спинка и боковины искрились и сверкали уральскими самоцветами: малахитом, яшмой, ониксом, среди радужного перламутра, выделанного из больших ракушек. Всё это нестерпимо и празднично сверкало и светилось при солнечных лучах или свечах. Кто и где сделал это диковинное в чернозёмных краях чудо — оставалось тайной загадкой.

Отставной гвардейский каптенармус, курьер Афанасий, шагнувший за восьмой десяток, в трезвом виде божился, что ещё при Коновницыне трон подарен был проезжим султаном за гостеприимство, а главное, вкуснейшую тамбовскую водку, настоянную на чудо-траве девясиле, вмиг оздоровившую азиата, «вдрызг и наскрозь» простудившегося в наших краях в ожидании высочайшего визита. Предназначался же сей весомый и дорогой подарок якобы для подношения самой императрице.

В подпитии герой крымских компаний, поглаживая выбеленную долгой жизнью бороду, изрекал другую историю: про сказочный пьедестал, присланный Великой Екатериной Державину Гавриле Романовичу в презент за невиданный дотоле сбор податных недоимок. И как знак приглашения его в фавориты, потому как именно тогда матушка царица и дала туфлёй золочёной под зад светлейшему князю Потёмкину.

Миронов, смекнув, что правление за посмешище сочтёт, на троне сидеть не любил. Уселся разок и почувствовал себя неким ханом Хереем самозваным. И странно, но почуял он, что трон хоть и деревянный, но холоднее любого камня пронизывает до ломоты костей в пояснице и седалище.

Подумалось, что трон может пригодиться — как раз к событию. Приказал привести его в порядок: помыть, подкрасить, смазать конопляным маслом, а на сиденье положить пуховичок, дабы вседержательное тело не застудить.

Править губернией старался по правде, иначе власть его сама собой суживаться начнёт и касаться будет лишь чиновников подневольных, а народ подчиняться, но не повиноваться станет. Если перед тобой шапки ломают, это ещё не значит, что уважают и обожают. Кланяются должности, а приветствуют человека. Купечество, мещане, однодворцы, вольные землепашцы приписные, крестьяне экономические лишь тогда за власть радеть станут, когда защитительное её свойство на себе ощутят-испытают.

Одного плетью, другому каравай с маком, но раздельно и поврозь. Попробуй пряник жевать, когда тебя кнутом охаживают!

Миронову где на окрике, где на хитрости, но удавалось держать губернию в узде. Только чем перед государем хвалиться? Один его взгляд неудовлетворённый, и — поедешь в имение старость доживать безвестную.

Так чем же выставляться придётся? Последние годы ярмарки весёлые расцвели в каждом уездном городишке. В Лебедяни, к примеру, если с предторжиями больше двух месяцев тянутся.

Товары привозятся российские, европейские, азиатские — какие только заблагорассудится, только плати денежки немалые. Ананас один заморский полсвиньи стоит. Находятся чудаки, покупают. Но основной товар — лошади и железо. Повсеместно шерсть тамбовская, пенька пензенская, лён владимирский, бумага московская, фарфор питерский, стекло рязанское. Изделия хлебные в избытке и разнообразии изобильном.

Гильдия купеческая доносит, что и оборот товарный, как опара свежая — растёт вширь и ввысь. В той же Лебедяни на Троицкой и Крещенской ярмарках продано на триста тысяч добра всякого.

Одна забота: Тамбов хоть и столица губернская, а оборот невелик и товары тут дорогие, не по зубам горожанам и чиновничеству, хоть и многому, но мелкому. И все почему-то колониальные: кофе бразильский, чай и шёлк китайские, ковры и атласы из Бухары. На ярмарку в июне на миллион привезли, а лишь на двести тысяч куплено. Не должно быть купцов больше, нежели купляющих.

Зимой в Крещенские ярмарки товары кожаные моршанские и кирсановские по всему окрестью растекаются при большом спросе.

А, вот чего Его Величеству в интересе будет — первый в России Конный клуб. Скаковое общество. Говорят, император весьма охоч до бегов лошачьих.

Если летом прибыть изволит, то по городу везти стыд и срам — грязь вселенская и вонища содомская. На углу Долевой и Большой до сих пор камень бутовый для мостовой валяется, ещё Державиным завезенный, мохом и травой пророс. Екатерина Великая на город в 1781 году 439 десятин отвела. По плану вроде всё застроено, а едешь, вдруг то пустырь открывается, то буерак разверзнется; идёшь, а посередь улицы болото непролазное.

До чего ж архитектор Травин нерадив и нерасторопен — толку, как от козла молока. Сколь уже раз приказывал ему план представить правильной квартальной застройки, так нет же, строятся, как Бог на душу положит, вернее — кто сколь ему, Травину, на руку покладёт.

Миронов вышел на Астраханку и огляделся, силясь представить, как царь подъезжает, выходит из кареты… Что помазанник, повелитель империи бескрайней от Курил до Карпат, от Белого до Чёрного морей узрит очами своими божественными?

* * *

Начиная с 1820 года Александр Первый    почти постоянно путешествовал по России и Польше. Езда длилась и днём и ночью, в любую погоду по бездорожью, будто кто-то неведомый не давал ему покоя. Раньше он любил ездить один, а с января 1825 года здоровье его резко ухудшилось и приходилось терпеть свиту, состоявшую из барона Дибича, начальника генерального штаба князя Петра Волконского с супругой, генерал-адъютанта Чернышёва, пяти медиков и нескольких младших офицеров знатных дворянских фамилий. Всего сопровождали Александра более 20 человек, не считая двух рот охраны — гвардейцев Преображенского полка. Вся царская кавалькада, растянувшись на целую версту, неходко двигалась по тамбовскому тракту, тронутому ранней мартовской ростепелью.

Кто бы что ни говорил, а в больших санях, крытых сукном, пропитанным китовым жиром, запряжённых шестёркой сильных битюгов, ехал глава самой обширной империи Вселенной, исполнивший главное предназначение государя — освобождение страны от иноземного порабощения, чем и заслуживший именование Благословенный.

Встретив императора на границе Тамбовского края, губернатор Миронов, приглашённый в тёплое нутро царского санного вагона, по обычному чину докладывал:

— Ежегодно, Ваше величество, по Цне из Моршанска вывозится свыше 8 миллионов пудов хлеба разного в значимом количестве и с Шиловской пристани. Винокурение, как вам известно, весьма развито повсеместно. Наныне 34 завода в год производят полтора миллиона вёдер. Можем и сахарком похвалиться. В сельце Тюшевке сладкое производство, Давыдовой принадлежащее, исправно действует.

Император мягко, дождавшись паузы, перебил губернатора:

— А что, Иван Семёнович, герб ваш означать предназначен?

— Впервые как изображение появился он на знамени тамбовского гарнизонного полка в 1730 году. Герб тамбовский утверждён был в 1781 году вашей бабушкой вседержательницей всероссийской Екатериной Великой: «Быть по сему» своеручно начертала. Описание его составлено знаменитым герольдмейстером Волковым, в коем значилось, что город Тамбов иметь должен старый герб — на лазоревом поле улей, а над ним три золотых пчелы, земля зелёная. Сии слова внесению подлежат и во все вновь сочиняемые гербы верхней части своей в означение того, что города принадлежат губернии Тамбовской…

— И что же он означает?

— Улей и форма его, крепость напоминающая, говорят о неприступности и гордости народа русского местного, о бортничестве, трудолюбии и способности ужалить, отпор дать врагу-неприятелю и разбойнику всякому. Цвета в гербе тоже символичность несут. Золотой значит справедливый, Лазурный — величие и красота. Зелёный — надежда и свобода…

Александр невольно улыбнулся.

— Тебе, господин губернатор, лавры твоего предместника Державина покою не дают. Эк заговорил-то — пиит, да и только. Давно тут наместничаешь?

— С апреля двадцать третьего Ваше величество высочайше вверили мне сию Лапландию необъятную.

— Ну, вези, будь квартирмейстером моим.

Императора поселили в Протасьевском доме, чистом уютном тёплом двухэтажном особняке, выстроенном для важных особ, посещающих или проезжающих через Тамбов. После обеда он прилёг отдохнуть, а губернатор с помощниками в последний раз обсуждал, кого к высочайшей особе можно и должно допустить.

Вечером губернатор докладывал на одобрение государя череду дел:

— Завтра, Ваше величество, предлагаю проехаться по городу с целью ознакомления с его жизнью — улицами, домами, горожанами, после чего отобедать у предводителя дворянства. В пять пополудни, если изволите, депутации и делегации почётных граждан и купечества с докладами и прошениями.

Утром император встал в прескверном расположении духа. На календаре числилось 11 марта — чёрный день убийства его отца, императора Павла Петровича.

Он мрачно слушал скрипучий голос тамбовского губернатора.

— Вот, Ваше величество, взгляните на сей образчик провинциальной Римской империи. Всё как положено — портик, колоннада. Изображают приверженность владельца к вечным ценностям. А вот он и сам.

Из толпы зевак выдвинулся обычного вида мужик в суконной поддёвке, красной атласной рубахе, малиновом бархатном жилете, с золотой цепью, скрывающей, видимо, такой же золотой брегет в кармашке.

Золотоносец сначала сдёрнул, потом, чтобы было что «ломать» перед царём, надел шапку из бобра, снова снял её и склонился в низком поклоне.

— Купец первой гильдии Суворов Иван сын Иванов, прасольничаем и хлебушком торгуем.

— Каков оборот, купец?

— Дык, ить не хужее других. Прибыль — гривенник с рубля. На Десятой ярмонке под тыщу взял. Дело торговое хоть и обныкновенное, но капризное.

— Дом у тебя доходный или сам живёшь?

— С год как построил, с семейством проживаю. Комнаты просторные, кухня высокая, подвалы глубокие, ледник круглый год не отпускает, держит.

Купец чуть замялся, пожевал губы, мотнул головой, решаясь:

— В честь вашего высочайшего гостевания в Тамбове нашем благословенном отдаю дом свой под девический приют. Больно много сирот до сих пор скитается-мыкается после нашествия Буанапартова.

Александр повернулся к князю Волконскому:

— Пётр, распорядись наградить сего добродетеля медалью памятной… А вы, Иван Семёныч, вручите её при ближайшем стечении народа моим именем.

Погоды стояли морозные, и улицы города сделались вполне проезжими. Все колдобины и ямы сравнял лёд, преобратившийся из воды, упредительно залитой распорядительным губернатором.

На набережной Миронов указал на высокий дом с мезонином, тоже украшенный античной колоннадой и портиком.

— Духовенство наше в прошлом годе сподобилось второй семинарский корпус возвести. Там далее Городская Дума расстаралась на два корпуса трёхэтажных для гимназии, в сём году открывшейся. Школяров пока 37, но в следующем уже за полсотни будет. Я уже дважды обращался в правление Московского университета о выделении средств по приобретению для гимназии дома и флигеля Хвощинского, и никакого толку, а лучше во всём городе не сыщется. Целая усадьба. С двух сторон — площади, с третьей — улица, с четвёртой — Дом присутственный. Фасад классический с шестью колоннами и балконом и флигель такой же. Немаловажно, что и службы все на месте: конюшня со стойлами дубовыми, каретный сарай, баня, кухня с тремя плитами, колодезь глубокий, ледники обширные.

Государь кивнул князю Волконскому:

— Займись, князь, этим делом и мнение представь. Главное, Иван Семёныч, чтобы дети знали Закон Божий и латинский язык, остальное само приложится. А как ты на телесные наказания смотришь? Я думаю, для воспитания надлежащего все меры хороши, не вред и выпороть, но только за дерзость особую, не за малость. И не забывайте, Россия на трёх китах держится: Православие, Самодержавие, Народность!

Губернатор предложил царю прогуляться вдоль канала реки Цны. Ему было чем гордиться — осенью закончилось прочищение дна. У самого льда на жёлтом песочке переминались два офицера в парадной пехотной форме. Оба коротко представились:

— Подполковник Яниш.

— Поручик Сомов.

— Ну что, господа инженеры, удалось вам избавлением от болота застойного оздоровить климат тамбовский?

— Чищение, Ваше величество, длилось шесть лет с переменными результатами, но, слава Богу, увенчалось успехом. Сия канава снова стала каналом реки Цны, прозываемым Ериком. Вода пригодна ныне как для купания, так и для забора на нужды горожан. Порукой тому созданный нами бассейн чистой воды размером в 60 саженей и в 8 саженей глубиной. Из него вода через две плотины с перепадом в одну сажень проистекает в основное русло реки, Старицу. Течение столь быстрое, что и зимой льдом не сковывается. Сия позиция разработана была ещё инженером Бодаобером.

— Ну а судоходство до каких пределов возможно?

— Барки и баржи до двух саженей усадки причаливать могут ко всем пристаням городским, а по главному руслу и до трёх.

— Помню, покойный Державин Гаврила Романович, уже покинув тутошнее наместничество, всё досаждал мне прожектами по углублению реки Цны, сам, путешествуя по её руслу, многие промеры делал. Ну да ладно, не Волга и не Ока. На сколь долго благополучие водное обещаете, господа офицеры?

— Пока дубовые плотины дуба не дадут, простите за каламбур, вода сама себя очищать будет. Горожане первыми слух пустят — как рыбы не станет в Ерике, считай, вода протухла.

Миронов слушал болтовню подполковника Яниша и укоризненно усмехался. Он-то уж знал: Ерик — чистилище известное ныне, присно и во веки веков. Всякий, кто брался его чистить, чистил, прежде всего казну губернскую и городскую, и если бы он, прибыв сюда, не посадил обоих офицеров на гауптвахту за расхищение денег казённых, пощадив их от каторжных работ, гнила бы и цвела бы река и доныне.

Приём просителей начался с купечества. В депутацию допустили только гостей первой гильдии: Малина, Попова, Толмачёва, Тулинова, Гнусова, Хвощинского, Колдаева, Суворова.

Старшина гильдейский Тулинов просил у царя разрешения на постройку Гостиного Двора на 37 торговых мест. Просьба согласована была с губернатором и высочайшего вмешательства не требовала, служа всего лишь поводом встречи с поднесением подарков.

Вечером Александр поехал ужинать к старому знакомому, герою Отечественной войны с Наполеоном генерал-майору Андреевскому. Усадьба принадлежала его супруге записной красавице Елизавете Андреевне. Двухэтажный угловой особняк считался одним из красивейших строений в Тамбове и мало чем внешне отличался от губернаторского дворца. Стройный фасад дома украшали пилястры, с южной стороны к нему примыкал одноэтажный флигель.

По дороге император кивнул на высокое острие кирхи, бросающейся в глаза среди одноэтажных домишек мещанской слободы:

— И давно у вас лютеране поселились?

— В прошлом году закончено возведение.

Прощаясь, государь, чуть осветлев особенно грустным в этот день лицом, увлажнился глазами:

— В Тамбовском крае, как я погляжу, самые высокие патриоты российские живут. У вас архитектура и та стала победная. Строения и дома, после нашествия Бонапарта возведённые, все так и дышат русской славой. В Конном клубе конюшня своими колоннами, портиком, лепниной с любым греческим дворцом поспорит.

 

Высочайший обед

 

Миронов уже отдал все нужные распоряжения по подготовке торжественного обеда, как князь Волконский передал пожелание Александра об устройстве его в совершенно русском обычае. Кушанья и весь обиход тоже должны быть славянскими, не ближе двухвековой давности, в традициях Дикого Поля.

— На столах ни единой вещи и ни единого блюда иноземного не должно быть!

— Да у нас везде русским духом и пахнет, особенно в отхожих местах.

— Тут ты, Иван Семёныч, неправ. Дерьмо, оно и есть дерьмо, хоть в Тамбове, хоть в Париже. Таков уж закон человечий. Неважно, что на входе съел, ананас или репу — на выходе аромат один.

— Где ж это я за два дня русский стол-то соберу? Задал ты мне, князь, незадачу.

— Не я, господин правитель, не я. Говори да не заговаривайся. У царей незадач не бывает. Можешь и не трудиться. Выставить, по обыкновению, богемский хрусталь и китайский фарфор. Французский коньяк с итальянским вином. Это куда проще. Учти только, государь на пиру в кавалерство производить будет, а потом сразу и покинет твои владения. Так что соображай не по перцу турецкому, а по муке русской. Пиршество это последнее, что император вспоминать будет о земле тамбовской, а знать, и о тебе.

Едва князь за порог, Миронов вызвал вице-губернатора:

— Ушакова ко мне, бегом! На одной ноге! Нет, одна нога тут, другая там!

Иван Михайлович, вице-губернатор в третьем поколении, столбовой тамбовский дворянин, отличался великой оборотистостью, изворотливостью и мог в мгновение делать то, что другим и в неделю не по силам.

— Ты, дорогой мой, человек исконно русский. Вон, под мундир сапоги смазные надеть норовишь. Помнишь, в прошлом годе у себя в Борках обедом потчевал? Так вот, послезавтра к пяти пополудни сотворишь такой же, только на сто с полста персон. И чтоб скатерть и та — с петухами…

Александр с удовлетворением осмотрел убегающий вдаль стол под белоснежным льном, расшитым ржаными колосьями, подсолнухами и яблоками. В шеренгу через аршин пузатились бутылки зелёного стекла с водками, выдержанными на душице, чабреце, мяте, полыни. Вместо привычных тарелок пускали солнечные зайчики серебряные и оловянные миски. Закуски на блюдах разных фигур и величины с двумя и четырьмя ручками, под силу только нескольким слугам. Ложки светились матовым серебром с золочёным узором, ручки украшали фигуры мифических животных. Ножи и двузубые вилки поблёскивали драгоценными камнями и финифтью. На обширных овощниках лежали груды яблок, груш, винограда. Соль и перец хранились в утробе оскаленных зверей, сверкавшими рубиновыми глазами. У каждого прибора стоял разложистый достакан на серебряных ножках.

Александр сказал:

— Согласись, Иван Семёныч, вряд ли найдётся ещё такой народ на земле, чтоб имел такую страсть к застольям и чревоугодию, а?

— Русские обеды, Ваше величество, начало берут со времён великих князей. И ни один из гостей без блюда с мясом или пирогами не отпускался.

Александр улыбнулся:

— И доныне обыкновение то соблюдается. От хозяйки гость без узелка с разными лакомствами, пряниками, сладостями, плодами сушёными не уйдёт. Доброта русская везде место найдёт. А не принять — прогневить Бога. Хлеб-соль — дар Божий.

Когда хмель начал брать верх над верноподданническим благоговением, а среди монотонного гула голосов проявились вскрики, император поднялся и сделал знак князю Волконскому:

— Почёл я за честь, господа, наградить самых достойных среди вас кого кавалерством, кого чином неочередным…

* * *

Средоточием присутственных и казённых мест в Тамбове являлся Старый Кремль — обветшалая, отслужившая-отжившая своё крепость: нарытые рвы, дубовые, обмазанные глиной стены, тянущиеся от Спасо-Преображенского собора до Солдатской церкви.

Громадные волоковые брёвна, вопреки времени не сгнившие, а заморённые ветрами, снегами и ливнями за двести лет до каменной тверди, кое-где смертельно нависли над тропинками, протоптанными в траве до лысой земли по странной привычке русского человека выбирать самые опасные жизненные пути, именно под грозящими пришибить всмятку многопудовыми брёвнами. Но люди всё равно ходили именно под этой смертельной грозой. Ров, вырытый без малого двести лет тому, неустанный работник время сгладило, обвалило, обмелило. Люди, отжившие своё за эти два века в Тамбове, валили в него отходы, мусор, навоз, дерьмо. Паводки и дожди смешали всё это в непролазную зловонную грязь, испускавшую такое парение, что в окрестных избах дохли куры, поросята и телята, выживали только люди и лошади. Они пропитывались насквозь таким «амбре», что любой встречный, принюхавшись, сразу определял:

— Чую, ты с Набережной?

При сооружении губернского правления, судов, палат и прочих казённых мест во главу угла ставились фасады, вестибюли, мраморные лестницы с литыми витыми перилами и парадные залы, дабы один вид их внушал трепет и должный пафос к власти, по образцу и подобию православных перед святым храмом.

Но, как у нас издревле было и до сих пор водится, одно делая, другое, часто главное, упускаем. Обходились эти строения казне втридорога, а служить в них было тяжкотно. Каждую осень и весну до начала или после конца топки в присутственных местах стояла промозглая сырость. Долгими холодными зимами печи-голландки топить приходилось никак не реже двух-трёх раз в неделю. Они дымили, чадили, разваливались. Что толковать про Тамбов, в столичном Зимнем Дворце дым стоял коромыслом. Возимые каждую осень бесчисленными телегами дрова хранились тут же во дворах, образуя ещё один забор, исчезающий к марту. Зима на зиму не приходилась, и дров до тепла не хватало — чиновники дрожали от холода, кутаясь во что попало, оправдательно опрокидывая законную рюмицу «для сугрева».

До водопровода с канализацией оставалось ещё полвека с гаком. К весенним ростепелям город утопал в накопившихся нечистотах. Благо, паводок и апрельские дожди приносили облегчение, смывая естественное человеческое поганство в Цну. Зато майские запахи цветущих садов, сирени и черёмухи заставляли забыть вонючее прошедшее и счастливо вдыхать весенние приятственные ароматы.

Миронов бросил через плечо дышащему сзади секретарю:

— Дайте месяц сроку городскому голове и полицмейстеру — ров сравнять с землёй. Да скажи, с завтрашнего полудня сам буду ходить — смотреть, как работы спорятся.

В кабинетной зале Миронов засел за почту, растущую день ото дня. Первым лежал неприятный документ:

«Указ Его Императорского Величества Всероссийского из Правящего сената действительному статскому советнику Миронову.

Сенат слушал прошение генерал-лейтенантши Александры Баратынской поверенного Петра Бакачёва.

Жалуясь на тамбовское губернское правление о взыскании 500 рублей штрафа за 20 душ крестьян прописных, просит от взыскания оного освободить.

Прошение сие препроводить к вам, губернатору, с тем, чтобы, собрав по оному надлежащие сведения, донесть Сенату со своим заключением.

Обер-секретарь Крикуновский».

И тут рука предводителя дворянства Баратынского высунулась! Не бывать, как ему захочется! Миронов зло сунул перо в чернильницу и, разбрызгивая раздражение по бумаге, начертал: «Отказать за прошествием всяческих сроков».

Следующим шёл секретный высочайший Указ Верховной Уголовной палаты. Среди длинного перечня первейших и известнейших фамилий дворянства российского мелькнула и кольнула остро фамилия подполковника Лунина. Бросились в глаза высочайшие строки: «…желая по возможности согласить с чувствами милосердия, признали мы за благо определённые сим преступникам казни и наказания смягчить… лишением чинов и дворянства, сослать в каторжную работу на пятнадцать лет, а потом на поселение».

О-хо-хо, революции, восстания, бунты! Какое государство смирится с посягательством на основы. Правительство любое поползновение в сторону за ярый якобизм принимает. Вон наш российский Талейран граф Канкрин недавно изрёк очередную мудрость государственную: «С проведением реформ торопиться не следует, так как недостатки существующего известны, а нового скрыты». Крыть-то нечем, хотя историю и время не остановишь, они своё возьмут. Сила их непреоборима!

 

Первая тамбовская холера

 

Утро 26 августа 1830 года и помина не давало о приближающейся осени. Теплынь, цветение зелени, растительное изобилие. Рассмотрение утренней почты, нынче особенно объёмной и бестолковой, заняло без малого три часа. Потом вместе с председателем тюремного комитета статским советником Соседовым долго ломали голову, где приискать средства на достройку Лебедянского тюремного замка, в который уже вгрохано 14500 рублей. Губернатор самолично занимался новым узилищем, повторяя:

— В нём-то уж арестанты обретут замок несокрушимый.

Соседов долго расхваливал проект:

— Основной дом двухэтажный из цокольного камня. Три каменных флигеля и ограда кирпичная в два роста с осколками обоюдоострыми поверху и вкруг. Камер общих — 71. Одиночных, для особо тяжких преступников — 24. Хотя кого туда определять-то, если арестанты по большинству с трёхлетним сроком или подследственные, так сказать, бессрочные пока ещё.

Когда дошли до денег, губернатор не согласился:

— О-го-го, начальнику острога жалованье в 600 рублей! Больно жирно будет вместе с подношениями разными да при казённых харчах и вицмундире… Хватит и 450.

Губернаторский дворец, кроме того, что был самым видным со всех концов города строением, отличался замечательной гулкостью и звучностью. В дальней комнате чихнули, на улице «Будьте здравы!» откликнулись. По дальнему коридору загремели торопливые сапоги. Через три двери к губернатору запылённой статуей ворвался фельдъегерь. В случаях особой важности и срочности они имели право входить в служебные кабинеты без спросу и позволения.

Разорвал зачем-то двойную бумагу пакета, присланного из Пензы почему-то предводителем дворянства, а не губернатором, и обомлел.

«В Пензе холера, — писал испуганно, без обиняков, личных обращений и церемоний адресат. — А при самом появлении сей болезни приняты все меры, город разделён на кварталы, кои поручены смотрению служащих чиновников и господ дворян, продажа овощей и фруктов воспрещена, кроме того, на границах губернии и кругом губернского города устроены заставы для того, чтобы пропуск производился не иначе как по билетам здоровым…»

Миронов смотрел на бестолковую беспомощную бумагу и не мог уразуметь, о какой холере идёт речь. Слыхать о ней слыхивал, но в здешних краях, слава Богу, никто её не видывал. Запоздало спохватился:

— Где егерь? Вернуть! Задержать и в полицию под караул до моего приказу.

Первой мыслью стало разорвать, сжечь паническое письмо. Бунты холерные страшнее любой чумы. Но, подумав, позвонил в колоколец   приказал:

— Советников и председателей палат сию минуту ко мне. Бегом!

Пензенский предводитель в первых губернских лицах не ходил — слабоват был родом, душой и телом. Потому и не поверил бы ему Миронов. Но ранее, 10 августа, получилось уведомление из Саратова предостережительное о появлении в тамошних местах смертоносной болезни легкозаразительной, чуме подобной. Но та депеша почему-то не вызвала такого беспокойства, как эта, пензенская, то ли потому, что ближе, то ли потому, что брала старуха с косой по прозвищу нездешнему «холера» эту вверенную ему высочайше губернию в клещи могильные.

Ещё с июльской жары по городам и весям бродили злые слухи про невиданную прежде болезнь, губившую всех подряд без милости. Среди публики покультурнее и пограмотнее то и дело, а чаще без дела произносились слова «холера морбус». Но, как водится среди людей, особенно среди русских, быстрее самой болезни распространяются пересуды, перевраки вплоть до грядущего конца света.

Тотчас же, по обыкновению в смутные времена, в уездах нашлись злоумышленники, гораздые мутить народ и превратно толковать каждый шаг и без того многогрешной власти.

 

Навозные костры

 

Миронов выслушивал полицейских чинов, вот уже две недели мозговавших над улучшением «народного безопасия» и дворянской неприкосновенности. Красный, будто варёный рак, от чрезмерного кипения винного кровохождения полицмейстер статский советник Чичерин по одному ему известной логике начал с отдалённой истории местного благочиния:

— В Тамбове, Ваше превосходительство, последние более четверти века порядок внешний и внутренний держался на единственном выдающем из ряда вон человеке — коменданте полковнике Булдакове Матвее Дмитриевиче, царствие ему небесное, почившем недавно в летах весьма почтенных и даже преклонных. Один звук «Булдак» страх поносный на разбойных и воровских людишек наводил. Право слово, выдающий дознаватель был, всякого наскрозь видел и на полсажени внутрь. Клещей на столе держал с десяток, дыбы, кобылки пытошные по углам стояли, но никого и пальцем — так, для устрастки. Полиция-то вместо комендантства учреждена была недавно, почти перед прибытием вашим в наши палестины. Людишек-то служивых всего ничего…

— Вы мне тень на плетень не наводите, — перебил губернатор. — Я спрашиваю, как с азиатской напастью бороться станете?

— У меня полицмейстер, два пристава, четыре столоначальника, регистратор с архивариусом и пять служивых — вот и вся рать, чтоб её обо…рать… Много ли навоюешь?

— Видно, подошло время такое, поносное — пронесло народ русский до смертельного изнеможения. Так как же мозгуете общественное спокойствие блюсти, ежели смертность начнётся многая, не дай Бог?

— Как блюли, так и блюдём. Что при чуме, что при холере, заботы у полиции одни — общий порядок сохранять. Те, кои уже померли, смирные, те же, что болезные, пьяные вповал, опять же не бойцы…

* * *

Правительство как могло помогало попавшим в беду губерниям.

В начале октября 1830 года в Тамбов доставили из столицы, как было сказано в сопроводительном письме министра внутренних дел графа Закревского, «некоторые медикаменты, нужные к предохранению от гибельных действий холеры и аптекарские инструменты».

Миронов, проявив недюжинную энергию, разбудил равнодушную ко всему губернскую, уездную и волостную власть. За неделю появилась сеть застав, постов, кордонов, пикетов, карантинов.

Солнце и небо застлал смрадный дым от навозных костров. Доктора прописали сие вонючее курение как средство «отгоняния холерных паров и ветров».

В главное же лекарство признавалась и призвалась водка. Народ принимал её с обильным удовольствием. По улицам и выгонам шатались пьяные мужики и бабы, падая в свальном грехе, где попало, никого не смущаясь. Матово светились сквозь стелющийся по земле дым извивающиеся, лежащие друг на друге тела.

Обезумевший от смертельного страха народ, задёрганный до крайней степени безумовыми властями, сделался весьма чутким и жадным к любым самым грозным и небывалым вестям и слухам.

Состояние порядка полицмейстер Чичерин докладывал каждое утро.

— Среди обывателей, Ваше превосходительство, пошли на сильное распространение самые, можно сказать, неожиданные анакреоны. Самозваные наши ораторы твердят на сходках и сборках, что де никакой холеры нетути. Но это ещё полбеды — словеса, вреда никакого не несущие, но замечены секретными моими наушниками и противуправительственные речи, на ропот народ подбивающие. Крестьянин Семилетов из экономических в Бокине орал на весь майдан, мол, якобы помирают люди от отравы, пущенной господами и лекарями на воздух, в речку и колодцы. Одно ему оправдание — пьян был в стельку. Горлопан схвачен под стражу, но таких всё более и более появляется.

— Плохо у вас служба поставлена! Я вчера в Рассказово ездил, проехал три кордона и ни одного стражника в трезвом уме не нашёл — все вповалку. На Новой Ляде с меня, губернатора, с пьяных глаз за проезд полтинник требовали. Иначе, грозили, в больные запишем и в больницу, а оттуда один выход — ногами вперёд.

Губернатор полез в карман камзола, вытащил серебряную монету.

— Вот вам денежка — вручите своеручно старшему околотню на том кордоне и сразу по мемории за моею рукой волоките в острог, под стражу за лихоимство! Не мздоимство, а лихоимство, не просто, подлец, брал, что давали, а вымогал, что сам возжелал. Меня более тревожат не сами эти «цицероны», а согласие молчаливое и непротивление бездеятельное с этими оракулами в низших слоях власти нашей, всяческих сельских начальников — старост, писарей, сотских, ратманов. Дайте, Николай Иваныч, команду всем исправникам, чтоб каждого из них к присяге привели с росписью о бдительности и пресечении вредоносных слухов. Да, и пока не забыл: ввести надобно в Комитет по отвращению холеры медиков. Моршанского уездного штаб-лекаря Пономарёва, дивизионного доктора Свободу, двух докторов Баженова и Бриллиантова, Борисоглебского лекаря Венадута, штаб-лекаря Борисуцкого и казначея Яковлева.

В служебную залу губернатора, обширностью напоминавшую танцзал, устланную толстыми персидскими коврами, украшенную живописью Брюллова и Тропинина, вплыл, бережно неся своё обширное тело, дворянский предводитель Барятинский. Миронов поклонился ему накоротке — виделись утром на Сенной, при параде «холерного ополчения».

— Обеспокоил я вас по весьма неотложной причине. Посты, заставы, заслоны и кордоны по губернии выставлены во множестве достаточном — более тысячи, но порядок карантинный от ихней же недисциплинированности страдает. Мздоимство и своячество через верхние края перевалило. Ну как не пропустить, если сват едет на базар в Козлов, а ежели и незнакомый вовсе, то рубль серебром кинул, а? Или у деверя шурин женится, свадебный поезд с лентами и колокольцами несётся во весь дух, а? До холеры ль тут, если чарку поднесут! Вот я и решил просить вас поднять на подвиг гражданский, на дело благое сословие наше благородное. Каждый помещик на своих землях со своими дворовыми выставляет заградительные караулы. Чего проще? У каждого владельца есть своя дружина охранительная, из самых дюжих мужиков составленная, вот и пусть займутся делом, обществу благоугодным.

Но, к вящему удивлению губернатора, предводитель замялся:

— Неволить господ дворян в таком щепетильном деле… Собрание — сообщество добровольное, каждое лицо — лицо независимое. Заставить не могу, ежли только попрошу с поклоном…

— Неужто в сей грозный час каждый в своём имении норовит отсидеться? Ведь холера — она межей не знает, оград не ведает, в гости не спросится, мор идёт сплошной с востока и юга. Так что давайте-ка рассылать бумаги за вашей и моей рукою с поднятием долга гражданского в каждом дворянине земли тамбовской. Сотским и десятским ни правды, ни веры, ни надежды — они повсеместно на стороне толп неразумных, ропщущих.

Призыв Миронова дворянством был услышан. Большинство помещиков, видя в какое смятение и расстройство пришла жизнь, отворачивая носы от валяющихся по улицам и трактам то ли мёртвых, то ли мертвецки пьяных, вставали вместе со своими людьми в караулы, посты и кордоны, неся честную карантинную службу.

— Барина не укупишь! — сокрушались мелкие тезики, за версту объезжая дворянские заставы.

 

Заседатель Ворожейкин

 

Земский заседатель Ворожейкин, приятно устроившийся для принятия трапезы, не успел выпить первую рюмицу и похлебать вчерашнего настоявшегося чесночного борща, в коем и ложка не клонилась, как за окном по глухому ропоту ощутилось присутствие толпы. Опрокинув в досаде вторую, коллежский секретарь, чувствуя конец утробным радостям — до третьей дело может не дойти, как был, без сюртука, в одном исподнем, поднялся из-за стола.

— Погодите, ваше благородие, — сказал хозяин дома, — спешить-то некуда, там хорошего мало. Ваша милость приказали для холерного кордона тридцать досок, двадцать жердей и три фунта гвоздей с тремя плотниками заготовить…

— Ну, приказывал.

— Ну, дык я цельных два часа мужиков уталкивал, а они ни в какую: долдонят своё и хошь ты тресни — не верим ни в какую холеру и кордон никакой не нужон.

После пятой заседатель выпялил глаза:

— Это мы в каком же селении пребывать имеем место при наличии присутствия?

— Не в селе, а в большой дворцовой деревне Перкине. Как-никак две церкви срублено всем миром. Тута с незапамятных времён наши прадеды жили.

— Это твой дом?

— Мой.

— Значит, я твой гость. Гость и начальник. Что за люди на дворе шумят? Пошли-ка глянем.

Выйдя на крыльцо, судья сощурился от ударившего в глаза закатного солнца, оградился ладонью и грозно крикнул:

— Кто такие? Кто разрешал сходку?

После недолгого замешательства выступил из толпы неизбранный, а призванный миром староста, подстарок, мужик лет в пятьдесят, справный во всех отношениях, лапти и те у него в эдакую грязь — чистые, подшитые белою дратвою.

— Не в гневе сказать вашей милости, мы и без кордону холеру усмотрим, холера её возьми. Оченно превосходно знаем. Только уж вы не пеняйте, если мы с нею по-свойски разделаемся. У нас противу неё своя защита имеется.

Заседатель, к непокорству и пререканию не привыкший, числивший себя отчаянником неробкого десятка, отвесил «чистому» увесистую пощёчину, а другой рукой дал сильного «леща» стоящему рядом тощему малому. Тот ойкнул и повалился наземь. Ворожейкин же последнее, что увидел перед тем, как лишиться сознания, была ухмыляющаяся рожа, заросшая дикой рыжей бородой, и несущийся к его голове огромный, поросший такой же шерстью кулак. Толпа окружила чиновника и стала его нещадно бить. Сотский долго пятился по выгону, а когда понял, что заседателя задавят насмерть, а по Сибирке идти ему, запряг первую попавшуюся клячонку и подался в уездный город Моршанск.

В присутственном доме, задыхаясь, проскрипел по винтовой лестнице на второй этаж и бухнулся в ноги уездному предводителю князю Тугушеву. Князь, отличавшийся горячностью, пребывавши под горячительными напитками, прискакал в Перкино и вгорячах стал требовать от мужиков выдать зачинщиков расправы над заседателем и немедленной постройки кордона. Выдали не зачинщиков, а самого потерпевшего, покрытого сине-багровыми знаками народной любви и пьяного до бесчувствия.

Не послушались и предводителя, заявив уклончиво, но угрозливо:

— Слыхали, какая такая холера объявилась, нечего нам и толковать об ей!

 

Насильное благотворение

 

Миронов, осмыслив идущие со всех концов вести о слабых и сильных бунтах, понял, что только пресечение их воинскою силою позволит сохранить порядок в губернии. Отдал приказ:

— В Перкино послать драгунский баталион майора Казьмина. Пересечь всех зачинщиков и сообщников, а впрямую калечивших заседателя Ворожейкина заключить под стражу, волочь в военно-судную комиссию и в каторжные работы.

Но страх недалёкой смерти оказывался сильнее повиновения властям. В те же дни, что в Перкино, смута охватила Никольское. Губернатор сам решил усмирить крестьян, взял с собой роту конных драгун, двух докторов и с десяток чиновников губернского правления.

У села Шаховка встретились капитан-исправник с двумя стражниками. Запинаясь и потея, губернский секретарь Романов Пётр Ильич доложил:

— Ни за какие коврижки и угрожания не хотят они иметь в деревне холерную больницу. Я на майдане сход собрал, а они ни в какую, в волненье пришли крайнее. Затвердили одно: ваши дела, мол, негожие, и с такими непригожими делами к нам в село ездить не можно. А три дня тому, как собрал я все наличные силы и с двумя докторами опять туда, потому что холера уж всё село обуяла — мертвяки по улицам и палисадам валяются, аки собаки дохлые, а занедужившие смерти предаются в несколько часов. Поначалу открыли больницу в волостном правлении, свезли всех больных, начали лечить, как положено — кровопусканием с последующей горячей ванной. Но тут же объявились баламуты, смутьяны-пьяницы — Медников и Карпов, по избам ставшие ходить, водку трескать и болтать нелепицы, что, мол, по наущению дворян, поляками и жидами подкупленных, лекари в больнице людей режут и в кипятке варят. И как это только они исхитрились втихаря ото всех во главе со старостой и сотским за околицей, у Зарубаева на огородах собраться? Кто с чем — косами, дубинами, вилами и с криканьем и гиканьем больницу приступом взяли. Полицианты мои разбежались от греха подальше — своя жизнь дороже. Всё поразбивали, разграбили, больных по домам родимым растащили. Оба доктора еле ноги унесли. Мою квартиру захватили, я задами в лес Карианский и к вам навстречу.

Миронов приказал роте построиться в походный порядок и с примкнутыми багинетами строевым шагом под барабанный бой вступил в село. Устрашающий вид регулярного войска, ощетинившегося частоколом штыков, внушил смутьянам, и они сдались на милость победителей.

Но Миронов милостивым не был.

— Главных возмутителей и разрушителей больницы предать суду, а пока выпороть всех, кто в сходке бунтовской участие принимал. Назначаю следствие, капитан-исправником Романовым производимое. За малейшее неповиновение или воспрепятствование всякий взят будет под стражу без промедления.

Но Никольское издревле славилось разбойной непокорностью. Не утерпели мужики и в глупоте своей, на пьянстве замешанной, удумали подать жалобу на власти гражданские властям духовным — архиерею Евгению, наивно полагая, что враги-иноверцы с чинами уездными вкупе творят бесчинства. Галдели долго, пока дед Авдей мудро не изрёк:

— Снарядить надобно старателей к стряпчему мирскому Ильину, что на Мещанской обретается в Танбове. Ушлее его мастака всякие иски составлять не найтить нигде. С кажного по денежке — посланцам капитал. На всё хватит — на мзду, на бумагу гербовую, на магарыч стряпчему и чтоб кордоны пройтить, их почитай на каждой версте понавтыкали.

Ильин отыскался под лестницей в трактире Тулинова на Долевой. Когда его растолкали, он еле разлепил пьяные глаза.

— Какую меморию? С ума спятили? Народ мухами мрёт, а вы архиерею на губернатора… Удумали ахинею! Воистину дурачью закон не писан…

Но, смикитив, что тут можно поживиться, а похмелиться немедля, потребовал:

— Ну-ка возьмите мерзавчик для поправления здравия.

После трёх рюмиц народный стряпчий воспрял духом и воспарил разумом, обмакнул толстое гусиное перо, тонко отточенное, в стеклянную чернильницу и вывел при твердеющей руке и яснеющей голове на гербовой бумаге, громыхающей, будто жестяная крыша:

«Обыватели села Никольское все обстоят благополучны, болезней повальных у них не было и нет, но гражданское начальство неизвестно почему выдумало, что в их селе завелась какая-то холера, и прислало для притеснения их чиновников и двух лекарей…»

Старатели мирские тыкали заскорузлыми пальцами в бумагу и просили:

— Ты, батюшко, уж напиши, что жителей наших сажают в ванны кипящие, а перед тем кажному кровь пускають немеряно, и от того многие в этой самой воде предавали души свои Господу без напутствия Святыми Тайнами.

Ильин ухмыльнулся, хлебнул винца, заорал дурным голосом:

— Сидели мы у речки у Гаврюшки…

И размашисто, с залихватской дерзостью противовластной завершил челобитную:

«…Знамо нам, что лекари куплены поляками морить народ, а начальство морочит, и никакой болезни у нас не было и нету!»

— Как подписать прошение?

— Дык как? Как положено, так и пиши.

— Как положено нельзя. Вы ведь ото всего мира жалуетесь?

— Вестимо, ото всево обчества, вестимо.

— Ну, значит, так и подпишем «Никольский мир». От толпы-то нельзя, только от одного лица. А от одного тож — это лицо сразу же в железа и по Сибирке. А мир весь вроде и все, и лицо, хоть и многих, а всё одно — общее.

За всю эту нелепицу Ильин содрал с тёмных поселян рубль серебром и, довольный донельзя, кликнул полового:

— Митька! Косушку, мяса, огурчиков и рыжиков солёных, да пошибчее рогачами-то двигай! А то помру в одночасье — кто тогда за народ радеть станет?

Возвратившись домой, старатели людские собрали сход и зачитали сочинённую кабацким стряпчим несуразицу. Поселяне с умным видом выслушали послание к духовным пастырям и, вооружившись, кто чем пришлось под руку, двинулись вдругорядь громить больницу. Люди в селе мерли уже сплошь и подряд целыми семьями и домами, падалища человечьи валялись по улицам, и некому их было убрать-похоронить. Во многих избах поумирали все, и жилища превратились в семейные гробы.

Горячие головы не остудил и холодный ноябрьский ветер с дождём. Распалённая водкой и близкой собственной смертью, толпа схватила доктора Гоффа, присланного из Тамбова:

— Ты, немчура, с умыслом тута смертоубийства творишь! Ты мужиков в горячей воде морил, посиди теперь сам в ней!

Привязали доктора к двум плавающим в воде холерным трупам, особенно усердствовали крестьяне графа Кутайсова. Видно, солоно им у него жилось. Полумёртвого от страха Гоффа, нахлебавшегося вдосталь хлорной воды, едва успел спасти подоспевший из Загрядчины отряд стражников и холерных ополченцев во главе с дворянами Болдыревым и Шаховым.

Прошение Никольского мира не только не уважено, но и принято архиерейской канцелярией не было. Ходоков, старателей-страдателей за общество, наравне с иными многими бунтовщиками похватали сначала под стражу в губернский острог, потом после долгого сидения потащили в суд. Высекли их, бедных, батогами до кровяных полос и сослали на каторгу с поселением.

 

Холера в Тамбове

 

15 ноября 1830 года кружившая поодаль и вокруг холера вступила в Тамбов. Миронов сидел в тронном кресле. Принимались доклады о положении дел. Первым загундосил вице-губернатор князь Кугушев, прозванный Крючком за привычку горбить спину, клонить голову и втягивать голову в плечи:

— Я, Ваше превосходительство, предваряя суть своего сообщения, должен сказать, что нынешняя эпидемия напугала наш народ до крайней степени. Почему? Очень по простой причине — он, народ-то, успел уже смениться со времён последней чумы в Тамбове, бывшей в 1771 году и собравшей обильный урожай людской. Полиция дозналась, что начало нынешней холере положил в губернии крестьянин Никифоров, возвратившийся с Нижегородской ярмарки…

Миронов, не в силах слушать пустословие, перебил:

— Ваши безголовые приказы и бестолковость лиц, должности предержащих — вот истинная причина и холеры, и возбуждения городских и сельских низов. Наши доблестные чины не с холерой, а с народом тамбовским сражаются грабежами и вымоганием беспрестанным. Вас самого в железа заковать надо как начальника нерадивого и меня заодно — потатчика вашего слабого. Сколь раз я требовал прекратить всех без разбору брать в двухнедельный карантин «очищение», аресту по силе равный? А врачебная управа своим лечением дурацким с горячими ваннами и кровопусканием немереным бунты возбуждает повсеместно, почему и бьют и убивают докторов и полициантов немилосердно. Из-за вас в городе вот-вот голод начнётся. Ни одного тезика хлебного или прасола не пустили, а магазины-то казённые пусты и порожны, все сусеки подмели!

Губернатор всё более усиливал голос:

— А кто указ дал об очищении всех товаров, в город ввозимых? Ну это ещё ладно, а аресты на товары купцов, холерой занемогших? Ко мне сегодня с утра купец второгильдейский Тулинов с жалобой пришёл. Отец его по ветхости лет в постель слёг, а чины с управы городской тут как тут, налетели воронами, вмиг всю лавку на Долевой и амбар на Астраханке опечатали, описали. Сын от воронья полицейского еле откупился за серебряный червонец и ко мне с прошением. Так вот, господин прокурор, за моей, не за вашей! За моей рукою ордер заготовьте немедля и всех мздоимцев, к сему делу прикосновенных, взять под стражу и сволочь в острог! Кому холера, а кому мать родная! Неужли некоим дурьим головам невдомёк, что при притеснениях подобных жители заболевших скрывать начали, чтоб имущества не лишиться?..

Но момент был упущен без возврата, народ созрел к бунту. И главным подстрекателем стала смерть. Вымирали поголовно дома, семьи, улицы, слободы. Повсюду стлался вонючий дым тлеющего навоза, глаза ели пары хлорной извести.

Полицмейстер доносил губернатору:

— Тревожные слухи, Ваше превосходительство, распространяют с одинаковой силою все слои общества. На той неделе в Тамбове Никитин — и ведь не кто-нибудь, а губернский секретарь, а тоже туда же — в трактире на Стюденецкой разглашал во всеуслышанье, что де холерные начальники, не разбирая болезни, всех больных насильно ловят и забирают в больницы, залечивают в смерть, а потом сваливают кучами в ямы хлорныя…

— Ну и что с сим возмутителем, чином отмеченным, сделано?

— В трактире народ пьяный, нахальный и против власти бесстрашный. Не отдали смутьяна. Пришлось ночью из дома в околоток волочь, во вторую часть. Сидит в холодной.

— Выгнать со службы без промедления, прошения и пенсиона. Выдать волчий билет и в двадцать четыре часа из Тамбова со свистом… Чтоб и духу! Нет, в острог и предать военно-судной комиссии за паникёрство и подстрекательство.

— Нынче утром пристав Теребилов отличился — ещё одного говорливого оратора холерного поймал. Мещанин по фамилии Сорокин — надо же, у болтуна и фамилия в строку. Теребилов его на базаре выследил, как он народ смущал.

Полицмейстер скорчил мимикрическую физию, зачастил, передразнивая то частного пристава, то базарного оратора:

— «Слыхивал я, братцы, от верных людей, будто турецкий султан продаёт евреям Иерусалим, и, как продажа совершится, все евреи со всего лица земного соберутся в обетованную землю свою, и настанет жидовское царство. Русские же не хотят заступаться за святой город, и вот за такое поношение гробу Господню посылает Господь на русских людей холеру…» — «И дорого ли продаёт Иерусалим султан?» — «Знамо! За великие миллионы. У жидов этих миллионов без числа и меры». Тут наш пристав и вмешался в разговор. Спрашивает: «А где султан будет купчую совершать? В уездном суде или гражданской палате?» Тогда Сорокин, видя власть, смешался и начал оправдываться пересказом чужих речей, а не собственной головы мысли. Сей час сей Сорокин доставлен в полицейскую часть, где и производится над ним дотошное дознавательство.

 

Тамбовский причт

 

Вырванные из привычного уклада ближним могильным страхом, люди кинулись за помощью к последнему прибежищу — Богу, но и ежедневные богослужения не унимали, а иногда, напротив, приводили в брожение умы и чувства.

В Борисоглебском уезде в селе Бурнаки паства после обедни вышла из церкви, но не разошлась, а сгрудилась с глухим ропотом у чугунной ограды. На шум появился священник Савринский. Его окружили недобро и учинили допрос:

— Скажи-ка, батюшка, имеется ли под полом алтаря утверждённый в земле крест и не наклонился ли он на сторону?

— Для какой надобности вам это знать нужно?

— А для того, чтобы упавший или наклонившийся крест поправить — тогда холера и прекратится.

Благословения ждать не стали, выломали ломами из основания церкви кирпичи, перекрестились трижды и полезли под алтарь. Когда из пролома высунулась голова и объявила, что креста никакого нету, по толпе прокатился злой ропот. Староста бурнакский старик Трошкин упёрся:

— Должон быть, непременно должон! В кажную церковь крест кладётся. Знать, его поп Савринский упёр. Скрал и пропил. Всем знамо — питок он отменный и из кружек церковных горазд медяки выуживать.

Хвать, а священника и след простыл. Толпа взревела и кинулась к его дому. Выволокли бедного причта и стали допытывать:

— Ты крест серебряный у нас украл и продал губернатору Миронову?

Савринский схитрил и тем спас себя и дом свой:

— Боголюбивые мои чада, взываю к вашему разуму! Рассудить нас может только одно лицо — епископ Евгений. Давайте же выберем ходоков к нему, а в прошении спросим, был ли крест под алтарём аль нет.

Обыватели на эту удочку клюнули, выбрали челобитчиков-ходоков, которых постигла та же участь — острог, кнут, каторга.

На другом конце губернии в селе Озерки Козловского уезда священники прямо науськивали православных:

— Ежели не уничтожите больницу — мы вас отлучим от церкви!

А сами в церковь ни ногой. Ни службы по полному кругу, ни крещений, ни отпеваний. Прихожанам деваться некуда — разнесли всё в щепки. Больных — по домам, докторов пинком под зад из деревни. А односельчане помирать стали один за другим.

Но большинство приходских причтов являли действия богоприязненные и возрождали в отчаявшихся надежду и веру.

 

Усилительные меры

 

Миронов давал всё новые и новые приказания, усиливающие карантин, затрудняющие расползание заразы.

На этот раз собрал он командира гарнизонного батальона, начальника почтамта и управляющего врачебной конторой.

— Меры предпринимаемые результаты дают слабые и холере не препятствуют. С завтрашнего дня требую следующего: во-первости, караулы инвалидские и полицейские сменить воинскими по семи рядовых во главе с унтер-офицером. Сие касаемо только пограничных уездов с неблагополучными губерниями, откуда к нам и пришла холера — Саратовской и Пензенской, то бишь Кирсановский, Моршанский, Борисоглебский.

Помолчал и добавил:

— Надеюсь, господин полуполковник, что ваши нижние чины, как полицианты на взятки не позарятся. Вчера поезд из десяти возов на Гавриловском кордоне за два рубля пропустили. Вот она красная цена нашим заслонам. Э-э-эх, да что тут говорить, если эта холера без мзды всюду проникает.

Губернатор скривился, словно горечь проглотил.

— Вам, Василий Николаевич, — он кивнул начальнику почтового ведомства коллежскому асессору Минаеву, — надлежит выслать на все граничные посты чиновников для особого приёма писем и посылок. Всё необходимо окуривать хлорным газом и заделывать в новые ящики и сумки. Да, да, иначе преграды не поставить действенной. Ни под каким соусом не пропускать овощи и фрукты, в особенности дыни — сей продукт наиболее подвержен заражению. Полиции же иже с прежними тяготами поручается переписать во всех городах цирюльников и отдать их в полное и целое повиновение лечебной управы, считая воинской повинностью, и взять с них письменную подписку о невыезде никуда. Вынужденная эта мера связана с тем, что в больницах стало прибывать большое число людей, коим кровопускание необходимо, а докторам и половину операций делать недосуг.

Губернатор многозначительно поднял вверх указательный палец:

— Но платить цирюльникам нечем, казною не усмотрено, потому разрешаю полиции реквизировать у корчмодержателей незаконных водку и раздавать им бесплатно. По штофу на день, тем паче, что она тоже признана огненным и лютым врагом холеры. Вам, господин Эйхман, как главе лечебной конторы выделяю тысячу рублей на привлечение докторов из иных благополучных мест, а то дошли до того, что на два уезда один врач остался. В такой крайности в Кирсанов ветеринар Александровский послан людей лечить.

* * *

18 октября 1830 года Миронов получил пакет от министра внутренних дел:

«От 14 числа минувшего сентября я поручал Вашему превосходительству, чтобы всем докторам, состоящим в ведении вашей губернии, дабы они, врачуя страждущих холерою, точно наблюдали за всем ходом болезни и исследовали её свойства.

Поражения холерою бывают в разном виде. Она начинается расслаблением и болями в голове, затем сопровождается рвотой, поносом, судорогами, прекращающими жизнь.

Вскрытие тела показывает, что в каждом необходимо разрезывать пищеварительный канал на всём его протяжении и наблюдать, какие признаки воспаления, как то: краснота, пятна Антонова огня.

Прошу собрать от каждого медика описание заразы и выслать мне.

Министр Внутренних дел Закревский».

 

Страшная жизнь

 

Смертоносная болезнь брала своё.

Уездный лекарь Ингверсен и частный врач Беккер готовились вскрывать первый холерный труп в Моршанске. Приготовили ланцеты, щипцы, иглы, нитки, но в морг ворвался больничный смотритель купец второй гильдии Ширяев и прогремел непререкаемо:

— Резать тела не велю, а коли ослушаетесь, то позову народ и всех вас тута перебьём, как собак!

— Поймите, труп вскрыть надо непременно, иначе причина смерти неизвестной останется. Холера это или что другое?

Купец притопнул хромовым сапожищем:

— Молчать, басурманы, и поступать у меня по-Божески, а не по-немецки! Ну-ка, вон отседова!

Бедные эскулапы побросали инструменты и едва успели унести ноги через ту дверь, где покойников выносят. Третьего сентября в губернское правление прискакал ополоумевший нарочный, завопил:

— В Рассказове у нас холера! Смотрительша станционная Богу душа отдала!

В тот же день преставилась от неведомой болезни в селе Карай-Пущино Кирсановского уезда шестидесятилетняя старуха Ирина Иванова. Ударило ей в голову в послеобеденный час, в ногах и руках костяные судороги, а пальцы никакими силами из кулака не разожмёшь.

Четвёртого сентября прыгнула холера на село Алабухи Борисоглебского уезда. В четыре дня убрались 6 баб и 4 мужика. Село взяли в кольцо мирского кордона. Миронов, узнав о вспышке, в спешке послал туда губернского советника Попова и врача Грамбаума.

Через полторы недели, 14 сентября, после трёхдневного поста, объявленного архиереем Евгением, Тамбов обошёл крестный ход. Народ для него собирали полицейским уведомлением.

В тот же день в Моршанске посреди пригородной слободы собрался мирской сход. Под самый конец из соседнего кабака вывалился местный буян из экономических крестьян Иван Коршунов и заорал благим матом:

— Братцы, помирать надоть! Ночь на 26‑е весьма будет неблагой. Холера к нам заявится и выберет, кто ей глянется!

От таких слов вся слобода смутилась, а в предсказанную ночь никто не спал, все бродили по улицам и ожидали неведомых несчастий и бедствий. Но пришло утро, и ничего не случилось. На радостях лжепророка и смутьяна крепко поколотили и посадили в острог на полгода, лишив навсегда права участвовать в сходах и выборах.

У страха глаза велики, и люди кажущееся принимали за действительное. В село Старые Копыли Лебедянского уезда, что на реке Красивой Мечи, прибежали бабы из деревни Могилки с вестью:

— Видали мы поляка, как он в реку холст с холерным ядом бросал!

Орали они взахлёб и вперебой. Мужики с дрекольем поймали злоумышленника, для порядка, как водится, сперва порядочно избили, выловили и холст.

На другое утро в суд пришли две бабы из Старых Копылов и просили отдать им за ради Христа и по бедности холст, упущенный ими в воду. Поляк на поверку оказался не злодеем, а дворовым человеком помещика Клишина — барин послал его в Елец на почту…

Шестнадцатого ноября инспектор врачебной управы Кашинский доносил Миронову:

— Вот уже вторую неделю в Тамбове умирает по-серединному пять-шесть человек. Похоронные команды уже дважды сменились. Срочно требуется пятьдесят пар кожаных рукавиц и столько же кожаных халатов с капюшонами.

— Пятьдесят пар халатов?

— Нет, просто пять десятков. Потребны они немедля, похороны умерших происходят постоянно и непрерывно.

Миронов выззвонил секретаря:

— Василий Николаич, у нас кожевенных дел мастера имеются?

— В Тамбове с десяток, в Козлове два, а более всего в Морше — там испокон веку кожу выделывают.

Проблему решили.

 

Слуги смерти

 

По улицам города день и ночь разъезжали «слуги смерти» — страхолюдные фигуры в чёрных блестящих одеждах-балдахинах, с масками на лицах, со сверкающими в прорезях глазами. Завидев лежащего или шатающегося, эти призраки закидывали беднягу в повозку и везли в больницу или в трупарню.

Горожане, уверенные врачами в единственном спасении — крепком вине, во множестве ударились в беспробудное пьянство, потому и по обочинам и сточным канавам валялись по большинству не больные, а мертвецки хмельные.

Сквозь караул и секретарей к Миронову пробился коллежский регистратор Никитин — молодой, не испорченный ещё службой и жизнью смелый человек.

— Ваше превосходительство! Только ваша власть и может повлиять! Негоже так-то, как творится. Холерные повозки с «балахонами», вы уж, верно, слышали, так полициантов и фельдшеров, по городу разъезжающих, прозвали, всех встречных-поперечных без разбору волокут насильно в больницу, а там лечение одно — бултых в горячую ванну, где пьяный брадобрей ланцетом тыкнет и кровь выпустит почти до капли, не хуже убийцы любого. Бывает, всё тело исколет, пока жилу кровяную найдёт. Они ведь, кроме как головы стричь, никакой медицине не обучены. Случай был: человек ещё Богу душу не отдал, хрипит-дышит, а его уже в хлорную яму в общую с мёртвыми, в одну кучу…

— Откуда вы такими сведениями вооружились?

— На собственном опыте претерпел. Неделю назад, пардон, пришлось надраться у купца третьей гильдии Воротникова Василия на именинах, а очнуться в канаве с хлорной известью в обнимку с бабой мёртвой, раздувшейся бочкой. Еле выбрался, отмылся, а глаза прожглись, до сих пор слеза градом.

Никитин был близок к истине, как и к смерти. Тоскливый замогильный скрип крытой кожей телеги далеко разносился по тёмному городу. Услыхав этот монотонный, выворачивающий душу звук, замолкали даже цепные псы и, жалобно скуля, заползали в свои будки. Спереди на козлах и сзади на «закорках» воза виднелись страшные фигуры, напоминающие мешки с головами.

Однажды внезапно повозка закачалась, затрещала, неведомая непреодолимая сила втянула ойкнувшего кучера вовнутрь, кинувшиеся было ему на помощь «балдахины», будто сбитые ураганом, покатились по улице. Из-под затрещавшего полога поднялась громадная фигура, площадно ругающаяся и беспощадно метелящая холерную команду, погрузившую на свою беду пьяного до бесчувствия силача с Нового Тамбова Гаврюшку, ломавшего одним ударом оглобли и перетягивающего двух меринов или пятнадцать мужиков.

— Меня, Гаврюху, в больницу?! На смерть верную? — орал богатырь. — Да я вас тут всех и порешу, околотни безмозговые!

Как водится и доныне, власти наши любое дело благое принимаются доделывать и переделывать, превращая в свою обратность вредную. В середине ноября горожане, доведённые до крайней степени возбуждения и бесстрашия смертельной болезнью и в не меньшей степени глупыми шагами властей городских, готовы были взорваться бунтом. Пороху в костёр, как обычно, сыпануло само же начальство. К вечеру 17 ноября по приглашению городского головы купца Байкова перед городской Думой собралась многолюдная толпа — обсудить насущные дела.

* * *

Губернатор в это время принимал очередной доклад инспектора врачебной палаты Кашинского. Старый доктор равнодушно и монотонно (самому осталась недолгая жизнь, а потому драгоценная), как дьячок, гнусил страшные вести:

— Вчерашнего дня умерли титулярная советница Митянина, губернская секретарша Евстигнеева, вольноотпущенный Иванов Димитрий, дворовая Власова… Дошло до того, что оцепление домов заболевших оказывается ненужным делом и даже бессмысленным — люди в них и соседних домах мрут, как мухи или как тараканы…

Губернатор с укоризной покачал головой:

— Уж вам-то, господин Кашинский, к лицу такие сравнения не пристали. Сегодня скольких несчастных Господь прибрал?

— Семерых. Семь душ.

— Я в лекарском деле не ахти, но здравая мысль подсказывает, что энергические ваши меры вызывают результаты нежелательного свойства и даже опасные. Каждый день и помногу раз слышу я, что повозки, по вашему желанию изготовленные, собирают не столько больных, потому как горожане их давно уже по огородам и баням прячут, а накуликовавшихся чрезмерно или другими болезнями занемогших. Очнётся такой в больнице и ломится оттуда вон, дороги не разбирая, разбивая окна и двери. У вас ведь лечение одно — кровопускание в паровой воде.

— Не только. Вовнутрь даём каломель, опий. Что же касается цирульников, то это отчасти верно. Да и, посудите сами, откуда им анатомии азы знать? Вот и получается — на безрыбье и парикмахер хирург.

— Я вижу, вы не понимаете всей серьёзности положения! В народе утвердилось огневзрывное мнение, что доктора в сговоре с губернатором нарочно морят людей. Вы выйдите вечером на улицу — ни души, ни огонька, всё на глухие запоры закрыто. Обыватель в уверенности непоколебимой пребывает, что больница не лечит, а убивает. Жалобщики и стряпчие доброхотные собрались самому государю челобитную писать.

 

Ильины

 

Миронову доносили верно: главным лицом оппозиции выступал тот же Данила Ильин. На этот раз ходатаем его выбрали тамбовцы. Им было заготовлено письмо на имя царя и ходило по домам, собрав уже 167 подписей.

По городу расползлось изречение Ильина: «Не холера опасна, а своеволие начальническое страшно!»

Цель же у него была отнюдь не мирская, не общественная, а своя, злобная и мстительная губернскому правлению за то, что выгнан был за пьянство беспробудное без прошения и пенсиона, за мздоимство и казнокрадство мелочное — авось и сковырнуть самого Миронова сподобится за действия преступные и бездействия попустительские.

В ближайших сподвижниках Ильина ходили трое сыновей, известных всему городу забияк и пьяниц, — Иван, Николай и Михаил. Мать их, миловидная добрая Груша, умерла при последних родах, оставив мужа одного с тремя детьми. Воспитал он их как мог и сумел.

— Ну что, мои родные, — сказал Ильин сыновьям, — пришла пора постоять за себя и обчество тамбовское!

Миронов, услышав непривычный шум, подошёл к окну.

— Это ещё что за сборище в такое время заразительное?

В лучах заходящего солнца шевелила тысячами голов чёрная толпа. Опасаясь опоясанного полицией и гарнизонным батальоном дома губернского правления, она жалась к красному строению град-
ской Думы.

— Голова Байков собрал, чтобы успокоить, за свой кошт бочку вина и пирогов с потрохами выставляет, — ответили губернатору. — Каждому по чарке с куском достанется.

— Я в который уж раз убеждаюсь, у нашего головы вместо головы заднее место. В такое-то время и народ собирать? Смерти подобно!

Свободные горожане, мещане, однодворцы, слободские, разного разряда крестьяне — экономические, крепостные, дворовые — сначала стояли тихо и молча, но потом начали галдеть, словно потревоженные гуси. Подогрев дармовой выпивкой давал себя знать, раздались крики, возгласы:

— Нету никакой халеры!

— К чемуй-та народ в больницу тянуть?

— Тама людёв варють и режуть!

— Губернатор полякам продалси!

— А дохтора жидам!

Миронов, тщетно удерживаемый подчинёнными, без шинели и шапки выскочил на улицу, поднял вверх руки и, дождавшись внимания толпы, закричал:

— Сограждане! Вот уже четыре месяца, как мы неустанно боремся со смертельной болезнью, азиатской убийцей ни в чём не повинных наших жильцов «холерой морбус». Она есть и ежедневно пожирает, словно зверь ненасытный, десятки жизней человеческих. Заявляю вам, как хранитель верховной власти и высочайше властью наделённый человек: ни полиция, ни врачебная управа никаких противузаконных и вредных действий не производят. Ничего худого! Вот без них бы было бы совсем худо. Несмотря на препятствия и препятствования любые…

Миронов от холодного воздуха дал «петуха» и вдруг почувствовал себя немощным и старым. Слова вылетали из него дребезжащими и тихими. По бегающим глазам и раззявленным ртам губернатор понял, что его не слышат и не слушают. Зато он явственно видел, как людское скопище наполняется враждебной звериной силой. Подобно дикому осиному рою оно загудело, и гуд этот стал нарастать, шириться, становиться злым и опасным. Слов было не разобрать, над площадью стоял один сплошной, длящийся бесконечно стон. Сквозь звуковую пелену прорывались крики:

— И губернатору не верим! Он сам из поляков! Не верим!..

Стоящий рядом чиновник особых поручений Чичерин вскрикнул и закрыл лицо руками, но поздно — сквозь пальцы потекла кровь: камень разбил ему лоб и нос. Полицмейстер сзади громко зашептал:

— Ваше превосходительство, ретироваться надо, смелость тут лишь во вред. Они на вас, как бык на красную тряпку. Пользы никакой, а до беды недалече.

Спохватившись, вышел поперёд губернатора, заслонив его необъятным своим туловом от каменных бомб. Миронов зло и безнадёжно махнул рукой. Почуяв слабость власти, мещане почувствовали себя хозяевами города. К ночи бунт разгорелся.

— Наше царство наступило! Теперича свои порядки устанавлять будем!

Ильинские недоросли, опьянённые водкой и властью над толпой, подбили людей идти на Первую городскую часть отбивать посаженных полицией в холодную и взятых под караул три дома с больными холерою. По дороге бунтовщики разгромили кабак купца Тулинова и с бутылками пошли на приступ. Полицианты разбежались. Частный пристав первой части Шалюгин, неизвестно откуда взявшийся в ночи, размахивал конской плёткой, пытался выгнать людей из смертных домов.

— И что вы творите, олухи царя небесного, а? Завтра сами падалищами станете! Все вон, разойтись! Супротив власти пошли? С ума соскочили от винища? Вон отсюда, пока я добрый!

От него вяло отмахивались, отталкивали, попросту не замечали. Потому как слыл он полициантом незлобным, взятки брал милостивые, рукам воли почти не давал. Но когда странный страж порядка стал охаживать нагайкой направо и налево и у старика Антипа запылала на щеке багровая полоса, мужики схватили ретивого поручика, связали, а старший Ильин подлил масла в огонь, давно ненавидя бывшего сослуживца:

— А ведь эт ты колодцы на Коменданской отравлял. Сам видал, как чой-то туды сыпал. Бей его, братцы!

Избитый до полусмерти, Шалюгин очухался только к утру и еле добрался до дома. Оклематься он, жестоко простудившийся на холодной земле, так и не смог. Привыкши отогревать перцовкой вечно зябнущие душу и тело, спился, долго болел, хирел и, протянув на хилом пенсионе с десяток лет, лёг в гроб живым скелетом. Видно отшибли земляки благодарные ему в ту холерную ночь жизненную жилу.

Насытившись буянством, толпа к утру разошлась. А в губернском правлении всю ночь горели свечи, потрескивая в спёртом от многих людей и напряжения воздухе.

Миронов собрал власть предержащих: вице-губернатора, предводителя дворянства, председателей палат, прокурора, полицмейстера, архиерея Евгения.

— В городе свирепствует мор, каждый день умирает по 5-7 человек. Врачи обещают неутешительные сведения. Погоды тёплые пособничают болезни. Спасение же в холоде — морозе и снеге. Но холера заразительна неповиновением и бунтовством — тут уж от власти зависит лечение и здоровье народное, на безопасности общества зиждущиеся. Для того и собрал вас и желаю сначала выслушать каждого, какие способы применимы для достижения спокойствия в губернии в общем и Тамбове в частности.

 

Штурм губернаторского дома

 

На излёте осени, 26 ноября, ещё большая толпа подступила уже к самому губернаторскому дому. На крыльцо, навстречу вышедшему Миронову, дерзко выскочили десятка полтора во главе с Захаром Мартыновым, дико от страха и собственной смелости заоравшим:

— Мир требовает, чтоб халеру в отсутствии пребывающей признать! И чтоб следствие открыть по смерти Просина, в больницу

силком взятого и тама уморённого до погибели! Его зарезали и сварили дохтора — поляки жидовские! Дайте указ тело его вырыть и проверить, от чего он Богу душу отдал. Вон вдова с тремя мальцами стоит, осталась без гроша к жизни.

Баба не выдержала и зарыдала:

— Отдайте мне мужнино тело, отдайте, Христом Богом прошу! Покойник припадками страдал, а холеры-то у него никакой не было…

У Миронова достало благоразумия не вступить со смутьянами в ссору и спор. Он молча повернулся и собрался было уйти, но путь ему преградили кулачные бойцы братья Ильины.

— А не угодно ли Вашему превосходительству с нами пройти посмотреть, что в больнице творится?

Они держали губернатора за руки и водили по палатам, показывали грязь, кровь, мутную воду в ваннах, пьяных цирюльников и облитые извёсткой трупы. Старший Ильин укоризненно покачал головой:

— Вот вам ваши порядки!

Неожиданно Евлампий Акимов вырвал у караульного офицера саблю и переломил её о колено, остальные солдаты никакого сопротивления не оказали — все они были из местных. Куда же супротив родных и соседей лезть?

Тут, на свою беду, из дверей выбежал фельдшер Данилов. Многие всегда проворнее одного — его поймали и стали немилосердно избивать. Губернатора никто не удерживал, и он сам, успев увидеть, как толпа начала громить больничные бараки, как из смертного сарая вытащили несколько трупов, среди которых солдатка с прижатым грудным ребенком, пешком пошёл обратно в губернское правление. Вслед донеслось:

— Вот злодеи, и малых ребят им не жалко!

На Никольском мосту его остановила разбойная шайка.

— Ты глядай, никак енарал попалси!

Миронов в отчаянном порыве выхватил шпажонку, чем вызвал приступ громкого смеха. Здоровенный мужик в лисьем малахае предупредил:

— Ты, барин, спрячь жичинку-то свою, спрячь, не балуй!

Со стороны базара послышался топот, заметались факелы — подоспел генерал-лейтенант Зайцев и драгуны с примкнутыми багинетами наперевес.

В губернском правлени окружённая охраной, батальоном внутренней стражи, заперлась на все засовы губернская власть. С рассветом губернаторский дом оказался в круговой осаде. Генерал Зайцев построил солдат и, дабы разогнать смутьянов, дал команду:

— К заряду!

Но из первой роты раздалось:

— Мы, Ваше превосходительство, ружья-то зарядили, да только в своих стрелять не будем.

А из четвёртой добавилось:

— Первые-то пули в губернаторские окна, не иначе!

— Изменщики! Все под военно-судную комиссию пойдёте!

К полудню началось воздействие религиозное. Явился архиерей и, не вылезая из кареты, возгласил:

— Холера от Бога, за грехи наши!

— Нет, холеру господа придумали! — раздалось в ответ. — Не разойдёмся, пока не разгоним её!

Евгений перекрестил непутёвую паству и ни с чем уехал в Казанский монастырь молиться за заблудших своих овец. К вечеру сильно похолодало, пошёл дождь. Смутьяны стали расходиться, обещая на следующее утро штурм губернаторского дворца.

Миронов снова всю ночь бдел в правлении, разослав в Липецк и Козлов конных посыльных с приказом о немедленном и быстром направлении в Тамбов воинских команд.

В рассветной дымке огромная злая толпа горожан стояла перед губернаторским дворцом. Ильины готовили народ к приступу. Но вдруг загудели-зазвонили все и враз колокола городских церквей. На Соборную площадь торжественно и чинно вошла процессия священников во главе с архиереем Евгением. Народ потянул долой шапки. Началось длиннейшее по полному церковному кругу служение с акафистами в честь Христа и Богоматери, с бесконечными коленопреклонениями, затем Евгений увлёк народ в крестный ход вокруг города.

К полудню возвратившийся народ увидел площадь, оцепленную плотным кольцом войск, подошла помощь из других городов. Бунт выдохся и сошёл на нет. На следующий день Миронов начал расправу над бунтарями.

Через неделю форсированным маршем прибыли из Курской и Харьковской губерний батальоны Вятского и Казанского полков. С оркестром и песнями в город вошёл Митавский гусарский полк. Всё стихло. Вместе с холерой кончилось и народное беспокойство.

Миронов доносил министру внутренних дел империи: «Бунт прекратился». Но сомнения оставались. К губернатору приходили совершенно разные люди: доктор Алтчер, дьякон села Никольское, а доказывали одно — «Никакой холеры не было». И действительно, холера действовала слабо, даже врачи иногда путали её с расстройством желудка. Пришло письмо от помещика Петра Оленина из Экстали:

«Ваше превосходительство, забудьте в это тягостное время всякое снисхождение, свойственное Вашему доброму сердцу, как начальник поступайте со всей строгостью. Убеждаю Вас Богом прекратить рекрутский набор, бывший в губернии для общей безопасности. Рассвирепевшая чернь опаснее зверей».

Уже 22 января Миронов вызвал начальника губернской канцелярии, приказал:

— Вот вам три дня, составьте и пошлите в дослед к наградным спискам на врачей наших героических: Кашинскому и Барицкому — Святого Владимира Четвёртого, а Герасимову с Венецким — Станислава тоже Четвёртого. Поподробнее распиши подвиги их холерные.

Глубокий врач и умнейший доктор Кашинский, получая из рук губернатора орден, задумчиво и грустно покачал седой, но ещё кудрявой головой и то ли спросил, то ли утвердил:

— Кто знает, почему во время холеры и после сумасшедших у нас в губернии прибавилось значительно?..

Губернатор долго обдумывал и наконец-то отправил на высочайшее имя донесение, давая волю своим мыслям:

«…В беззаконных и богопротивных действиях тамбовских мещан и однодворцев я усматриваю не одно простое неудовольствие на меры, предпринимаемые против холеры, но подразумеваю гораздо важнейшие намерения злых людей, которые действуют страшным образом, посредством сих невежд на народное возмущение. Однако таких злых людей и их важнейших намерений ни суду, ни следствию не оказалось».

Присланный из столицы помощником, а больше подсмотрщиком и мешальщиком флигель-адъютант граф Ивелич постоянно вставлял палки в дела военно-судной комиссии и в конце концов так надоел Миронову, что старик не выдержал:

— Граф, при вас судьи ни тпру, ни ну, ни шагу без ваших оценок. Или отойдите в сторону, или я обращусь высочайше.

Как издавна повелось на Руси, вслед за жестоким бунтом началась самая немилосердная расправа, не менее дикая, чем при Емельке Пугаче. По острогам маялись три сотни возмутителей. Батальон походным маршем отправлен был на Кавказ усмирять горцев, раз на своих пороху не хватило. Весь город наказан был трёхмесячным постоем войск, присланных на усмирение и утихомиривание.

Публичная экзекуция состоялась 1 сентября 1831 года на Базарной площади, посыпанной белым рассыпчатым цнинским песком и оцепленной конно-пионерным эскадроном, специально прибывшим из Липецка. Целый день раздавался свист розог и нагаек. Высекли до полусмерти 82 человека, а до полужизни ещё сотню. Ильиных, обречённых на двадцатилетнюю каторгу, били кнутом на отдельной скамье. Скамья скрипела тяжёлой дубовой плахой, а братья зубами от нестерпимой боли. Под старшим скамья развалилась, и он побои не осилил — умер в лечебнице.

 

Конец губернаторства

 

20 декабря 1835 года губернатор, прочитав срочную депешу из Санкт-Петербурга, запоздавшую на две недели из-за беспросветной пурги, обомлел, всплеснул по-бабьи руками и дал секретарю нервическое распоряжение об облачении всех чиновников и обер-офицеров в парадные мундиры и сборе их в губернском правлении к двенадцати часам пополудни.

Камердинер, он же дворовый мужик Прохор принёс на пяти деревянных вешалках парадное облачение правителя. Донёсся запах полыни и ещё какой-то дурманной травы, от чего губернатор зажмурился, к запаху домыслились скошенные луга, тёплое солнышко, суматошное пение птиц, ворчливое кваканье лягушек в Вороне. Тряхнул головой, вытряхивая наваждение. Остался только горьковатый привкус травки, отпугивающей моль.

Обильное золотое шитьё вилось витиеватой канителью по воротнику, продолжаясь неведомыми чужедальними растениями на обшлагах рукавов и карманов. Золотые васильки, колоски и листья вновь напомнили знойный луг и берег реки.

Внешнее великолепие генеральского мундира, как и всегда, вызвало внутреннее ликование и гордую самодостаточность от достигнутого высшего — четвёртого — разряда действительного статского советника. Такие же узоры лишь у сенаторов и чинов придворных второго и третьего классов — обер-маршалов и обер-тралмейстеров, да ещё у послов чрезвычайных и полномочных. Выслужился, можно сказать, въехал в избранные из немногих, в посвящённые, в священные чертоги власти. Таких во всей империи и тысячу не наберётся!

Миронов провёл волнующейся рукой по холодному узору, по витому крест-накрест шнуру, тянущемуся по бортам сюртука. Облачась в чёрный бархатный кафтан, губернатор долго и тщательно завязывал в галстук белый шёлковый шейный платок.

Нацепив ордена, надев голубую ленту правителя губернии, пристегнув слева шпагу с красным темляком, Миронов взял неудобным жестом под мышку шляпу-треуголку, обложенную по краю серебряным шнуром, и направился в совещательную залу.

Собравшиеся встретили его невообразимо пёстрыми одеяниями, а коллежский секретарь Абереутов умудрился явиться в домашнем халате и полосатых портках…

— Кто тут председатель? — строго вопросил губернатор.

Но, глядя в немигающие глаза вице-губернатора, вспомнил, что он сам собственной персоной и по должности председает в приказе общественного призрения, как и в десятке других комиссий, комитетов и палат. Озлившись уже на себя самого, закричал:

— Вон со службы, околотни! Чтоб духом вашим тут… не пахло.

Но, подумав, что все дела в одночасье остановятся производством, добавил:

— До завтрева! И чтоб по формуляру и инструкции до последней пуговицы одеты были, иначе без прошения и пенсиона к чертовой матери! С волчьим билетом!..

Вернувшись в правление, хотел было вызвать писаря, но в бешенстве не заметил, как сам схватил перо и начал писать председателям палат, всем капитан-исправникам:

 «Требуя неукоснительного и должного соблюдения высочайше установленного порядка появления к должности и приличий при отправлении службы, предписываю:

Ни единому из чиновников, коим положены по чину и рангу мундиры, иначе к должности не приходить, как в должной одежде, за чем следить обязываю вас неотступно. О каждом, даже незначительном нарушении докладывать ордером в правление без отлагательств. Прошу запомнить, что нарушение формы в прямой причинности ведёт к ущемлению содержания всей службы государственной».

Старик губернатор к жизни давно уж обесцветился, трогала его только служба, власть над людьми и обширным краем, силы вливала, лекарством чудесным тело на ногах держала, а голову в мыслительном порядке. Чуял безошибочно, сшиби его с губернаторского трона, смерть его тут же и из жизни вышибет.

Пригласительный ордер в Правительствующий Сенат обрадовал — видно, обещанный Владимир Второй ожидается…

На Сенатской дальше приёмной не пустили. Незнакомый титулярный советник, длинный как жердь, петушиным голосом зачитал высочайший указ об отставке.

* * *

Время не конь, в узду не возьмёшь, не остановишь. Пришла немощная старость и к бывшему тамбовскому гражданскому губернатору действительному статскому советнику и кавалеру троекратному, владетельному помещику Миронову Ивану Семёновичу. Природа не человек, она каждый год весной в молодость преобращается, а он и в мае стареет. Кровь старая жилы холодит, в дрожь бросает. Только душегрейка из старого Полкана, пятнадцать лет верой и правдой служившего, тепло отдаёт, будто живой ещё пёс, по пятам за хозяином ходивший.

Но и его, засохшего чиновника, листочки клейкие и цветочки желтые обманули-обмишулили: почудился он сам себе юным и резвым, тонким и звонким. Даже кости ломить, а поджилки трястись перестали. Как так получилось, что всё позади? Неправильно это и неправедно. Не по-Божески. Умирать в старости страшнее, чем в молодости, потому что грехов уж никаких, чистый ангел, но во плоти. Вот и подольше бы во плоти, подольше. Упаси Бог ангелом становиться, на небеси улететь…

Мысли спутались, разлетелись, уступая место зыбкой тревожной дрёме.

Очнулся от сухого гортанного кашля. Рядом стоял старик. Всё в нём — брови, нос, губы, подбородок, живот — обвисло от долгого жития. Армячишко — лохмотья, лапти в глине, видно, совсем дошли. Может, из деревни, из своих кто, да вроде и нету таких.

— Кто таков будешь?

— Ильин я, однодворец тамбовский. Не упомнишь, Ваше превосходительство, фамилиё таковское?

— Может, и знал раньше, да память пересохла, как родник в поле.

— А холера тож выветрилась?

— Нет, холеру помню. После неё меня и попёрли на полный пенсион. Я из-за неё проклятой губернаторства лишился.

По дорожке лёгкой неслышной рысью подбежал каурый жеребёнок, помахал мальчишеской головой и уткнулся розовыми губами в руку Миронова.

— Ах ты, проказник!

Старый чиновник вытащил из накладного кармана халата медовую пышку и отломил кусочек маленькой лошадке.

— Все дети сладкое любят.

— А моих сынов ты на тот свет спровадил.

— Это когда ж было?

— Одиннадцать лет тому как.

— Ну и что ж? Ты меня убивать пришёл?

— Шёл — хотел, а увидал — передумал. Вижу, сам скоро сгинешь — сгниёшь.

— Оно и ты-то жилец не ахти. Желчь-то вон вся в голову бросилась, жёлтый, как лимон заморский.

Старики плюнули и разошлись. Миронов поплёлся к дому принимать анисовые лепёшки, а Ильин в сторону большака, тянущего на Тамбов.

__________________________________________

* Миронов Иван Семёнович — тамбовский гражданский  губернатор с 1823 по 1831 г.

 

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz