Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 4 (ноябрь 2007)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Взгляд

 

Юрий РАССТЕГАЕВ

 

 

КАК Я БЫЛ СУВОРОВЦЕМ

 

 

Гуляя с женой по Набережной, мы подошли к старинному зданию Технического университета, остановились.

— Что же здесь раньше было? — поинтересовалась жена.

— Как что? Духовная семинария, ведь это церковное здание входило в комплекс Покровского собора.

Наше внимание привлекли многочисленные мемориальные доски, укреплённые на старинном фасаде.

— Посмотри, — указала жена на одну из них, — настоящее произведение искусства!

Я сразу понял, что она имела в виду, так как сам не раз любовался прекрасно сработанной мемориальной доской: барельефы седовласого генерала-фронтовика, юного суворовца, запоминающиеся строки: «Погоны алые, мундира чёрный цвет. Тамбов, не забывай суворовцев тех лет». Да, когда-то в 1940-50‑е здесь было суворовское училище. Было, да сгинуло…

Что-то неуловимое, близкое, знакомое уловил я в сосредоточенном взгляде воспитанника училища, устремлённого вдаль, в сторону Цны. Казалось, он заглянул в самую сердцевину моего далёкого беспечного детства. Невольно я поймал себя на мысли: «Да ведь это же Женька Баркасов! Точно, он! Похож, как две капли воды…»

— Понимаешь, а ведь я когда-то тоже был суворовцем, — совсем неожиданно признался я и покраснел.

— Чудак-человек! — удивилась жена. — А мне ничего не рассказывал. Ну ладно мне. А почему скрывал от детей, внуков наконец?! Для их воспитания на пользу бы пошло.

— Сомневаюсь. Тут, понимаешь, такая история…

— Любопытно! Вот по дороге домой и расскажешь.

Возле Покровского храма мы спустились к реке и медленно двинулись в сторону «Динамо». В голове всплывали картины далёкого детства.

* * *

Асфальтовая дорога от областного центра до посёлка Новая Ляда строилась года три, не меньше.

К 40‑летней годовщине Октября дождались. В Тамбов три раза в день стал ходить рейсовый автобус, юркий «газончик» с носиком, живо приобщивший новолядинцев к основам цивилизации.

Я частенько стал наведываться в Тамбов к бабушке Анне Сергеевне, сестре моего родного деда. Стало быть, приходился я ей внучатым племянником. Родня, прямо скажем, не великая, но меня она любила и привечала. Как-никак, а всё же мужик, причём, единственный. Муж бабушки пропал без вести на войне, брат умер, а из детей две дочери: Светлана да Нина.

Жила Анна Сергеевна недалеко от рынка на улице Сакко и Ванцетти в двухэтажном доме старинной купеческой постройки. Низ дома был кирпичным, а второй этаж срублен из смолистого дерева, сосны или лиственницы, и обшит тёсом. За столетие строение обветшало, покоробилось, почернело, но давало скромный приют доброму десятку семей и напоминало муравейник. Сколько жило народу в отгороженных кое-как клетушках, подсчитать было невозможно.

Тётушка занимала на втором этаже однокомнатную квартирку метров в двадцать, не более. Окно комнаты выходило на улицