Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 5 (июнь 2008)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Драматургия

 

Пётр АЛЁШКИН

 

 

ВРЕМЯ ВЕЛИКОЙ СКОРБИ

 

Трагедия в 2-х действиях

 

 

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

АНОХИН ЕГОР ИГНАТЬЕВИЧ, красноармеец в отпуске, 20 лет.

НАСТЯ, невеста Егора, 18 лет.

ЧИРКУНОВ МИХАИЛ ТРОФИМОВИЧ, секретарь партячейки села, 21 год.

МАРКЕЛИН, командир продовольственного отряда, 27 лет.

МАКСИМ, комиссар продотряда, 23 года.

АНТОНОВ АЛЕКСАНДР СТЕПАНОВИЧ, легендарный руководитель «Антоновщины», 31 год.

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР, деревенский священник, отец Насти, 40 лет.

АНОХИН ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ, отец Егора, крестьянин, 45 лет.

АНОХИНА МАРИЯ ПЕТРОВНА, мать Егора, 43 года.

АНОХИН НИКОЛАЙ ИГНАТЬЕВИЧ, старший брат Егора, 24 года.

АНОХИНА ЛЮБОВЬ ИВАНОВНА, жена Николая, 21 год.

ВАНЯТКА, младший брат Егора, 15 лет.

ШАВЛУХИН АНДРЮШКА, друг Ванятки, 15 лет.

ПОПАДЬЯ, мать Насти, 40 лет.

А также: крестьяне, красноармейцы, бойцы отряда Антонова.

 

 

 

 

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

 

Сцена 1

 

Февраль 1920 года. Утро. В избе ИГНАТА АЛЕКСЕЕВИЧА АНОХИНА готовятся к завтраку. На столе чугунок с пшённым кулешом. Хозяин сидит за столом и режет ножом круглый чёрный хлеб большими ломтями. В большой густой бороде его видна седина. Хозяйка МАРИЯ ПЕТРОВНА носит на стол от судника алюминиевые чашки, деревянные ложки. Старший сын НИКОЛАЙ возле судника моет руки над лоханкой. Воду льёт ему на руки из кружки брат ВАНЯТКА. Сноха ЛЮБАША укладывает в люльку, висящую возле сундука, своего пятимесячного ребёнка.

 

ЛЮБАША. Лежи, лежи… Гнатик, ты наелся, теперь нам пора… (Качает люльку.) Баю-бай, засыпай, глазки закрывай… Молодец, Гнатик у нас молодец. (Отходит от люльки, смотрит в окно.), Ой, идёт кто-то… Боец…

Дверь в избу распахнулась, появляется ЕГОР — высокий юный красноармеец в шинели и будёновке.

 

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Егорша!

ЕГОР. Мам, раненый я… не шибко жми…

Отец, братья радостно окружают Егора.

 

НИКОЛАЙ. Здоров, здоров!

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Да-да, выше отца стал. (Помогает сыну снимать шинель). Прямо к столу попал… Откуля шёл, из Борисоглеба?

ЕГОР (отстёгивая шашку). Не, из Мучкапа, в Балашове в госпитале лежал.

Шашку у него из рук тут же выхватил Ванятка, отбегает, осторожно вытягивает её из ножен.

 

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. А ранило тебя куда?

ЕГОР. В грудь. Клок мяса осколком выдрало. Заживает…

ВАНЯТКА (разглядывая шашку). Смотрите! Тут написано «Егору Анохину за храбрость… ТухаТуха

НИКОЛАЙ. Тихо! Гнатика разбудишь! Дай-ка сюда. (Берёт шашку, читает.) «Егору Анохину. За храбрость! Командарм Тухачевский». Молодец храбрец! А я у Будённого был…

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Ну, за стол, за стол! Потом наговоримся. В кои-то веки всей семьёй собрались. Привёл Господь! (Крестится на иконы.) Марусь, ради встречи сына с фронта можно и по стаканчику. Хоть и утро — Бог простит.

ЕГОР (заглядывая в люльку). У нас пополнение?

НИКОЛАЙ. Гнатик.

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Давайте за стол, за стол!

Рассаживаются за столом, разбирают ложки, ломти хлеба и начинают есть.

 

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. А када выздоровеешь, опять на фронт?

ЕГОР. Видно будет, может, в уезде кем пристроят. Я ведь теперь партейный… Коммунист. Эскадроном командовал.

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. А тут тобой Мишка Чиркун командовать будет…

ЕГОР. Мишка? Чиркун? Почему он? Разве он не на фронте?

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Списали с фронта. Подчистую…

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Говорят, он увольнительную у военкома в уезде купил.

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Мало чего говорят. Мы рядом не были… У нас в Масловке партячейка образовалась, и Мишка в ней верховодит. Всё с председателем сельсовета Докиным меряется: кто из них главней на селе. Молодой, а шустрый, не в отца, тот смирный, а этот в деда с материнской стороны пошёл. Тот чумовой был, всё деревню булгачил, пока на каторгу не сослали…

НИКОЛАЙ. Он, Чиркун-то, к невесте твоей сватался.

ЕГОР. К Настеньке?

НИКОЛАЙ. К ней. К кому же ещё… Но ты не волнуйся, не отдал дочку поп, на ворота указал.

ЕГОР. А Настенька?

НИКОЛАЙ. Что Настенька? Тебя ждёт, даже на Масленицу на гулянках не была…

Егор смотрит на отца.

 

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Пойдём, пойдём мы свататься… Мы уж с отцом Александром заводили разговор, он не против. Ровней считает: он — поп, а я комиссаром был в Масловке при Керенском… В воскресенье пойдём… А то из-под носа девку уведут…

Но сперва обговори с ней сам, а то придём, а нам от ворот поворот.

ЕГОР. Так я прямо сейчас к ним сбегаю.

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Ну да, прям сейчас вскочишь и помчишься людей булгачить. Ешь, успеешь…

С улицы слышна песня.

 

Тигры любят мармелад,

Люди ближнего едят.

Ах, какая благодать

Кости ближнего глодать!

Э-э-эх, рыбина-соломина,

Это всё хреновина!

Эх-ха-ха! Ёлки-моталки

Получай по палке!

 

ЕГОР (недоумённо). Что за ар­харовцы?

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Троцкий идёт… Не дай Бог, остановятся… Хучь бы в другую деревню…

МАРИЯ ПЕТРОВНА (крестясь). Господи, Царица Небесная! Николай Угодник, пронеси и помилуй!

ЕГОР. Почему Троцкий?

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Продовольственный отряд имени Троцкого… Маркелинская песня, чёрт бы его побрал. Не надо и беса, коли Маркелин здеся. Прости меня Господи!

НИКОЛАЙ. Его комиссар Максим пострашнее самого Маркелина будет. Змий!

ЕГОР (отцу). А ты всё в сельсовете?

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Я ему кажный день твержу: выйди, выйди из сельсовета, неча тебе там делать…

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Выйдешь, хуже будет. Врагом сочтут…

МАРИЯ ПЕТРОВНА. А так они тебя другом считают? Знают теперь, знают, кто «Мирской приговор» писал. Ты б его хучь спрятал подальше! К бабе Грушке отнеси, к ней не пойдут. А к нам припрутся, разыщут, и разговор короткий, по этапу или пулю… Они на руку скоры, спорить не будут.

ЕГОР. Что за «Мирской приговор»?

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ (неохотно и хмуро). Собрались мужики, написали жалобу. На сходе принять хотят — и в Москву… Жить невмоготу стало, подчистили весь хлеб до зёрнышка, того и гляди до крапивы не дотянешь, с голоду пухнуть зачнёшь.

Стук в окно, крик: «Игнат Лексеич, в сельсовет требуют!»

 

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ (хмуро поднимаясь). Не пронесло!

Остальные тоже стали вставать из-за стола. Мать, убирая со стола, тревожно поглядывает на мужа.

 

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Не гляди, вернусь.

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Откажися от Совета! Некогда, скажи, хвораешь. Сил нету…

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Хватит. (От порога смотрит на Егора, на Николая.). Ежли на сход звать будут, неча ходить. Я — там! Ты, Николай, вершой займись, сходи в ветла, прутьев нарежь!

Уходит.

 

ЕГОР (матери). Напоить скотину? Ай рано?

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Ступай.

ВАНЯТКА. Егорша, можно я ещё шашку посмотрю?

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Неча! Игрушку нашёл! Нама­шешься ещё, никуда не денисси!

ЕГОР. Мам, а Чернавка ожеребилась?

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Месяц назад жеребчика принесла.

ЕГОР. А Майка? Что-то телёночка не вижу.

МАРИЯ ПЕТРОВНА. На днях отелится, припозднилась… Ничего, дождёмся, потерпим.

Влетает в избу АНДРЮШКА ШАВЛУХИН.

 

АНДРЮШКА. Егорша, ты? Здорово, когда приехал-то?

ЕГОР. Только что.

АНДРЮШКА. Подчистую?

ЕГОР. В отпуск. Ранен.

ВАНЯТКА. У него сашка от Тухачевского. Так и написано: за храбрость!

ЕГОР. Сиди, «сашка»!

АНДРЮШКА. Покажи.

ЕГОР. Ты чего такой возбуждённый?

АНДРЮШКА. Там весь народ попёр к церкви, на сход. Маркелин сзывает. Пошли туда!

ВАНЯТКА. Погоди, скотину напоим и пойдём…

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Отец чё сказал? Си­деть дома… Ай неслухи? Слова отца для них как сорочий ор…

ЕГОР. Мам, чего ты сердишься? Можно мне на народ посмотреть, ай нет? А Ванятка? Так без него сход не сход. Слово его будет решающим… Я, можа, там Настеньку встрену… Николай дома будет.

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Ну, смотри, ты не лезь там… Слухай, а не суйся. Маркелин-то враз стрельнёть. Для него стрельнуть в чело­века, как плюнуть. Надыся приехал, выпорол Серёгу Кирюшина да Митьку Булыгина. Не по ндраву ему высказались… Не суйся…

ВАНЯТКА. Маркелин страшно злой приехал… Сразу всех советчиков арестовал…

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Каких советчиков? За что? А Игнат?

ВАНЯТКА. И дядю Игната арестовал… Весь сельсовет запер в сарай Гольцова. Говорят, это он просто постращать решил, чтоб народ смирнее был.

Егор снимает с гвоздя у двери шинель с широкими красными полоса­ми на груди, будёновку. Ванятка с Андрюшкой отошли к сундуку, стали разглядывать шашку.

 

НИКОЛАЙ. Вы идите туда, посмотрите, чё там за шутки, а я скотину напою. Потом пойду прутьев нарежу для верши, да кошёлки две надо сплесть. Гуси скоро нестись зачнут… Ты к Насте-то зайди по пути, объявись. Обрадуй девку!

ЕГОР. Неудобно как-то, вдруг отец дома, я вечером вызову.

НИКОЛАЙ. Зайди сейчас, зайди… Не пойму я только… Отец Александр Настю без венчания не отдаст. Это точно. В церковь придётся идти.

ЕГОР. Пойду.

НИКОЛАЙ. Ты же коммунист. Вам нельзя…

ЕГОР. Ради Насти я на всё пойду!

НИКОЛАЙ. Значит, коммунист ты липовый. У нас в части комиссар говорил, что за честь партии любой комму­нист с радостью голову сложит. И ложили, сам видал…

ЕГОР. Дак и я б сложил, там, на фронте. Кровушки-то своей немало пролил. Надо будет, ещё пролью… Но Настенька… Настя совсем другое, тут меня лучше не трогать. За неё я самому Троцкому вмиг горло перехвачу!

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Ты такими словами не бросайся!

ЕГОР. Это я к слову…

ВАНЯТКА (подходит с шашкой). Мы её с собой возьмём?

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Оставьте дома… от греха подальше… Неча там с ней делать!

ВАНЯТКА (Егору). Мы с Андрюшкой поклялись в вечной дружбе, чтоб с нами ни случилось, где б мы ни были, а друг за дружку горой! Мы даже кровью обменялись, как в книжках написано.

ЕГОР. Это как же вы обменялись?

ВАНЯТКА. Я разрезал вот тут руку (показывает) — видишь шрамик? И Андрюшка тоже на своей руке, и приложили рану к ране. Моя кровь перешла к нему, а его ко мне. Теперь мы кровные братья…

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Ой дураки, выросли дылдами, а разум детский…

ЕГОР (Ванятке). Молодцы, вдвоём легче жить… Ну, пошли. Только вы ступайте к церкви, а я на минутку загляну к отцу Александру.

ВАНЯТКА. Так он в церкви, должно.

ЕГОР. Мож, дома…

Выходят из избы.

 

Сцена 2

 

Прихожая избы деревенского священника. Входит ЕГОР. Из горницы навстречу ему выскакивает НАСТЯ и бросается на шею. Обнимаются, стоят. Егор целует её в щёки.

 

НАСТЯ (шёпотом). Мама дома… увидит…

ЕГОР. Пусть… пусть! Отец сказал — в воскресенье свататься придём. Он с отцом Александром договорился уже…

МАТЬ НАСТИ (из горницы). Чой-та ты так выскочила? Кто-то пришёл?

НАСТЯ (отпрянув от Егора). Я думала, у нас дверь закрыта, открыть хотела…

МАТЬ (входя в прихожую). Кто это?.. Ой, Егорша! С фронта? Насовсем?

ЕГОР. Из госпиталя… В отпуск, ранили маленько.

МАТЬ. Потом опять на фронт?

ЕГОР. Военком решит — мож, в Тамбове оставит…

МАТЬ. Ты проходи, садись.

ЕГОР. Я на минутку… Отец Александр дома?

МАТЬ. В церкви. Видал, что там творится… Житья совсем не стало. Изживают. Хоть уезжай из села. О-хо-хо!

ЕГОР (Насте). Ты не пойдёшь туда?

МАТЬ. Неча ей там делать.

ЕГОР. Я схожу. Посмотрю, что там делается… Говорят, Маркелин весь сельсовет арестовал. Надо узнать… До свидания, Екатерина Алексеевна!

МАТЬ. Будь здоров, будь здоров… Ой-ёй-ёй, что творят… Никакого закона нет для них: ни Божьего, ни человеческого.

ЕГОР (Насте шёпотом). Как стемнеет, я приду к колодцу, выходи!

Уходит.

 

Сцена 3

 

Сельская церковь. Отец Александр выходит из алтаря и направляется к конторке, на которой лежит раскрытая Библия. В церковь входит комиссар продотряда Максим в чёрной куртке с саблей и револьвером в кобуре на поясе. Папахи не снимает, не крестится, бегло окидывает взглядом церковь, поднимает голову, смотрит на изображение Бога на куполе.

 

МАКСИМ (с добродушной усмешкой). Похож, очень похож!

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР (берёт Библию с конторки). На кого похож?.. Голову обнажи, в церкви находишься…

МАКСИМ (не снимая папахи). А вот глянь! (Достаёт из бокового кармана несколько карточек с портретами мужчин и показывает с улыбкой одну, где изображён бородатый Карл Маркс, отцу Александру.) Правда похож?

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Кто это?

МАКСИМ. Как? Разве не знаешь? Наш бог — Карл Маркс. Неужто не слыхал?

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Слышать слыхал, но вижу впервые…

МАКСИМ. Теперь он станет богом России, а потом и всего мира!

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. И как же он им станет?

МАКСИМ. Тем же путём, что и Иисус… И веру в Христа народы Руси не сразу приняли. Вспомни, как святой князь Владимир гнал народ в Днепр креститься. Вспомни, как он огнём и мечом крестил Русь, сколько народной кровушки пролил, чтоб веру Христову утвердить на Руси, сколько десятилетий князья вбивали в головы людей веру в Христа. Вбили всё-таки, поверил народ. Поверил в Христа, поверит и в Маркса.

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Не остановитесь и перед огнём и мечом?

МАКСИМ. Не остановимся. Иначе в силу нашей веры народ не поверит. Мы тоже понимаем, что без крови и за один день народ не перейдёт в нашу веру, не поверит в нашего бога. Что ж, будем учиться у святого Владимира… Там (указывает на купол) — наш художник подправит немножко по портрету Карла Маркса, а на иконостас вместо Христа поместим портрет Энгельса. Христос и Бог едины по вашей вере, а у нас — Маркс и Энгельс едины! Вместо Петра и Павла повесим портреты Ленина с Троцким…

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. И кто же из них Пётр, а кто Павел?

МАКСИМ. Ленин, конечно, Пётр. Он всегда был с Марксом-Энгельсом. А Троцкий раньше против Ленина выступал, зато теперь он яростно борется за идеи Маркса. Павел-то ваш тоже сперва против Иисуса шёл, а потом принял его веру… Всех ваших апостолов заменим нашими апостолами: Свердловым, Бухариным, Рыковым, Каменевым, Зиновьевым…

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР (перебивая). А Божью Мать кем замените?

МАКСИМ. Да, это вопрос… Может, Крупской.

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Какая же она мать? Она бездетная…

МАКСИМ. Значит, возьмём Инессу Арманд, у неё детей много… Заменим кем-нибудь. Свято место пусто не будет… А это кто убогонький такой? (Указывает на икону Серафима Саровского).

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Преподобный Серафим Саровский.

МАКСИМ. Мы его на Калинина заменим… Он такой же убогонький.

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Кто же пойдёт в такую церковь?

МАКСИМ. Народ пойдёт. Народ! Церковью храм зваться больше не будет. Назовем мы его «Народный клуб» или «Народный дом». Поставим вот тут скамейки, народ отдыхать должен после трудового дня… Только русские не присели перед своим Богом, часами службу выстаивали. А перед нашим богом сидеть можно. За это нам трудовой народ спасибо скажет. Согласись, хорошо посидеть, отдохнуть после тяжкой работы…

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Подремать.

МАКСИМ. И подремать, восстановить силы тоже неплохо.

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. И какие же молитвы читать вы будете здесь?

МАКСИМ. Молитвы мы упраздним… Читать ты будешь здесь произведения Маркса, Энгельса, товарищей Ленина, Троцкого вперемежку со стихами Бедного, Горького, Маяковского. И зваться ты не будешь больше ни попом, ни отцом Александром, а более скромно — агитатором…

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. При чём здесь я?

МАКСИМ. Кто-то должен народ агитировать, звать к новой жизни, разъяснять ему нашу веру. Ты ведь образованный, народ тебе верит. А народ, как ты хорошо знаешь, без веры не может. Без веры, без кнута он скотом становится, зверем. Так пусть он верит в светлое будущее на земле, а не на небесах, верит в Маркса, следует за его апостолами, а такие, как ты, будут направлять его по нужному пути. А путь этот указывать будем мы!

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Пути у нас с вами разные… Никого никогда не буду направлять я по вашему пути. Ваш путь ведёт к антихристу, а я всю жизнь звал и буду звать народ к Спасителю.

МАКСИМ. Бесплодным труд твой был, товарищ Александр. Назови, много ли народу спас твой Спаситель?

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Несть числа душам человеческим, которых вывел Христос на праведный путь, а значит, спас их души от вечных мук!

МАКСИМ. В этом-то и разница между вашим и нашим богом. Ваш Иисус спасает души человеческие, а наш Маркс спасает тело человека от вечного рабства, от эксплуатации человека человеком. Душа — это нечто эфемерное, неосязаемое, невидимое. Никто никогда душу не видел, не встречал. И есть ли она, как доказать? А тело наше всегда при нас, всегда с нами, вот оно, всегда потрогать можно… Ущипнёшь его, больно; поранишь — страдать начинаешь, мучиться. И пищи наше тело ежедневно требует, и не единожды, а по нескольку раз в день. Если нечем человеку насытить тело, он страдает от мук голода посильнее, пострашней, чем от душевных мук. Отсутствие духовной пищи вынести можно, а отсутствия хлеба невозможно.

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Не хлебом единым жив человек! Тело смертно, душа бессмертна. Душу направляет Бог, а тело — дьявол! Значит, вера ваша дьявольская, и бог ваш — дьявол! Всю свою жизнь я старался бороться с дьявольской сущностью в человеке, старался указывать своим прихожанам путь к Богу, старался вести их к спасению души. На крест взойду, но никогда не приму вашей веры, никогда не буду агитировать людей идти по вашему пути, по прямому пути к антихристу.

МАКСИМ. Примешь! Когда дело до креста дойдёт, тело воспротивится. Не терпит оно страданий и мук!

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Не приму!

Выходит.

 

МАКСИМ (вслед). Проверим… Крест нам организовать не долго.

 

Сцена 4

 

Церковная площадь. Возле паперти толпа крестьян. Среди них ЕГОР и ВАНЯТКА с АНДРЮШКОЙ. Сквозь толпу к паперти быстро и решительно проходят командир продотряда МАРКЕЛИН, за ним — два красноармейца в буденовках и МИШКА ЧИРКУНОВ. У Маркелина в руках плётка. Решительно поднимаются на паперть, поворачиваются к толпе. Из церкви к ним выходит комиссар МАКСИМ.

 

МАРКЕЛИН (вскинув руку с плёткой). Товарищи! Дорогие мои! Два года Красная Армия ведёт непре­станную борьбу со всеми врагами трудового народа. Два года без устали отражает нападение своих и ино­странных бандитов, стремящихся вернуть помещикам землю, капиталистам фабрики и заводы. Несмотря на все препятствия до сих пор нам удавалось накор­мить, обуть и одеть доблестную Красную Армию, спасти от голода и холода население центра Советской России… Всё, что нужно нашей героической Красной Армии — мы дадим! Без полной поддержки тыла Красная Армия не может вести решительной и энер­гичной борьбы с мировыми хищниками. Наш боевой девиз: всё для Красной Армии, всё Красному фронту! Чем скорее, тем лучше! Да здравствует всемирная пролетарская революция! Да здравствуют вожди рево­люции товарищи Ленин и Троцкий! (Опускает руку. Народ молчит.) Да, забыл сказать… Вам нужно сдать дополнительно к продраз­вёрстке по двадцать одному яйцу с десятины, по два­дцать пять фунтов хлеба и по двадцать фунтов карто­шки с едока…

Толпа охает, шумит.

 

1-й КРЕСТЬЯНИН. Почему?

2-й КРЕСТЬЯНИН. Мы выполнили!

3-й КРЕСТЬЯНИН. Всё сдали!

МАРКЕЛИН. Тихо! Говорю, дополни­тельно и доброволь­но! В подарок Красной Армии!.. Говорите по одному! Я лицо контрреволюционера хочу видеть. Глаза в глаза!

Крики прекратились.

 

1-й КРЕСТЬЯНИН. Товарищ, товарищ, я спросить хотел…

МАРКЕЛИН. Поднимайся сюда.

1-й КРЕСТЬЯНИН. Не, я отцеда, я не нащёт Красной Армии… Она тоже исть хочить. Я нащёт товаров… По указу обеща­но нам, коль мы развёрстку исполнили, мануфактуры два аршина, карасину поболе двух фунтов на едока…

МАРКЕЛИН. Я понял… Какое число сегодня, знаешь? Двадцать пятое февраля, а в указе сказано — выдать до первого августа!

1-й КРЕСТЬЯНИН. Ну да, ну да, это карасин и мануфактура… Месяц исшол, а где жа четвертушка фунта соли, полкоробка серников. Кажный месяц обе­щано давать… Ты не подумай чаво, я не контрреволю­ция… Соли нету…

МАРКЕЛИН. Будет вам соль, в конце марта за два месяца получи­те… Ну, так что, согласны сделать подарок Красной Армии? Давайте по домам. И срочно сюда, к церкви, хлеб, картошку, яйца. И пять подвод, чтоб отвезти на ссыпной пункт.

2-й КРЕСТЬЯНИН. Не согласны! Нету хлеба! Вымели под гребло. Хучь с сумой иди…

3-й КРЕСТЬЯНИН. Почему в Киселёвке по восемь фунтов хлеба взяли, а с нас двадцать пять? Мы рази богаче? Где Докин? Почему его нет? Где советчики? Мы их на чё выбирали!

МАРКЕЛИН. Я арестовал ваш кулацкий Совет за контррево­люционную агитацию. Мы их будем судить революци­онным судом!.. Потому, прежде чем вы пойдёте за хлебом, нужно избрать нового председателя сельского Совета. Я предлагаю кандидатуру Чиркунова Миха­ила Трофимовича! Кто против этой кандидатуры, поднимите руку! И повыше!

2-й КРЕСТЬЯНИН. Не жалаем дезентира!

МАРКЕЛИН. Кто крикнул?! Кто? Выйди сюда! Найти крикуна!

Два красноармейца сбегают с паперти, ввинчиваются в толпу.

 

3-й КРЕСТЬЯНИН. Здесь крикун! Вот он!.. Сюда идитя… Ага, он. Держи его, держи крепче…

Гул, шелест по толпе. Красноармейцы тащат человека, и почему-то их сопровождает сдержанный смешок. В руках красноармейцев бьётся деревенский дурачок. Он сопит, упирается ногами, высунув мокрый язык. Красноармей­цы подтаскивают его к ступеням.

 

МАРКЕЛИН. Это ты крикнул?

ДУРАЧОК (размазывая по щеке сопли). Ага!

МАРКЕЛИН. А что ты кричал? Крикни-ка ещё раз.

ДУРАЧОК. Не жалаем дезентира!

Снова смешки.

 

МАРКЕЛИН. Отпустите его… Выборы состоялись! Большинством голосов председателем сельского Совета избран Чиркунов Михаил! А Совет он себе подберёт сам. Теперь расходитесь. Жду вас с хлебом…

1-й КРЕСТЬЯНИН. Где мы его возьмём? Всё сдали!

МАРКЕЛИН. Товарищи! Я не понимаю вас, в Красной Армии ваши же сыны, братья. И вы не хотите, чтобы они были обуты, одеты, накормлены? Товарищ красноар­меец (указывает  плёткой в сторону Егора)… Да, ты, ты! Поднимись, расскажи, в каких услови­ях сражается Красная Армия! Иди, иди…

Егор растерянно оглядывается.

 

1-й КРЕСТЬЯНИН (Егору). Иди, просють.

Анохин нерешительно поднимается на паперть.

 

МАРКЕЛИН (Егору). Коммунист?

ЕГОР. Да…

МАРКЕЛИН. Ну, вот и врежь им по-партийному!

Растерянный Егор глядит на молчаливую толпу.

 

ЧИРКУНОВ (Егору). Расскажи, какова на фронте житуха.

ЕГОР. Да, жизня на фронте не сладкая. Пирогов в постелю не подають

2-й КРЕСТЬЯНИН (с ехидным смешком). Оратель выискался!

ЕГОР. Да, пирогов не подають! Да и постеля не кажный день бывает. Ляжешь у костерка на шинелюшку да шинелюшкой и укроешься. И холод, и голод — всё бывало. И под пулями, под пулями… Без вашей помо­щи мы ничего не сделаем, не поборем белых хищ­ников. Нужен хлеб, мужики, нужен…

1-й КРЕСТЬЯНИН. И нашим детям нужен! Нам тоже с го­лодухи пухнуть неохота… Мы с твоим отцом в поле хрип гнули, а Маркелин прискакал — и под гребло. Мякину оставил! И ту забрать хочить… Ловок ты лялешничать!.. Нету хлебушка у нас, весь выгребли, пока ты сашкой махал!

Егор хотел сойти с паперти, но Мишка ухватил его сзади за руку, приобнял, отвел за спину к Маркелину.

 

МАРКЕЛИН (яростно 1-му крестьянину). Ты мне контру не разводи! Выпорю!

1-й КРЕСТЬЯНИН. Зна-ам мы, скор на руку… Не думай, не век тебе царевать, дойдёт и твой черёд!

МАРКЕЛИН. Что-о! Выпороть! Сейчас же.

Красноармейцы с готовностью подхватывают деда под руки. Один из них ловит на лету брошенную Маркелиным плётку. Деда кидают на скамейку, сдирают шта­ны, плётка взвивается, и багровый рубец проступает на серой коже старика. Дед дергается. Снова взвивается плётка.

 

ЧИРКУНОВ (Егору). Рад тебя видеть, рад… Насовсем?

ЕГОР. В отпуск. Ранен…

МАКСИМ. Меня зовут Максим. Комиссар продотряда… А это мой командир, товарищ Маркелин.

ЕГОР. Егор Анохин, командир эскадрона (пожимает руку Максиму, потом Маркелину). В отпуске по ранению…

МАРКЕЛИН (Егору). Я сразу понял, что ты Егор Анохин, потому и позвал тебя сюда.

ЕГОР. Откуда ты обо мне знаешь?

МАРКЕЛИН. Слышал… Максим тебе потом объяснит. Это его дело… Ты хорошо выступил, не переживай. Я тоже, когда в первый раз перед народом встал, язык проглотил. А теперь часами могу беседы вести, да некогда, деревень много, а народ, вишь, какой — кулаки, добром не отдают хлеб, каждый фунт вышибать надо…

ЧИРКУНОВ (Маркелину). Кстати, Егор сын Игната Анохина, члена сельского Совета.

МАРКЕЛИН. Игната?.. Беспокойный мужик… (За­мечает, что Егор морщится, смотря, как извивается на лавке дед под кнутом.) Му­жика пока не выпорешь, он не поймёт, что от него требуется… (Красноармейцам.) Доволь­но! (Толпе.) Сход закончен! В течение двух часов чтоб каждый двор сдал яйца, хлеб, карто­шку… Найдёте! А не найдёте, я найду! Кто не привезёт, пусть пеняет на себя! (Чиркунову.) Пожрать надо сообразить что-нибудь… У кого, ты говоришь, сальце есть, огурцы солёные? Давай командуй, кто у тебя тут из ребят пошустрей?

ЧИРКУНОВ (Андрюшке). Андрей, поди сюда.

Андрей Шавлухин взбегает на паперть.

 

ЧИРКУНОВ. Хочешь быть членом сельского Совета, а?.. Ага, вижу — хочешь… Ты комсомолец — спра­вишься! Первое тебе задание: надо реквизировать у Алёшки Чистякова солёные огурцы…

МАРКЕЛИН. Пятьдесят штук.

ЧИРКУНОВ. Пятьдесят штук огурцов и три фунта сала.

МАРКЕЛИН. Мало, пять. Скажи, реквизиция производится по указанию уездного Совета.

АНДРЮШКА. А если не поверят?

МАРКЕЛИН. Скажи, распоряжение у Маркелина (поднимает вверх плётку), если сомневаются, сам заеду, покажу, неделю чесаться будут.

АНДРЮШКА. А к огурчикам и сальцу — естественно…

МАКСИМ (хохочет, хлопает Чиркунова по спине). Ну и орла ты выбрал! Парочку ещё таких, и за Масловку я спокоен. (Шавлухину.) И это, «естественно», да поскорей!

АНДРЮШКА (Чиркунову). У кого, у Ольки Миколавны?

МАРКЕЛИН. Вонючий у неё, зараза… У неё завтра реквизиру­ем. Щас у Гольцова, у него почище и покрепче.

АНДРЮШКА. Может, эта… Один я не донесу… Мне бы крас­ноармейца… на первый случай, чтоб потом знали, а?

МАРКЕЛИН. Соображает, стервец! (Красноармейцам, поровшим деда.) Ребята, под его команду ровно на полчаса. Возьмите сани!

Крестьяне понуро расходятся. Егор тоже хочет уйти, но его удерживает за рукав шинели Мишка Чиркун.

 

ЧИРКУНОВ. Идём с нами, посидим, полялешничаем.

МАРКЕЛИН (Максиму недовольным тоном). Что ты делал в церкви? Опять над попом измывался? Отстань от него, он вреда нам пока не делает.

МАКСИМ. Вот именно, пока. Слышал бы ты, что он мне говорил.

МАРКЕЛИН. Я от него ничего плохого не слышал.

МАКСИМ. Значит, ты слушать не умеешь, или уши заложены… У тебя какая задача? Хлеб из мужика выколачивать, вот и пори его. А моя задача — идеология!

МАРКЕЛИН. Измывательство над невинным человеком зовётся иначе.

МАКСИМ. Ты хорошо делаешь своё дело, продолжай так же, и не суйся туда, куда тебе не приказывают.

 

Сцена 5

 

Изба Чиркуновых. На печи лежит отец Мишки Чиркунова
ТРОФИМ. В избе раздеваются МАРКЕЛИН, МАКСИМ, МИШКА ЧИРКУНОВ и ЕГОР АНОХИН. Входит в избу АНДРЮШКА ШАВЛУХИН: на плече — гармошка, под мышкой — четверть сизого самогона.

 

АНДРЮШКА (весело Чиркунову). Приказ исполнен! Вот оно, лекарство от всех скорбей! (Поднимает вверх четверть с самогоном.)

МАКСИМ. Ух ты, даже гармошка! Ну ты, брат…

Чиркунов режет хлеб, сало, наливает в стаканы самогон. Отец Чиркунова кряхтит на печи, спускается, надевает валенки с дырявыми носами.

 

АНДРЮШКА (Трофиму). Чего ты валенки не подошьёшь? Палец отморозишь.

ТРОФИМ. А-а, некогда.

АНДРЮШКА (смеясь). Весь день на печи, а некогда?.. (Отворачивается к Максимунтересуется его кобурой с маузером.) Всем комиссарам маузеры выдают?

МАКСИМ. Мне выдали. Но я ещё всегда с собой браунинг ношу, на всякий случай. (Вытаскивает из кармана браунинг, показывает Андрюшке.)

МАРКЕЛИН (поднимая стакан). Ну что, товарищи, за наше дело, за удачное завершения дня!

Выпивают, закусывают солёными огурцами, салом, яблоками.

 

ЧИРКУНОВ (Маркелину). Загнул ты с двадцатью пятью фунтами. Многовато. Скости… Хотя бы пятнадцать или на худой конец двадцать.

МАРКЕЛИН. Отступать не буду… Увидишь — привезут.

ЧИРКУНОВ. А с Советом что ты хочешь делать?

МАРКЕЛИН. С Советом? Погляжу. Ещё не придумал. (Взглядывает на Егора.) Не бойся, оставлю я в живых отца… Но угомонить его надо. Слишком неугомонный. Много ещё хлопот Со­ветской власти принесёт… Я враз угомоню, будь спокоен. И «Мирской приговор» он у меня враз выложить.

МАКСИМ. С этим ты уж постарайся, не допусти схода.

МАРКЕЛИН. Эх, зарубку я им на память сделаю! Узнают, как Маркелину перечить!

Андрей Шавлухин улыбался, прислушивался к раз­говору, а сам потихоньку растягивает гармошку

туда-сюда у себя на коленях.

 

ТРОФИМ (Андрюшке). Чего ты пиликаешь? Играть, так играй бодрея.

МАРКЕЛИН (Максиму). Максим, рвани-ка!

МАКСИМ (берёт гармонь, играет уверенно и громко запевает). Крутится-вертится шар голубой… Эх-да! Кру­тится-вертится да над головой…

МАРКЕЛИН. Брось! Давай луч­ше «Цветы ЧеКа».

МАКСИМ (поёт).

 

На вашем столике бутоны полевые

Ласкают нежным запахом издалека,

Но я люблю совсем иные,

Пунцовые цветы ЧеКа.

 

Когда влюблённые сердца стучатся в блузы

И страстно хочется распять их на кресте,

Нет большей радости, нет лучших музык,

Как хруст ломаемых и жизней, и костей.

 

Вот отчего, когда томятся Ваши взоры

И начинает страсть в груди вскипать,

Черкнуть мне хочется на Вашем приговоре

Одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!»

 

АНДРЮШКА. Ловко, а! (На­ливает полстакана самогона, протягивает Максиму.) А с каких лет ЧеКа на работу примает?

МАКСИМ. В ЧеКа с улицы не берут. Нужны заслуги перед партией, народом. Поработай в Совете, поглядим, мо­жет, и ты удостоишься доверия… А работа вам нелёгкая предстоит. Разговаривал я утром с вашим попом. Нашу веру он ни в какую принимать не хочет, будет народ мутить, вот увидите. Нелегко вам придётся…

МАРКЕЛИН. Отстань ты от попа, чего ты к нему пристал. Он тебя не трогает и нам не мешает.

МАКСИМ (строго). Он наш главный идеологический враг! И ты как коммунист и герой войны обязан это понимать. А ты постоянно выказываешь мягкотелость…

МАРКЕЛИН. Я мягкотел?! Да я этой рукой столько врагов порубал, сколько ты их по жизни не встречал.

МАКСИМ. Верю, верю, все мы это знаем… На поле боя просто: вот он враг — руби его! А в жизни сложнее: глядишь — с виду нормальный поп, а заглянешь в нутро — смертельный враг. Ты спроси у него про попа (указывает на Чиркунова). Он с детских лет с ним общается. Скажи (Чиркунову), друг нам или враг поп?

ЧИРКУНОВ. Да, поп наш известная контра, но народ его любит, верит ему…

АНДРЮШКА (хмельно и со смехом). А что же ты к этой контре сватался. Зятьком попа захотел стать.

ЧИРКУНОВ (ударив Андрюшку по шее). Остынь! Щенок, голос прорезался!

АНДРЮШКА. Ты чё! Я ж шуткую.

ЧИРКУНОВ. Не шути со старшими!

МАКСИМ. Правда, сватался к попу, а?

ЧИРКУНОВ. По пьянке забрёл.

МАКСИМ. Ну и как поп, обрадовался такому зятьку?

ЧИРКУНОВ. Он же не дурак, видит, что я по пьянке, ну и выпроводил…

МАКСИМ. Да, жёсткий поп, сломать его трудно будет. Он мне заявил, что на крест пойдёт, но нашей веры не примет. Мне пришлось ответить — крест нам организовать не долго.

ЧИРКУНОВ (хмуро). Будет кочевряжиться, организуем.

В избу входит КРАСНОАРМЕЕЦ.

 

МАРКЕЛИН. Ну как там? Везут зерно?

КРАСНОАРМЕЕЦ. Никто ни грамма не привёз…

МАРКЕЛИН. Твою мать! Они запомнят, запомнят… Скачи в отряд! Разбейтесь по пятёркам!.. Солодков со своим пятком в Вязовку! Ужанков — на Хутор! Трухин — в Масловку! Ивакин — в Крестовню! Юшков — в Угол! Быстро по дворам! Кто не сдаст хлеба, забирать всю скотину: овец, коров, лошадей и гнать к церкви, в ограду. И быстро! Засветло надо сделать. Выполнять приказ!

Красноармеец выходит.

 

ЕГОР (поднимаясь). Я пойду… скажу своим, чтоб сдали…

 

Сцена 6

 

Изба Анохиных. МАРИЯ ПЕТРОВНА разбирает козий пух на столе, на шали. СНОХА сидит на сундуке и вяжет из шерсти носки. Входит ЕГОР.

 

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Оратель явился… Где отец?

ЕГОР. Арестованный… Со всем Советом… Отпустят… Мам, хлеб надо сдать… приготовить. Щас крас­ноармейцы привалят…

МАРИЯ ПЕТРОВНА. У тебя он есть, хлебушек, ты и сдавай! Щедрый какой… Где его взять-та. Сами однем кулешом перебиваемся… За семенной браться? По­жрать, а потом зубы на полку? Так?

ЕГОР. Ничего рази нет?

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Глянь, поди, в ларь… Пусто! До зёрнышка выгре­бли. Сроду такого не было.

ЕГОР. А как же быть? Они сейчас всю скотину заберуть.

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Как заберуть? Куда? Кто им дасть?

ЕГОР. Не спросють. Приказ Маркелина… Собрать в ограду церкви и держать, пока не сдадите…

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Как же так? Майке телиться скоро…

ЕГОР. Вот и отелится… в снег. Да и с отцом как бы чего… если заартачимся…

С улицы доносятся крики людей, блеяние овец. Егор выглядывает в окно.

 

МАРИЯ ПЕТРОВНА (тяжело опираясь на колени, встаёт, подходит к окну, крестится). Царица небесная, заступница ты наша, когда жа кончится эта мука! Господи, за какие жа грехи ты нас наказуешь! Чего жа мы сами исть будем, чем жа питаться? Святым духом…

Она, вытирая глаза, горбясь, идёт в сенцы. Егор следом.

 

Сцена 7

 

Двор крестьянина Гольцова. Слева — дверь в сарай, возле которого стоят два КРАСНОАРМЕЙЦА и МАКСИМ, улыбаются, смотрят куда-то за сцену. Раздаётся нестройный залп. Крик за сценой: «Советчиков расстреливают!»

Из-за сарая выскакивает ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ АНОХИН, с растрёпанной бородой, в исподнем, боси­ком, в руках полушубок, валенки и другая одежда. Появляется ЕГОР АНОХИН и бросается навстречу отцу, помогает ему надеть полушубок, валенки.

Команда за сценой: «Взвод! Пли!» Залп. Крик за сценой: «Ещё одну сво­лочь расстреляли!

Тащи другую!»

Егор кидается к сараю. Навстречу ему два крас­ноармейца с весёлыми лицами тащат за руки мужика в исподнем. Анохин бросается на красноармейцев. Подскакивает, врезает одному бойцу в челюсть, вкладывая всю силу. Тот падает навзничь. Егор сцепляется с другим, оба падают, катаются по земле. К ним кидаются от сарая другие красноармейцы, растаскивают.

 

КРАСНОАРМЕЕЦ (Егору). Очумел, вахлак! Мы шуткуем! Смотри, очухался твой мужик. В омраке он, со страху! Вверх палили…

Анохин перестаёт вырываться. Лежавший на спине мужик, которого тащили от омета бойцы, шевелится, переворачивается набок, обводит всех вытаращенными глазами.

Шум возле сарая. В распахнутую дверь выскакивает из по­лутьмы сарая ПЕТЬКА ДОКИН, председатель сельского Совета. В руках у него — вин­товка. Ткнув штыком стоявшего у двери Максима, бросает винтовку и кидается мимо сарая за омёт. Максим падает, тут же вскакивает, подхватывает винтовку и целится в убегающего Докина. Выстрел. Захлопали новые выстрелы — красноармейцы, кто стоя, кто с колена бьют вслед председателю. Докин падает на четвереньки, оглядывается, утыкается седой бородой в землю, затихает.

Егор поднимается, дрожа и покачиваясь, бредёт к отцу мимо сарая. Внутри в полутьме что-то делают люди, слышатся негромкие голоса.

 

1-й ГОЛОС: Железным прутом он их… В сарае валялся. Ох, не заметили мы…

2-й ГОЛОС: Тащи их на свет!

1-й ГОЛОС: Теперь им всё равно: что свет, что тьма.

2-й ГОЛОС: А может?..

1-й ГОЛОС: На можа плохая надёжа.

Из сарая вытаскивают тела двух красноармейцев с залитыми кровью лицами, укладывают на землю. Егор подходит к отцу, сидящему на земле, помогает ему подняться.

 

Сцена 8

 

Изба Анохиных. МАРИЯ ПЕТРОВНА и сноха ЛЮБАША по-прежнему заняты каждая своей работой — мать перебирает пух, сноха вяжет. НИКОЛАЙ и ВАНЯТКА на полу плетут вершу из ветловых прутьев. Распахивается дверь, ЕГОР почти втаскивает в комнату дрожащего, растрёпанного,

ещё не пришедшего в себя ОТЦА.

 

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Ой-й-й!

ЕГОР (помогая отцу раздеться). Мам, самогонки ему налей.

Мать метнулась к суднику, звякает стаканами. Любаша бросается ей помогать, собирать на стол еду.

 

НИКОЛАЙ. Что случилось? Маркелин выпорол?

ЕГОР. Хуже… Председателя сельсовета расстреляли…

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Докина?

ЕГОР. Докина. А остальных членов Совета в виде шутки расстреливали…

НИКОЛАЙ. Как это?

ЕГОР. Пугали. Раздевали на морозе до исподнего и к стенке… А стреляли вверх…Я услышал выстрелы и туда. Гляжу, отец весь белый, еле живой, босиком по снегу навстречу летит… Вот чё придумали, а?

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Ой, Господи!.. Садитесь, садитесь за стол, согреться надо поскорея

Выпивают. Молча и хмуро закусывают.

 

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ (тяжко вздыхая). Нет, жить так дальше нельзя.

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Не нам решать…

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Нам! Вот именно нам! Как Маркелин уйдёт из Масловки, надо сход собирать, «Мирской приговор» примать и в Москву его. Иначе на этих… управу не найдём… Егорша, ты вот что, ты грамоте шибко обучен (поднимается, открывает сундук, достаёт школьную тетрадь, протягивает Егору), среди командиров повращался… Глянь свежим глазом, ладно ли мы написали? Можа, подправить чего, переиначить?

Любаша помогает матери убирать со стола. Егор открывает тетрадь. Николай подсаживается к брату.

С другой стороны рядом с Егором пристраивается Игнат Алексеевич.

 

ЕГОР (читает вслух). «“Мирской приговор”! Мы ждали после падения барского режима счастливой вольной жизни, а между тем после недолгой передыш­ки видим, как в новом виде восстанавливаются все тягости и весь гнёт старого строя. Мы решили поэтому изложить все наши горести, обиды и жалобы по пунктам…» (Глядит на отца.) Лучше сказать: после падения царского режима, а не барского.

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Не в этом суть. Читай дальше.

ЕГОР. «В поставленных над нами властях мы почти не видим знающих и понимающих наше земельное хозяй­ство людей, а чаще встречаются никчёмные, бесхозяйные, неумелые люди, настоящие никудышни­ки, которые во всё мешаются, всё путают, злоупотреб­ляют своей властью, не отдавая нам никакого отчёта и не зная над собой управы. Никто их не уважает и настоящей властью считать не может…» (Снова глядит на отца.) Это правильно! Какой из Мишки хозяин, а сопляк Андрюшка член совета. Смех, издёвка над народом. (Читает дальше.) «Всего хуже приходится всем нам, простым лю­дям, от господ в кожаных куртках, зовущих себя аген­тами чрезвычайных комиссий. Эти ведут себя с нами, словно завоеватели в покорённой стране, и от них никто не может чувствовать себя в безопасности. Над ними нет никакого закона, а их произвол — всем закон…»

МАРИЯ ПЕТРОВНА (сердито мужу). Ты чаво затеял? Мало вас Маркелин учил? Чаво затеял-та? Сам, старый вергугуй, в петлю лезешь и сы­нов тянешь. Сынов не путай…

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Отвяжись!

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Сам лезешь, сынов не путай!

Егор закрывает тетрадь.

 

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Ну как?

ЕГОР. Тут у вас обращение к крестьянам других дере­вень, а как они узнают? А рабочие?

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Если сход согласится, по деревням пойдём, чи­тать будем… Сумлевается кое-кто, надо ли?

ЕГОР. Вот и я…

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Надо-надо! Моготы нет терпеть. И просвета нету. Покуда весь народ слова не скажет, так и будет править лихо на Руси. Ежли власть трудового народа, пущай народ и правит, а не под Маркелинскую плётку пляшет. Мы решим, решим!

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Сынов, говорю, не путай…

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Ты зачем на паперть полез, а? Если б не расстрел, я б с тобой чикаться не стал, не одну б хворостину измутызгал о хребет, неповадно чтоб было…

ЕГОР. Я не сам, вытянули.

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Вытянули его… Головы нет? И с этим… Чиркуном не вожжайся, подальше держись. Никудышный он человек. Поплачет из-за него народ, ой поплачет… И эта… боле на сход не вздумай явиться. Знай дело своё, ты отпускник, отдыхай, копи силы, а к нам не лезь. Ты отстал… оборкаться не успел, да и не к чему… тут без тебя жисть кутыркнулась, раздрызганная ста­ла, все, как слепые посеред леса, один туды тянет, другой сюды. Никто не знает, где дорога, а все указывают. Иной, скороземельный, таким соловьём поёт, точно, мол, знает, за каким бугром рай, заслушаешься, бегом бежать следом охота, а приглядишься… Неча те делать на сходе, отдыхай. Сами как-нибудь расхомутаемся, с матерей будь… Вер­шу помогай Николаю плести. Верша — это хорошо. Весной жрать нечего будет. Можа, рыбкой перебиваться будем…

 

Сцена 9

 

Двор Гольцова. Вечер. Полумрак. ЕГОР и НАСТЯ стоят молча обнявшись возле угла сарая.

 

ЕГОР. Касаточка ты моя! Как я тебя лелеять буду!

Донёсся скрип двери от избы попа. Парень с девушкой отшатываются друг от друга,

оглядываются на избу.

 

ЕГОР (шёпотом). Отец?

НАСТЯ. Не знаю… Вряд ли. У нас сейчас полно незваных гостей.

ЕГОР. Кто?

НАСТЯ. Комиссар с красноармейцами, Мишка Чиркунов и этот… комсомолец Андрюшка.

ЕГОР. Зачем они явились?

НАСТЯ. Пить самогон.

ЕГОР. Я считал, что продотряд в Мучкап ушёл. Сам видел, как они уходили с обозом.

НАСТЯ. Это Маркелин зерно повёз, а комиссар остался с тремя бойцами. Утром Маркелин сюда вернётся с интернациональным отрядом латышей.

ЕГОР. Зачем?

НАСТЯ. Они говорят, что где-то рядом боевая дружина Антонова стоит, в Андрияновке, что ль. Маркелин туда заглянуть хочет с латышами…

МИШКА ЧИРКУНОВ осторожно выглядывает из-за стога сена, достаёт из кармана револьвер, начинает целиться в Егора. Долго. Опускает руку, вытирает лоб, прислушивается к разговору Насти с Егором.

 

НАСТЯ (прижимаясь щекой к щеке Егора). Какие у тебя щёки холодные… Долго ждал? Замёрз?

ЕГОР. Ничего. Зато теперь на душе жарко… Отец сказал, что в воскресенье сватов пришлёт. Два денёчка всего осталось. Он сказал, что разговаривал с твоим отцом.

НАСТЯ. Я слышала, как папа маме рассказывал об этом.

ЕГОР. И что мама?

НАСТЯ. Не против, только говорит, мало годков мне…

ЕГОР. Ну да, мало. Восемнадцать уже исполнилось… А как к Мишкиному сватовству она отнеслась?

НАСТЯ. Рассказали уже?

ЕГОР. А как же… Первым делом… Сам-то он разговаривал с тобой, прежде чем свататься?

Мишка снова поднимает револьвер, целится.

 

НАСТЯ. Говорил, проходу не давал… Я сказала ему, чтоб он сватов не слал. И себя, и нас в неудобное положение не ставил. Лишние сплетни… Но он прислал. Мама сказала сватам, что молода я ещё, да и время сейчас не свадебшное

ЕГОР. А вздыхаешь чего? Мишку жалко? Жалко, что отказала?

Мишка опускает револьвер, прислушиваясь.

 

НАСТЯ (накрывая ладонью рот Егору). Что ты мелешь?

ЕГОР. А ты чего вздыхаешь?

НАСТЯ. Долго свадьбы ждать… Пост только начался. До Пасхи далеко. А по нынешним временам день — год. Один день всё перевернуть может… Папа опасается, что церковь закроют, а его сошлют на Соловки. Ходят такие слухи по Борисоглебску. И нынешний комиссар хоть и в гостях у нас, а всё пытается поддеть папу, унизить. Горько…

Появляются два КРАСНОАРМЕЙЦА из продотряда.

 

1-й КРАСНОАРМЕЕЦ. Вот они где, голубки!

2-й КРАСНОАРМЕЕЦ (посмеиваясь). Долго вас искать пришлось… Нагулялись? Пора баиньки. (Егору.) Ты, длинноногачий, дуй домой… Мамаша заждалась!

ЕГОР. Сейчас провожу и пойду.

2-й КРАСНОАРМЕЕЦ. Да не, ты не понял… Ты иди спать, а ей ещё рановато. Ступай добром, будь щедрым, попользовал­ся — другим дай…

2-й красноармеец  хватает Настеньку за ру­ку.

 

1-й КРАСНОАРМЕЕЦ (толкая Егора в грудь). Ступай, ступай!

Егор пятится, но тут же бьёт красноар­мейца в лицо. Тот охает, сгибается, а Анохин хватает второго за шиворот, отрывает от девушки.

 

ЕГОР (Насте). Беги!

Настя убегает. Егор дерётся с двумя красноармейцами. Подбегают из темноты МИШКА ЧИРКУН, МАКСИМ, АНДРЕЙ ШАВЛУХИН, растаскивают дерущихся.

 

1-й КРАСНОАРМЕЕЦ (зажимая разбитый нос, грозит Егору). Я тебя придушу, гад!

 

Сцена 10

 

Дом священника. Прихожая. Накрытый стол. В комнате за столом, понурив голову, в одиночестве сидит ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. ЖЕНА его и дочь НАСТЯ тревожно выглядывают из горницы, прислушиваются к шуму на улице. В прихожую вваливается вся компания: МАКСИМ, МИШКА, АНДРЮШКА, ЕГОР и оба КРАСНОАРМЕЙЦА. Мать с дочерью сразу исчезают в горнице. Драчуны грязные, окровавленные.

 

МАКСИМ (драчунам). Умойтесь, вояки! И мировую!

АНДРЮШКА. Да, да, мировую!

Разливает самогон в стаканы. В простенке за столом неподвижно сидит отец Александр.

 

ЕГОР. Бывайте. Я домой!

ЧИРКУНОВ. Погоди, погоди, а мировую с ребятами. Нет, так ты не уйдёшь. Нехорошо! Давай, ребята, за мир!

Выпивают все, кроме отца Александра. Андрюшка и ему всунул в руку стакан,

но тот только подержал его в руке и поставил назад.

 

АНДРЮШКА. Был такой случай с моим приятелем в Тамбове, это я по поводу мировой…

ЧИРКУНОВ. Погоди! (Отцу Александру.) Так, батюшка, на чём мы остановились, а? Перебили нас, собаки, на самом интересном месте…

Отец Александр не отвечает, усмехается как-то сни­сходительно и горько.

 

АНДРЮШКА. Ты говорил: царя скинули, Бога отменили…

ЧИРКУНОВ. Верно! Царя нет — свергли! Бога нет — упразднили… Теперь я царь и бог. Я! (Бьёт себя кулаком в грудь.) Я казню и милую! Вот комиссар для меня указ, но здесь, в Масловке, теперь я бог! Я царь и бог!

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. А тебе не страшно?

ЧИРКУНОВ. Кого?

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Вседозволенности…

ЧИРКУНОВ. Кого, кого?.. Мне никого не страшно! Хошь, я завтра церковь закрою? Хошь?.. Я и тебя могу отменить…

1-й КРАСНОАРМЕЕЦ (насмешливо). Не верит он. Гля-кось, смотрит как! Мол, плетёшь с пья­ной головы. Бог и царь он…

ЧИРКУНОВ (красноармейцу). Не верит? А ты веришь?

1-й КРАСНОАРМЕЕЦ. Докажи — поверю!

ЧИРКУНОВ. Я докажу, прям щас докажу… Ответь мне, батюшка, где твой Бог, где твой Христос с его правдой? Почему не поразят нас, тех, кто его отменил? Почему?

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Бог милосерден… Каждому даёт срок одумать­ся. А от суда никому не уйти… Время придёт — нака­жет…

ЧИРКУНОВ. Не плети! Ты ответь, где правда Христова? Почему её нет на земле?

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Если правда Христова не осуществляется в ми­ре… то в этом повинна не правда Христова, а неправда человечья…

ЧИРКУНОВ. Как, как? Значит, есть правда Христова?

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Есть!

ЧИРКУНОВ. Ага! Хорошо. Как там Христос говорил: возлюби ближнего своего. Это Хри­стова правда… Ты, служитель Божий, несёшь нам его правду. Значит, сам ты веришь в правду Христову и обязан следовать ей. Я твой ближний! Но я отменил твоего Бога, я для тебя гадок, мерзок. Но по правде Христовой ты любить должен врага своего, а друга любить ничего не стоить… Любишь ты меня, а? От­веть! Отвечай… (Мишка отчего-то разъярился, хва­тает обеими руками священника за грудки.) Любишь?

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Люблю… Ты не знаешь сам, что творишь.

Мишка отталкивает отца Александра, хрипло смеётся.

 

ЧИРКУНОВ. Слыхали, он меня любит! (Опять поворачивается к отцу Александру.) Бога нет, дурак! Я — бог! Где он, твой Бог, где?.. Пусть придёт, накажет меня. Позови его! Если он всеведущ, почему он не заступится за тебя, верного слугу своего? Ну! Я плюю на тво­его Бога, я на тебя плюю.

Чиркун смачно харкает в лицо отцу Александру, тот молча утирается рукавом.

 

ЧИРКУНОВ. И теперь любишь?

ЕГОР. Отстань от него, слышь? Он тебя не трогает!

ЧИРКУНОВ. Ты кого защищаешь? Ты коммунист иль кто?.. Иль уже зятьком попа себя чувствуешь?! (Выкрикнув это, Мишка быстро оглядывается на дверь в горницу, снова хватает отца Александра за грудки.) Я тебе сейчас докажу, что я судьбы вершу, а не Бог. Ты поймёшь, что Бога нет! Я щас с твоей дочерью грех совершу.

Чиркун отталкивает попа и широко и уверенно направляется к двери в горницу. Егор вскакивает наперерез, но 1-й красноармеец под­секает ногой сзади, сбивает его на пол, наваливается сверху. 2-й красноармеец кидается ему на помощь. Отец Александр пытается встать, но Максим хватает его за плечо и тычет в бок маузером.

 

МАКСИМ. Сидеть, батюшка, сидеть! Твой Бог испытывает тебя! Терпи! Теперь уж что Бог даст… вместе посмотрим! Одному Богу, если он есть, известно, что будет дальше!

Мишка помогает красноармейцам связать руки Егора длин­ной утиркой, заткнуть рот тряпкой и направляется в горницу.

Анохин бьётся на полу, рычит. Из горницы доносится визг,

крики. Вылетает попадья, падает у порога. Поднимается и снова рвётся в горницу, но 2-й красноармеец выталкивает её в сени и удерживает дверь. 1-й красноармеец с ухмылкой стоит посреди комнаты, следит в рас­крытую дверь за тем, что творится в горнице.

 

1-й КРАСНОАРМЕЕЦ (весело в горницу). Помочь?

Анохин старается вырвать руки, освободиться.

 

2-й КРАСНОАРМЕЕЦ (пиная его в бок). Лежи! Не рыпайся!

Егор перестаёт двигаться. По его лицу льются слёзы. Из горницы доносится возня, утробный,

приглу­шённый хрип.

 

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР (крестясь на иконы). Восстань, Господи, во гневе Твоём. Подвигнись против неистовства врагов моих, пробудись для мя на суд, который Ты заповедал. Внемли гласу вопля моего, Царь мой и Бог мой! Ибо я к Тя молюсь. Господи, не удаляйся от мя: сила моя! Поспеши на помощь мне!

В горнице становится тихо, так тихо, что быстрый шёпот священника страшно звучит в тишине. Все замирают. Егор открывает глаза. Из горницы доносится шелест одежды, позвякивание пряжки ремня, звук шагов.

 

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Псы окружили мя, скопище злых обступило мя, пронзили руки мои и ноги мои…

Мишка появляется на пороге, затягивая ремень. Пунцовая морда его с близко посаженными

маленькими глазка­ми поцарапана.

 

ЧИРКУНОВ (отцу Александру). Не клевещи, не обманывай Бога… Пока не прон­зили. А это идея!

1-й КРАСНОАРМЕЕЦ (рванувшись в горницу). Теперь я пойду.

ЧИРКУНОВ (отталкивая его и прикрывая дверь в горницу). Погоди! (Разливая в стаканы самогон.) Пейте, ребята!.. Андрюшка, ты чего смухордился? Пей да гляди веселей… А ты чё, батюшка, бороду опустил? (Ухватывает отца Александра за бороду, дёргает вверх.) Ну, понял теперь, что Бога нет? Я — бог! Молись мне! Ну, на колени — и молись! Бей поклоны! Благодари за то, что я, бог, снизошёл до твоей дочери! Молись, чтоб родила бо­жьего сына… (Дергает отца Александра за бороду, тянет вниз, но тот на колени не встаёт.) Вставай на колени! Молись вслух, чтоб все слышали! Не хочешь? Не хочешь признать меня богом? Не веришь? А где же тогда твой Бог?.. Вставай! (Сильно дёргает за бороду отца Александра, опрокидывает на пол, пинает.) Нет, я тебя заставлю отречься от твоего Бога! Ты будешь молиться мне! (Андрюшке.) Андрей, найди молоток, гвозди в сенцах, быст­ро! (Священнику.) Щас мы испытаем твою веру — как Христа распнём.

Максим снисходительно улыбается, глядя на эту сцену.

Андрюшка бежит в сени, возвращается с молотком, гвоздями, протягивает Чиркуну. Мишка берёт, отхлёбывает из стакана.

 

ЧИРКУНОВ. Хэ! Ну, батюшка, отрекаешься от своего Бога? А? Будешь молиться на меня?

Отец Александр качает головой, крестится.

 

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Храни мя, Боже, ибо я на Тя уповаю! Да не скажет враг мой: «я одолел его». Да не возрадуются гонители мои, если я поколеблюсь! (Чиркуну решительно.) Где крест мой?

ЧИРКУНОВ (растерянно). Жалкую, что ночь! Быстренько бы сварганили крест… Но я тебя на стене распну. Становись!

Указывает на белёную перегородку, отделяющую прихожую от горницы. Священник послушно идёт к стене мимо лежавшего на полу Егора, прижимается к ней спиной, раскидывает руки, закрывает.

Губы и борода шеве­лятся.

 

ЧИРКУНОВ (Шавлухину). Андрей, держи молоток! Пришпиль его к стене!

Андрюшка хватает стакан со стола, торопливо глотает. Но, поперхнувшись,

зажимает рот рукой и выскакивает в сенцы.

 

ЧИРКУНОВ (протягивая молоток 1-му красноармейцу). Может, ты возьмёшься?

1-й КРАСНОАРМЕЕЦ. Ты бог, ты и твори.

ЧИРКУНОВ. Трусы, слабаки! Смотрите сюда!

Подходит к священнику, подставляет ржавый гвоздь к его растопыренной, прижатой к стене ладони, размахивается молотком и сплеча бьёт. Кровь брызгает на белую стену. Мишка бьёт ещё раз. Егор, рванувшись что есть сил, выдёргивает руку из утирки, вскакивает и отшвыривает Чиркуна. Красноармейцы наваливаются на Егора сзади. В это время врываются в дом НИКОЛАЙ, ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ и другие мужики. Хлопает револьвер­ный выстрел. Шум, крики.

Егор поднимается с пола. Из сеней тоже доносится шум, возня. Втаскивают пьяного Андрюшку. Красноармейцев, Максима и Чиркунова тоже скрутили, связали. Плачущая навзрыд попадья поддерживает у стены бледного священника, а брат Егора, Николай, пытается вытащить гвоздь.

 

1-й КРЕСТЬЯНИН. Карасин несите! Рану промыть!

2-й КРЕСТЬЯНИН. И паутина нужна! Паутинки найдите на рану!

Стали промывать керосином рану, накладывать паутину, перевязывать чистой тряпкой. Ко­мандовал мужиками ТРОФИМ БУЛЫГИН  с револьвером в руке, отобранным у Чиркунова. Увидев револьвер в руке Трофима, Егор кидается к нему, выхватывает наган, стреляет в Чиркуна. Трофим успевает ударить по руке Егора — пуля попадает в пустой горшок на суднике. Черепки посыпались на Мишку. Мужики, навалившись на Анохина, отбирают револьвер.

 

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ (Егору). Ты чё, сбесился? А ну сядь! (Силой усаживает он на лавку сына.)

ЕГОР. Я убью его… Всё равно убью!

В комнате становится тихо. Слышны слова батюшки, стоящего на коленях перед образами.

 

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Господь, твердыня моя и прибежище моё, изба­витель мой! Ты испытал сердце моё, посетил мя ночью, искусил мя и ничего не нашёл; от мыслей моих не отступают уста мои…

Мужики крестятся вместе со священником. Нико­лай встаёт на колени позади него, опускаются на пол и все мужики, молятся, воздают хвалу Гос­поду.

 

НИКОЛАЙ (отцу Александру). Батюшка, что нам делать с арестованными?

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Бог им судья. Не уйдут они от суда праведного… Отпустить надоть.

ТРОФИМ. От Божьего суда они не уйдут. Это так. Но и власть должна их дела оценить… Не надо отпускать. Запрём в сарае. А утром вызовем военкома из волости.

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Не, неча в волость. В Борисоглеб нада. И утра не ждать, а прям щас!

ЕГОР (оглядывая арестованных). А где ещё один? Шустряк! (Кидается в горницу, но попадья загораживает вход.)

ПОПАДЬЯ. Нету там его. Убёг… в окно вылез…

ЕГОР. А Настенька?

ПОПАДЬЯ. Настеньке не до тебя! Уйди!

 

 

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

 

Сцена 1

 

Ночь. Изба Анохиных. ЕГОР потихоньку поднимается, берёт брюки с сундука, шашку,

снимает с гвоздя шинель.

 

НИКОЛАЙ (громким шёпотом). Ты куда?

ЕГОР (замерев). На двор…

НИКОЛАЙ. Погоди меня. (Встаёт, подходит к брату). Ты не гоношись, погоди малость. Я понимаю тебя… Но лучше действовать с ясной головой. Мишке Чиркуну не жить, это точно. Если не ты, то я его убью… Людоед не должен ходить по земле… Но не сейчас, не так… Утром посмотрим…

Николай умолкает. С улицы доносится шум, затем грохот в дверь.

Стучат, бьют несколько человек, кричат:

 

ГОЛОСА. Открывайте! Игнат Лексеич, Николай, Егор, выходите добром… Избу спалим!

 

Сцена 2

 

Двор Гольцова. Сарай. Анохиных вталкивают в сарай, где уже находится че­ловек десять мужиков. Они сидят у стен, стоят, переговариваются.

 

2-й КРЕСТЬЯНИН. И чего теперь будет?

3-й КРЕСТЬЯНИН. Судить будут, чего…

1-й КРЕСТЬЯНИН. У них суд скорый: пулю в лоб, и к Богу в рай…

БУЛЫГИН. Не решатся… Мы ведь не убили никого. Скорее в концлагерь, в Там­бов отправят…

2-й КРЕСТЬЯНИН. Чикаться они будут с тобой… Бунт! Контррево­люция…

3-й КРЕСТЬЯНИН. Левольверт они у тебя забрали?

БУЛЫГИН. Забрали.

3-й КРЕСТЬЯНИН. Жалко.

Вталкивают в сарай ещё двоих и запирают дверь.

 

3-й КРЕСТЬЯНИН. Мужики, пошарьте, нет ли где сердечника? По­мните, Докин как?

2-й КРЕСТЬЯНИН. Шустёр больно. Где он теперь твой Докин!

БУЛЫГИН. Аким, а ты как сюда попал? Тебя, вроде, вчера у попа не было.

2-й КРЕСТЬЯНИН. За кумпанию.

3-й КРЕСТЬЯНИН. Скорее, за язык. Тебя, Аким, язык до могилы доведёт…

2-й КРЕСТЬЯНИН. А где Маркелин? Чиркунов? Чёй-та их не ви­дать?

1-й КРЕСТЬЯНИН. Решають, как получше истребить нас.

3-й КРЕСТЬЯНИН. Господи, сколько же нам ещё терпеть?

1-й КРЕСТЬЯНИН. Говорять, большакам власть дана мучить народ сорок два месяца… Так в писании сказано…

3-й КРЕСТЬЯНИН. И сколько же осталось?

1-й КРЕСТЬЯНИН. Тридцать третий месяц идёт…

3-й КРЕСТЬЯНИН. Долго ещё мучиться.

БУЛЫГИН (ощупывая стены сарая). Крепко строил Федька, ни щели нету… Мужики, а если крышу разо­брать с той стороны. Там омёт, вылезем, не заметят…

3-й КРЕСТЬЯНИН. Ага, не заметят. Видал, их сколько? Только сунь­ся. Как Докин на Киселёвский бугор загремишь!

БУЛЫГИН. Ну, вы как хотитя, а я попробую… Подсадитя меня, ага, вот так…

И сразу гремит запор. Дверь открывается. Зычный голос МАРКЕЛИНА.

 

МАРКЕЛИН. Выходи по одному! Живо!

 

Сцена 3

 

Двор Гольцова. Возле двери в сарай стоят красноармейцы, неподалёку небольшая толпа баб и стариков, родственников арестованных. МАРКЕЛИН, МАКСИМ, ЧИРКУНОВ стоят отдельно. За ними с винтовками наготове ещё красноармейцы.

 

МАРКЕЛИН (указывая на стену сарая). Становись здесь!

Мужики выходят из сарая, толпятся у стены. Маркелин вытаскивает револьвер.

 

МАРКЕЛИН. Бунтовать?! Против власти народной бунто­вать?!

МАКСИМ (спокойно). Кто Трофим Булыгин?

Мужики молчат. Трофим, стоящий позади, от­кликается.

 

БУЛЫГИН. Тута я…

МАКСИМ (спокойно). Выйди вперёд!

Трофим выходит. Максим быстро выхватывает из кобуры маузер и стреляет в Трофима. Тот падает. Мужики шарахаются к стене, плотнее сбиваются в кучу. В толпе родственников раздаётся вой. Толпа подаётся в сторону красноармейцев, те выставляют им навстречу штыки.

 

МАКСИМ (спокойно указывая стволом маузера на труп Трофима). Каждый из вас заслуживает этого! И в моей власти расстрелять вас как контру, как восста­вших против Советской власти.

МАРКЕЛИН (глядя растерянно и недоумённо на Егора, стоявшего среди арестованных). А как ты с ними оказался? (Поворачивается к Мишке Чиркунову). Анохин тоже бунтовал?

Мишка отводит глаза.

 

ЧИРКУНОВ. Брательник его был… Вот его и взяли…

МАРКЕЛИН. А Егор при чём?

ЧИРКУНОВ. Ни при чём… Случайно… должно.

МАРКЕЛИН. Егор! Иди сюда… Не обижайся… видишь, что делается. Кругом враги… (Орёт в сторону мужиков). Я прощаю вас на первый случай. Это Трофим вас на бунт подбил. Но в следующий раз пощады не ждите!.. А сейчас выкуп за каждого тысяча рублей — и можете быть свободны. (Толпе родственников). Слышали все? Тысяча рублей выкупа за каждого. Жду — час. Кого не выкупят, расстреливаем!

Родственники арестованных шумят, галдят. Но кое-кто сразу торопится домой за деньгами.

МАРКЕЛИН. Вы чё, не поняли? Я всё сказал! Вы меня знаете.

Толпа быстро расса­сывается. Максим подходит к Егору.

 

МАКСИМ (улыбаясь). Правильно тебя характеризовал военком. Нам такие нужны… Сегодня же в Тамбов поедем, у меня предписание насчёт тебя.

ЕГОР. Какое предписание? Почему раньше молчал?

МАКСИМ. Приглядеться решил. Пригляделся, вижу, храбрый ты человек, но безрассудный. И опыта, и ума мало. Понятное дело: двадцать лет парню, о каком уме можно говорить. Но у тебя хорошее будущее впереди, старайся не быть безрассудным. Чую я, этим (указывает на Маркелина) в Масловке дело не завершится. Любая новая жизнь, любая новая вера может восторжествовать только после очищения кровью!.. Смотри, тебя какая-то женщина зовёт.

ЕГОР. Это мама…

МАКСИМ. Ступай к ней… Только останься с нами!

Егор подбегает к матери.

 

МАРИЯ ПЕТРОВНА (дрожащим голосом). Егорша, как же нам быть? Где жа я стока денег возьму?

ЕГОР. Совсем нету?

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Тысячу за отца наберу, да есть ещё чутока, совсем чутока… За Миколая не хватит.

ЕГОР. Лошадь… Чернавку продай… И бы­стро.

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Кому жа? Кто ж купить?

ЕГОР. Веди к Алексею Чистякову. Он на неё давеча зарился. Отдавай, сколько дасть… Беги… Меня, вишь, не пускают. (Идёт к Максиму.)

Арестованных мужиков загоняют в сарай. Отец Трофима Булыгина обхватывает труп сына руками и, тужась, тащит от сарая мимо сгрудившихся в кучу красноармейцев. Громко воет, ползает на коленях по снегу за пятившимся Маркелиным стару­ха в ветхой фуфайке со многими заплатами, в худых валенках. Она обхватывает ногу Марке­лина, прижимается щекой к сапогу.

 

СТАРУХА (истошно). Сыночек, помилуй!.. Пощади, сыночек! Где жа я стока денег возьму? Сроду у нас стока не было… Пощади!

Маркелин зло дёргает ногой, но старуха держится цепко.

 

МИТЁК ПАВЛУШИН (раскорячась в двери сарая, кричит старухе). Мама! Мама, у кума спроси! У кума Володьки! (Плюёт в лицо красноар­мейцу, ныряет во тьму сарая).

Дверь закрывают, запирают. Боец вытирается рукавом шинели.

Маркелин вырывает ногу из объятий старухи.

 

МАРКЕЛИН. Иди к куму за деньгами.

Старуха падает лицом в землю, долго лежит, рыдает, царапает землю руками. Потом тяжело поднимается и бредёт прочь.

 

ЧИРКУНОВ (Маркелину). Пошли в избу. Там подождём.

На лице у Чиркуна чернеют борозды от ногтей Настеньки, нос раздут, сизый, как слива, на шее синяк.

 

МАРКЕЛИН. Погоди, видишь, деньги несут… Успеем… Это ты ночью попа распинал?

ЧИРКУНОВ. Я.

МАРКЕЛИН (резко бьёт Чиркунова по лицу). Мразь! (Отходит.)

Тот зажимает нос, вытирает кровь рукой.

 

МАКСИМ (подходя к Мишке). За что он тебя?

ЧИРКУНОВ (утираясь). За попа.

Максим, вспыхнув, делает шаг вслед Маркелину, ухватившись за кобуру своего маузера, но останавливается. К Маркелину подбегают две женщины, тяжело дыша, протягивают деньги.

 

1-я ЖЕНЩИНА. Семён… Семён Егоркин…

2-я ЖЕНЩИНА. Кирюшин Иван…

МАРКЕЛИН (красноармейцу у двери сарая). Выпусти Егоркина Семёна и Кирюшина Ивана.

КРАСНОАРМЕЕЦ (открыв двери сарая). Егоркин Семён! Кирюшин Иван! Выходите.

Бабы уводят своих мужей. Слышны причитания, ругань женщин — они клянут мужей за то,

что вступились за попа.

 

МАРКЕЛИН (сунув одному бойцу несколько бумажек). Скачи к Ольке Миколавне, возьми четверть!

КРАСНОАРМЕЕЦ. Может, так? Реквизируем?

МАРКЕЛИН. Купи.

КРАСНОАРМЕЕЦ. Смотрите!

На сцену, подняв над головой шашку, вбегает моло­дая женщина в серой шали, упавшей на плечи, в распахнутом полушубке. Егор узнал сноху, ЛЮБАШУ, кидается на­встречу.

 

ЛЮБАША. Уйди-и! Зарублю!

Егор еле уворачивается, выкручивает ей руку, вырывает клинок. Любаша царапается, визжит.

 

ЛЮБАША (Маркелину). Изверг! Кровопийца!

Егор зажимает ей ладонью рот. Она кусает его. Он от­дёргивает руку,

но не выпускает женщину, уговаривает.

 

ЕГОР. Любаша, милая, о сыне подумай… Любаша, молоко пропадёт… Угомонись… Всё хорошо. Всё хоро­шо будет. Отпустят сейчас Николая… Угомонись… Иди к матери, пусть поскорей Чернавку прода­ёт… А так ты и себя, и Николая загубишь. Беги домой, и быстрей, быстрей… Времени почти не осталось…

Отбирает шашку, выталкивает Любашу за сцену, возвращается.

 

МАКСИМ (Егору). Это твоя шашка?

ЕГОР. Моя…

МАКСИМ. Та, что Тухачевский подарил? Дай-ка взглянуть.

Анохин нехотя отдаёт ему шашку. Максим про себя читает надпись, крутит клинком.

 

МАКСИМ. Хороша.

К Маркелину, запыхавшись, подбегает молодая полно­грудая женщина, протягивает деньги.

 

ЖЕНЩИНА (выдохнув). Сергей Жариков!

МАРКЕЛИН (красноармейцу). Выпустите Жарикова! (Глядит на часы). Час минул… Сколько там осталось?

КРАСНОАРМЕЕЦ. Шестеро.

МАРКЕЛИН. Выводи сюда.

Понуро выходят мужики.

 

МАРКЕЛИН. Не хотят выкупать вас родственники! Не нужны им заговорщики и бунтовщики. И Советской влас­ти не нужны бунтовщики! Значит, быть расстрелу… Взять его!

Указывает на Митька Павлушина. Два красноармейца хватают за руки Павлушина, тащат к омёту.

 

МАРКЕЛИН. Первое отделение, стройся!.. Отделение! По вра­гу народа и революции — пли!

Залп. Павлушин сползает на землю.

 

МАРКЕЛИН (остальным крестьянам). Даю вам ещё десять минут! Не будет денег, будете расстреляны все!

Не успевают запереть за ними дверь, как из-за угла сарая появляется старуха — мать Павлушина. Она хри­пит, но лицо радостное. День­ги зажаты в кулаке.

 

СТАРУХА. Вот… Дал кум… Митенька… Митенька Павлушин.

МАРКЕЛИН (хмуро). Шевелиться надо было… Час давно прошёл! (Кивает в сторону омёта).

Старуха, не отрывая взгляда от лежащего на боку сына, идёт к нему, путаясь непослушными ногами, встаёт на колени, трогает труп за плечо.

 

СТАРУХА. Сынок, я принесла! Кум дал… Вот они…

Рас­крывает ладонь, скомканные деньги падают на землю. Появляется КРАСНОАРМЕЕЦ, прижимая к груди четверть самогона. Вдруг оборачивается резко, роняет четверть. Она разбивается.

 

КРАСНОАРМЕЕЦ (в голос). Ба-анда-а-а!

МАРКЕЛИН. По коням! Банда! (Бросается за сцену).

МАКСИМ. Я как в воду глядел, аж смешно… Не паникуй, мы победим. Прячься в сарай, примут за своего! (Торопливо убегает.)

Топот коней, крики «Ура-а!». Егор ки­дается к сараю, приоткрывает дверь, ныряет внутрь, к пленникам.

 

НИКОЛАЙ. Что там?

ЕГОР. Банда.

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ (крестясь). Слава те Господи! Услышал наши молитвы…

Хлопают выстрелы; конский топот, вскрики. Дверь сарая распахивается.

 

ПАРЕНЬ. Выходи! Свобода!.. Антонов вам кланяется.

МАТЬ (встретив сыновей и Игната Алексеевича у двери, рыдает). Сыночки… СыночкиИгнаша

Двор Гольцова заполняется людьми. Одного за другим приводят пойманных красноармейцев, среди них и связанный Максим. Анохин подскакивает к одному из красноармейцев, хватает за грудки.

 

ЕГОР. Где Мишка Чиркунов?

КРАСНОАРМЕЕЦ. Удрал…

ЕГОР. Куда?

КРАСНОАРМЕЕЦ. Туда… за избу…

ГОЛОС. Антонов! Антонов!

Входят три человека. Впереди — худощавый чисто вы­бритый рябоватый АНТОНОВ. Но тут мать Егора кидается к нему, падает в ноги.

 

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Заступник ты наш! Господи, храни вечно… (Рыдает опять, стоя на коленях и раскачиваясь).

АНТОНОВ. Мамаша, мамаша!

Опускается на колени рядом с матерью Егора, обнимает её, успокаивает. Потом помогает подняться.

 

АНТОНОВ (крестьянам). Долго ещё плакать будете? Долго терпеть слёзы матерей ваших? Не слишком ли вы долготерпеливые? Не пора ли сказать «нет!» мучите­лям? Эх, мужики, мужики! (Отворачивается, оглядывает своих бойцов). Все целы?

КРАСНОАРМЕЕЦ. Ивашневу плечо царапнуло. Пустяки.

АНТОНОВ. Пленных, красно­ту, в сторону. Советчиков — в сарай… Товарищи крестья­не, мучителей ваших я отдаю в ваши руки. Судите их сами! Соберите сход и решайте, как быть с ими… А уж с краснотой доверьте мне разобраться самому. Они люди подне­вольные, где-то так же и ваши сыны и мужья выполня­ют команды антихристовы… Командир-то у них кто, знаете?

ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. Зна-ам, Маркелин.

АНТОНОВ. Здесь он? Я давно его ищу!

ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. Убёг.

АНТОНОВ. Эх, жалко…

ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. Комиссар его здеся, Максим.

АНТОНОВ. Много зла он творил?

ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. Он не вредный… Пьёть много, на гармошке играет, вроде, не вред­ный…

АНТОНОВ. Ладно, и его на ваш суд отдаю.

Максима вместе с испуганным Ан­дрюшкой Шавлухиным запирают в сарай. Антонов по­дходит к красноармейцам, сбившимся в кучу у стога сена. У одного рассечена голова, лицо в крови.

 

АНТОНОВ. Ну что, вояки, думаете, хана пришла: Анто­нов — бандит, пощады не даст?.. Антонов напрасно кровь не льёт и не будет лить! Только на тех у меня рука скорая, из-за кого народ страдает. Тем пощады не будет! А вас… вас я отпускаю на все четыре стороны. Идите домой, опомнитесь наконец, защищайте землю свою, семьи свои. Послушайте, как русская земля стонет!.. А ежели кто пожелает со мной пойти, милости прошу!

МАРИЯ ПЕТРОВНА (Антонову). Ты, небось, голодный? Пообедать с нами не побрезгайте…

АНТОНОВ. Вот за это спасибо. Я попозже подъеду, четверо нас будет.

 

Сцена 4

 

Изба Анохиных. В комнате, помимо членов семьи Анохиных, четыре гостя: АНТОНОВ Александр Степанович, его брат ДМИТРИЙ, молодой парень в очках, с редкими усиками на пухловатом лице, и два, по всему видно, не рядовых бойца. У одного, носатого, с задиристыми глазами, на боку на ремне небольшая кожаная сумка для бумаг. Все они только что пришли, но уже успели раздеться. На столе приготовлена еда. Антонов устраивается на лавке за столом, поглядывая на капризнича­ющего ребёнка на руках у ЛЮБАШИ. Остальные гости тоже усаживаются за стол.

 

НИКОЛАЙ (Антонову, указывая на ребёнка). Такой смирный мальчик был. Прям ангел… Ка­жется, чуял, када родители устали, отдохнуть нада, не тревожил. А теперь вот Любаша разволновалась из-за Маркелина, паскуды, и Гнатик, как почуял, никак не угомонится…

АНТОНОВ. Как гадюка этот Маркелин, сколько раз прижимали, вывёртывается… Я за ним из Андрияновки шёл, надеялся, возьму… Ничего, до­станем!

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Поскорее бы…

Берёт круглый горячий хлеб, крестит ножом поджаристую коричневую корку, отрезает краюху,

даёт Антонову.

 

АНТОНОВ (нюхая). Ох ты, Господи, дух какой!

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Пондравился? Рази это хлеб — отрубя одне! А так у ме­ня, вродя, всегда хлебы доходят… Этот ешьтя, а дру­гой с собой беритя.

ЛЮБАША. Ванятка, побаюкай Гнатика, а я мамане помо­гу.

ДМИТРИЙ (Любаше). Давай я.

АНТОНОВ (Любаше). Не бойся, Митю дети любят… Он враз ус­покоит.

Любаша отдаёт Дмитрию запеленатого плачу­щего ребёнка.

 

ДМИТРИЙ. Погоди, мы с ним познакомимся… (Наклонившись к малышу.) Ну что же ты плачешь так? Мама с папой с тобой. Все свои вокруг, а ты плачешь и плачешь… Радоваться надо… Ну, вот видишь, глазки у тебя какие красивые, а ты их закрываешь, отворачи­ваешься… Ну, иди ко мне, иди, маленький, а мамка помо­гать пойдёт… (Ласково забирает ребёнка из рук Любаши и осторожно покачивает на руках, тихонько напевает.)

Спи, дитя моё родное,

Бог тебя храни.

Что ты плачешь? Что с тобою?

Все вокруг свои.

Напугался, видно, милый,

Когда нынче днём

Захотели гнать в могилу

Твою мать с отцом.

Вот побольше будешь скоро,

Станешь понимать.

Так узнаешь, как Антонов

Спас отца и мать.

 

АНТОНОВ (Николаю). Митя — поэт, стихи сочиняет… Иногда такое на­сочиняет — за душу берёт, слёзы сами из глаз шибают…

ДМИТРИЙ.

Спи, дитя моё родное,

Бог тебя храни:

Можешь быть теперь спокоен,

Все вокруг свои.

 

Гнатик затихает. Дмитрий осторожно опускает его в люльку.

 

ДМИТРИЙ. Ну-ну-ну, закрой глазки… Сейчас я тебя буду качать, петь.

НИКОЛАЙ (Антонову с усмешкой). Гляжу я, нюх у вас на коммунистов плохой…

АНТОНОВ. Почему так?

НИКОЛАЙ. Плохой… Сидитя, гляжу я, разомлели, а догадки нет, что коммунист за одним столом с вами.

АНТОНОВ. Это не ты ли?

НИКОЛАЙ. Не я, вот он (указывает на Егора). Ему даже шашку именную Тухачевский подарил. Эскадро­ном у него командовал.

АНТОНОВ (Егору). Коммунист?

Егор кивает.

 

АНТОНОВ. Ишков, сколько у нас в боевой дружине коммунистов?

ИШКОВ. Трое пока.

АНТОНОВ. А почему пока? Ты что, втайне от меня ком­мунистический отряд создать хочешь?

ИШКОВ. А чё, и создадим… Как с поляками замирится краснота, вернутся в деревни красноармейцы-комму­ни­сты, посмотрят на дела Маркелиных-Гольдиных-Шлихтеров, и один путь — к нам.

АНТОНОВ. Страте-ег(Егору.) И охота тебе в одной партии с Маркелиным состоять?

ЕГОР. Партия — это не Маркелин. Партия за народ стоит… А такие, как он, пролезли…

АНТОНОВ. Ну да, какой бяка Маркелин, самовольничает, а управы нет. Думаешь, там, в ЦК твоём, не знают о его делах?

ЕГОР. Если б знали, давно б уж…

АНТОНОВ. Ишь, как у нас, у русских, а? Царь всегда хоро­ший, это бояре плохие… Знает всё Ленин, знает!.. По приказу его действуют Маркелины. Не только здесь, в Борисоглебском уезде стон стоит, по всей Тамбовщине, по всей стране.

ЕГОР. Власть в стране народная. Это у нас… тут… Если б Ленин знал, он бы давно пресёк. Разве я его выступления не читаю?

АНТОНОВ. Болтает он, мутит народ, чтоб у власти удер­жаться, о мировой революции бредит. Ох, как хочется мировым диктатором стать… Ишков, ну-ка, прочти телеграмму, какую на прошлой неделе Ленин в Тамбов прислал!

Ишков расстёгивает сумку, до­стаёт бумагу.

 

ИШКОВ (читает). «Тамбов. Губисполком. Александру Григорьевичу Шлихтеру. Получил Вашу телеграмму. Необходимо организовать усиленную охрану из отборно надёжных людей, провести беспощадный массовый террор про­тив кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города. Экс­педицию пустите в ход. Телеграфируйте об исполне­нии. Предсовнаркома Ленин

ЕГОР. И как же она к вам попала?

АНТОНОВ. Не сомневайся, из верных рук… В прошлом месяце в Трескино поднялись мужики, погнали продотряд­чиков, чуть станцию не захватили. Ленину донесли, и он в ответ эту телеграмму дал. Ты что ж думаешь, Маркелин от злобной души своей застрелил сейчас двух мужиков? Напишет бумагу, заговор кула­ков раскрыл, на корню пресёк, спасибо скажут.

ЕГОР. Какой же Павлушин кулак? Или Трофим голо­пятый? Голь что ни на есть.

АНТОНОВ. Это для тебя голь, а для Ленина — кулаки! Что же ты так невнимательно читаешь Ленина, что же пропустил слова его о том, что все крестьяне, не сдающие хлеб бесплатно и добровольно, а желающие продать его, хуже разбой­ников. Все, кто не выполняет безропотно распоряже­ния продотрядчиков — кулаки и подлежат беспощад­ному истреблению вместе с попами. Ты вчера засту­пался за попа? Вот ты теперь для власти сомнительный коммунист, концлагерь по тебе плачет… А ты думал, ваш советчик над попом просто так изгаляться зачал? Сам догмарычился? Он знает, куда ветер дует…

ЕГОР. Откуда он знает?

АНТОНОВ. Бывает он на совещаниях в уезде?

ЕГОР. Ездит.

АНТОНОВ. Там и накачивают. А ты как думал?..

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Так, я думаю, чего это надыся Чиркун с Андрюш­кой с кислыми мордами у церкви крутились, када служба шла.

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Мужики, давайтя, разливайтя, наговоритеся по­том.

Дмитрий осторожно заглядывает в люльку и с удов­летворенным лицом садится за стол. Игнат Алексеевич разливает самогон по стаканам. Антонов отодвигает свой в сторону.

 

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Чего это?

АНТОНОВ. Да если бы мы жрали так, как о нас краснота сказки бает, наши косточки давно б уж там гнили. (Указывает на пол.) А мы никак второй год держимся.

Но Ишков и другой молчаливый боец свои стаканы опоражнивают. Отпивает глоток и Дмитрий.

 

АНТОНОВ (откусывая от ломтя). Ох, хорош хлебушек! Духовитый. Давненько такой не едал. У мужиков одна мякина осталась. Всю рожь подчистую выгребли.

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. И у нас вчера остатнее выгребли. Как бы дотянуть до весны… Да не дадут, не дадут. Щас вы уйдёте, краснота вернётся, сколь мужиков у нас вслед за Докиным, Павлушиным и Трофимом в землю ляжет. Ох, Господи, Господи!

НИКОЛАЙ (угрюмо). Как ни верти, а оставаться мне дома резону нет. Вернётся Маркелин — не простить. А помирать неохота… Один путь — с вами уходить…

АНТОНОВ. Мы в дружину пока не принимаем, но раз такой случай… С пулемётом работал?

НИКОЛАЙ. Приходилось.

АНТОНОВ. Может, возьмём, а? Ишков?

ИШКОВ. Надо брать… Зачислим пулемётчиком на захва­ченный пулемёт.

Любаша, слушая этот разговор, бледнеет, смотрит то на Антонова, то на Николая.

А мать сурово поджимает губы.

 

НИКОЛАЙ (жене). Может, ты меня похоронить здесь хочешь? У Маркелина рука не дрогнет.

ЛЮБАША (всхлипывая). Да что… да я…

МАРИЯ ПЕТРОВНА (перекрестив сына). Благословляю!

АНТОНОВ (поднимаясь). Спасибо, мать. Дай Бог тебе и детям твоим здоровья и долгих лет… (Егору) Покажи-ка подарок Ту­хачевского. (Берёт шашку, вытаскивает из ножен.) Кудряво разукрасили… Много крови пролил?

ЕГОР. Было…

АНТОНОВ. Да, не приведи Бог с тобой в бою встретиться… Сколько тебе лет?

ЕГОР. Двадцать.

АНТОНОВ. А уже эскадроном командовал… Ну да, красно­та всё на глупую молодёжь опирается. Жизни не зна­ют, не ценят, что курёнку голову снести, что челове­ку — одна цена… И Тухачевский, я слыхал, молодой…

ЕГОР. Лет двадцать пять…

В избу влетает БОЕЦ.

 

БОЕЦ. Интернациональный эскадрон с Коростелей шпарит!

АНТОНОВ. Пулемёты выставили?

БОЕЦ. А то нет? Есть чем встретить!

Строчат наперебой два пулемёта.

 

БОЕЦ. Там место хорошее. Не пройдут.

АНТОНОВ. Скачи туда, скажи — отобьют атаку и пускай отходят. В Андрияновку двинем. Как бы от лесу не отсекли… Этих латышей да мадьяр я бы без суда к стенке ставил за вмешательство в дела чужой страны.

НИКОЛАЙ. Эх, убьют твои дружинники Максима с этим сопляком Андрюшкой, Маркелин с интернационалистами полсела расстреляет…

АНТОНОВ (Егору). Скачи, выпусти их… Ежли зверствовать будут, достанем, от нас не уйдут.

 

Сцена 5

 

Двор Гольцова. ЕГОР подбегает к двери сарая, который охраняют два антоновца.

Слышны выстрелы, пулемётные очереди.

 

ЕГОР (антоновцам). Быстро туда! Антонов ве­лел… А этих я покараулю. Их он нам отдал… Сами управимся…

Антоновцы убегают со двора. Егор растворяет дверь.

 

ЕГОР. Выходите! Скорей!

АНДРЮШКА выскакивает первым, кидается за избу.

 

МАКСИМ. Спасибо! (Протягивает Егору с улыбкой руку.) Видишь, не ошибся я в тебе… Бандитов прогоним, встретимся, поговорим.

Неторопливо уходит вслед за Андрюшкой.

 

Сцена 6

 

Изба Анохиных. ЛЮБАША качает люльку, вытирает слёзы. Хмурый ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ сидит у окна, смолит цигарку. В избу быстро вбегает АНДРЮШКА.

 

АНДРЮШКА. Дядь Игнат, схорониться те надо, да поскорея. Ни слова никому, что я сказал… Только поскорея!

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Мотри-ка, напужал, чилёнок! Прям трясучкой трясусь. Ай-яй-яй! Ухватистые вы ребята! Только и умеете тремуситься да болтать… Чаво смухордился, беги и скажи этим охламонам — я в хоронючки с ими играть не собираюсь!

АНДРЮШКА. Мотри, дядь Игнат, я как лучше хотел. Твоё дело! Латыши расстреливать собираются. Они не шутят.

Выскакивает из избы.

 

ЕГОР. Затевают что-то. Можа, лучше спрятаться?

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Пущай сами дро­жать! Не буду я в хоронючки со всякой шелупенью играть. Пужать они меня вздумали!

Мать вскакивает, хватает полушубок Игната Алексеевича, шапку, кидает ему на колени.

 

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Игнаша, Христом-Богом прошу, иди к бабе Грушке, спрячься, пока не прискакали! Иди! У них рука скорая…. Иди, говорю, иди!

Игнат Алексеевич недовольно одевается, выходит.

 

ЕГОР (глядя в окно). Скачут. К нам должно.

МАРИЯ ПЕТРОВНА (Егору). Сказали, небось, где Антонов обедал… Мож, спрячешься? Скажу, убегли все от бандитов в ветлы…

ЕГОР. Меня не тронут… Не должны.

В избу входят трое: мордастый КРАСНОАРМЕЕЦ и ДВОЕ ЛАТЫШЕЙ.

 

КРАСНОАРМЕЕЦ. Добрый день, хозяева.

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Да уж добрый, нечего сказать. Для кого добрый, а для кого — лучше бы и солнце не вставало.

КРАСНОАРМЕЕЦ (садясь на табуретку у порога). Тихо у вас как.

ЕГОР. Не шуми, потише… Проснётся, разорётся.

КРАСНОАРМЕЕЦ. Племянник? А где же сам хозяин? Где брат?

ЕГОР. Утекли.

КРАСНОАРМЕЕЦ. С Антоновым?

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Что им там делать? В вётлы убёгли… Как вошёл Антонов, заварушка началась, они и в кусты, от греха подальше…

КРАСНОАРМЕЕЦ. А ты, знать, Антонова пригрела, накормила?

МАРИЯ ПЕТРОВНА. А то рази… Башка дороже щей.

КРАСНОАРМЕЕЦ (Егору). А тебя не звал с собой?

ЕГОР. На кой я ему нужен. У него своих, надёжных, полно.

КРАСНОАРМЕЕЦ. Это да. Иначе мы б его давно прихлопнули… Собирайся, ты арестован за участие в бунте против Советской власти, власти рабочих и крестьян…

ЕГОР. Не мели, Емеля!

КРАСНОАРМЕЕЦ. Собирайся или силой выведем.

МАРИЯ ПЕТРОВНА (вскакивая). Ой! Ой!.. Игнаша

Входят в избу МАРКЕЛИН, ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ, АНДРЮШКА и ДВА ЛАТЫША. Становится шумно. Ребёнок заплакал в люльке. Любаша берёт его на руки.

 

МАРКЕЛИН (строго). Ну что, Игнат Лексеич, добром сдашь тетрадочку или искать будем! Всё равно разыщем, отдай.

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Китрадку я сдам. Разыщете, верно…

МАРКЕЛИН. Ты раньше мужиком умным слыл. Комиссарил в Масловке при Временном правительстве. Баламутов усмирял, а теперь сам народ баламутишь.

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Сдать-то сдам, тока право за собой оставлю правду искать. До Москвы дойду, а узнаю, имеете вы право народу рот затыкать. (Вынимает тетрадь из сундука.) Этот приговор мир вынес, трудовые крестьяне. Триста тридцать душ свой голос подали, а вы их за горло берёте… Кабы сами не задохнулись от всевластья…

МАРКЕЛИН. Давай, давай, агитируй. Мы сами кого хошь сагитируем. Собирайся! Пошли!

МАРИЯ ПЕТРОВНА. Игнаша! Чаво они с тобой исделають?

ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Вернусь, Марусь… Вернусь.

Маркелин раскрывает тетрадь, листает.

 

МАРКЕЛИН. Сплошная контрреволюция. За это у первого угла расстреливать надо. Собирайся, давай!.. (Егору.) И ты тоже…

ВАНЯТКА (бросается на Андрюшку). Это ты папаню предал! Я убью тебя, гад! Я всё равно убью тебя!

 

Сцена 7

 

Дом священника. Прихожая. ОТЕЦ АЛЕКСАНДР надевает полушубок. НАСТЯ отрешённо сидит. ПОПАДЬЯ вскидывается.

 

ПОПАДЬЯ. Куда ты?

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. В церковь, туда народ сгоняют…

ПОПАДЬЯ. Не ходи туда, спрячься в овин. Они убьют тебя!

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Служба моя и доля моя, данная Богом, быть с моими прихожанами и в радостные для них времена, и во время великой скорби.

ПОПАДЬЯ. На кого же ты нас оставляешь?

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Пойду я в церковь, матушка. Не осуждай, что угодно Богу, то и будет…

Входит ЧИРКУНОВ. Неожиданно падает на колени.

 

ЧИРКУНОВ. Прости, батюшка! Прости за вчерашнее… Бесы владели душой моей… Бес гордыни: меня, двадцатилетнего, сына распоследнего бедняка, поставили во главе села… Бес обиды, что вы пренебрегли мной, ведь я люблю вашу дочь, я больше всего на свете люблю вашу дочь, а вы мне отказали… Я посчитал это унижением… Бес мести владел моей душой за это, а хмель мутила голову… Прости, батюшка!

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Бог простит… (Тяжко вздохнув.) И я прощаю тебя!

НАСТЯ. Я не прощаю! Встань с колен, иуда. Вон из нашего дома!

Мишка встаёт с колен, не поднимая головы, побито выходит.

 

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Верю, он искренне каялся…

НАСТЯ. Жизнь он мне сломал! (Рыдает.) Как же мне теперь жить дальше! Как же я буду жить теперь… Как людям в глаза смотреть!

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР (обнимая Настю). Потерпи, дочка, потерпи немножко… Завтра же мы уедем в Борисоглебск. Там забудется, там всё забудется.

НАСТЯ (рыдая). Ой, папаня! Разве можно такой позор забыть! Разве можно его пережить?..

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Господь нас не покинет! Господь с нами! Молись, дочка, не забывай о Нём ни на минуточку, и Он поможет тебе пережить боль… Видишь, Господь и явных извергов наставляет на путь истинный. Не оставит он и нас с вами. Пойду я в церковь…

Уходит.

 

Сцена 8

 

В ограде церкви возле стены кучкой стоят несколько мужиков. Среди них ЕГОР и его отец ИГНАТ АЛЕКСЕЕВИЧ. Перед ними, выставив винтовки, стоят латышские стрелки. Появляются МАКСИМ и ЧИРКУНОВ с АНДРЮШКОЙ. Они быстрым шагом входят в ограду. Максим с удивлением видит среди мужиков у стены церкви Егора Анохина.

 

МАКСИМ. Егор, иди сюда!

Егор отделяется от кучки заложников и подходит к нему.

 

МАКСИМ. А ты как туда попал?

ЕГОР. Маркелин арестовал.

МАКСИМ. Ну, охламон! Он же знал, что у меня предписание, что партия призывает тебя на службу в ЧК.

ЕГОР. Куда призывает? На какую службу? Я освобождённый. Вчистую. Вот. (Достаёт из кармана справку.)

МАКСИМ. Это ты от воинской повинности освобож­дён, а для службы в ЧК годишься… Тамбовский военком рекомендует тебя. Нам как раз такие нужны: молодые, энергичные, храбрые, но не безрассудные. Не артачься — партия призы­вает… Сегодня мы в Мучкап направимся, а вечером с поездом в Тамбов…

ЕГОР. Я ничего не понимаю… То арест, то служить в ЧК. А моим-то мнением кто-нибудь интересовался? Может, я просто хочу землю пахать, траву косить, зерно молотить, за скотиной ухаживать? Почему за меня всё решают?

МАКСИМ. Почему всё за тебя решают? У тебя и сейчас выбор есть: встать рядом с отцом у стены под пулемётом и винтовками латышей или пойти с нами. Даже третий путь есть: встать с винтовкой в руках рядом с латышами и стрелять в отца. Ты же коммунист, борец за счастье народа, а они враги народа… Но выбора разумного ты сейчас сделать не сможешь. Сейчас тобой владеют эмоции, страсть! Я знаю, сейчас ты встанешь рядом с отцом на радость трупным червям… Выбор за тебя уже сделан партией. Ты что писал в заявлении о вступлении в партию? Жизнь готов отдать за дело партии, за свободу народа. Надеюсь, что писал ты это от чистого сердца?

ЕГОР. Я кровь свою за народ не один раз лил…

МАКСИМ. Верно, верно…

ЕГОР. Они… тоже народ.

МАКСИМ (страстно). И мы с тобой народ… Не спорю, они тоже из народа. Но мы с тобой бьёмся за свободную жизнь народа, свободную от эксплуатации, а они бунтовщики. Они тянут народ назад, под иго помещиков-эксплуататоров. Они мешают новой вере овладеть умами народа. У нас с тобой один выход: любой ценой избавиться от них. Иначе в силу нашей веры народ не поверит… Разговор мы этот продолжим по дороге в Тамбов. А пока мы запрём тебя в сарай, чтоб ты сгоряча глупостей не наделал. Поразмышляй над моими словами, над своей судьбой, над судьбой народа. Я верю, ты ещё будешь как минимум уездом руководить, нашу веру пропагандировать… (Красноармейцу.) Юшенков,  отведите Егора в сарай Гольцова, заприте, охраняйте, но не трогайте!

Егор с нескрываемой ненавистью смотрит на Максима, а

Максим глядит на него с отеческой улыбкой.

 

МАКСИМ. Не смотри так! Я знаю, ты сейчас убить меня готов, но я знаю и то, что позже ты меня поймёшь, и мы станем друзьями. Если я не ошибаюсь, мы с тобой одной веры!

Егора уводят.

 

Сцена 9

 

МАКСИМ (осмотрев заложников, Чиркунову и Андрюшке). А где поп? Почему попа среди них нет?

Мишка молчит.

 

АНДРЮШКА. Батюшка в церкви.

Максим быстро входит в церковь. ОТЕЦ АЛЕКСАНДР в церковном облачении молится на коленях

перед иконой Божией Матери.

 

МАКСИМ. Вставай! Не слышит Она твоей молитвы. Покинула Она Русь. Над русской землёй другой бог витает. Я тебе уже говорил об этом.

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Бог един. Других богов нет и не будет…

МАКСИМ. Не будем спорить, время споров прошло, пришла пора действовать, утверждать новую веру. Отвечай мне сейчас — раз и навсегда: принимаешь ли ты нашу веру? Будешь ли служить ей?

ОТЕЦ АЛЕКСАНДР. Служил и буду служить Христовой вере. От Бога своего никогда не отступлюсь…

МАКСИМ. Ты сам сделал выбор, и через две минуты ты отправишься на свидание со своим Богом…

В церковь быстро входит МАРКЕЛИН.

 

МАРКЕЛИН. Ты опять над попом измываешься? Отстань от батюшки! Пошли к народу!

МАКСИМ. Поп должен ответить за свои дела. Он мутит народ. Из-за него мужики бунт подняли!

МАРКЕЛИН. Какой бунт? Чего ты мелешь? Один идиот решил распять невиновного человека, власть свою показать, а за этого невинного человека соседи вступились. Это ты называешь бунтом? В Тамбове ЧК и губком партии разберутся, из-за кого и из-за чего бунт поднялся. И был ли бунт? Выдь из церкви и отпусти заложников.

МАКСИМ. Ты хочешь сказать, что из-за меня бунт поднялся? Меня обвинить хочешь? Меня?!! Кристального слугу партии?

МАРКЕЛИН. В ЧК разберутся! Выдь из церкви.

МАКСИМ. Поп — главный идеолог бунта. Он должен быть расстрелян вместе с главарями бунтовщиков. Приказываю тебе арестовать попа и поставить к стенке рядом с бунтовщиками!

МАРКЕЛИН (хватаясь за кобуру). Вон из церкви!

Максим выхватывает из кармана браунинг и стреляет два раза в грудь Маркелину. Потом вытаскивает из кобуры маузер и стреляет в отца Александра. Когда священник падает, быстро вкладывает ему в руку свой браунинг. В церковь врываются латыши и красноармейцы.

 

МАКСИМ. У попа оказался браунинг… Чуть не перестрелял нас! (Приседает перед лежащим Маркелиным, теребит его.) Товарищ Маркелин, товарищ Маркелин… Мёртв! Он убил его!

 

Сцена 10

 

МАКСИМ с телом Маркелина выходит на паперть, держит его на руках и кричит в толпу крестьян.

 

МАКСИМ. За вашу свободу, за новую веру отдал свою жизнь герой Гражданской войны Степан Маркелин! Главной мечтой его жизни было ваше счастье, торжество новой самой справедливой веры на земле! За это он проливал свою кровь на фронтах Гражданской войны, и отдал её до последней капли. Я сделаю всё, чтобы ваше село Масловка было переименовано, названо в честь героя Гражданской войны — Маркелино. И все мы, несмотря на потери друзей, будем сражаться за новую веру, за ваше счастье… А сейчас кровь Маркелина требует отмщения! (Кладёт тело Маркелина на паперть, командует взводу латышских стрелков). Взво-о-од! Бунтовщиков, врагов народной власти на прице-ел!

Латыши вскидывают винтовки в сторону заложников.

 

МАКСИМ. Пли!

Залп.

 

Сцена 11

 

Сарай Гольцова. Хмурый МАКСИМ входит в сарай, где на соломе сидит ЕГОР.

Увидев Максима, он поднимается.

 

МАКСИМ. У нас горе. Поп застрелил Маркелина.

ЕГОР. Не может быть? Он никогда не держал в руках оружия, не знал, как им пользоваться!

МАКСИМ. Мы тоже так думали… Но он при мне выхватил из-под рясы браунинг и убил Маркелина. Убил бы и меня, но я его опередил…

ЕГОР. Батюшка мёртв?

МАКСИМ. А что мне оставалось делать? Умирать самому? Я инстинктивно выхватил маузер и застрелил его.

ЕГОР. А заложники?

МАКСИМ. Латыши — звери. Заложники для них бунтовщики, а поп их главарь. Разве они могли оставить бунтовщиков в живых после смерти командира продотряда.

ЕГОР. И отец?

МАКСИМ (опустив голову). Да… Не успел я спасти его…  Я приказал красноармейцам продотряда похоронить всех достойно, на кладбище… Мы задержимся здесь до похорон, потом поедем в Тамбов.

ЕГОР (шепотом). Я должен пойти к Насте… Я должен видеть её…

МАКСИМ. Иди…

Егор медленно выходит из сарая. Максим следом за ним. Навстречу им, хрипя,

выскакивает растрёпанная ПОПАДЬЯ.

 

ПОПАДЬЯ. Настя…Настя

ЕГОР. Что с Настей!?

ПОПАДЬЯ. Удавилась… Настя удавилась…

ЕГОР (повернувшись к Максиму). Это ты… Из-за тебя…

Максим пятится, выхватывает маузер. Егор кидается к нему, вырывает маузер и стреляет ему в грудь. Максим падает. Егор несколько мгновений смотрит на затихшего комиссара, потом медленно поднимает маузер и стреляет себе в висок.

 

ЗАНАВЕС

 

_____________________________________________________

 

ПЁТР АЛЁШКИН родился и вырос на Тамбовщине — в деревне Масловке Уваровского района. Работал в колхозе, на комсомольских стройках, на заводе. Окончил Тамбовский пединститут и сценарный факультет ВГИКа. С начала 1980-х годов живёт в Москве и работает издателем. В настоящее время возглавляет столичное издательство «Голос-Пресс».

В его творческом багаже более 20 книг, его произведения переведены на английский, немецкий, французский, китайский и другие языки.

Секретарь правления Союза писателей России.

 

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz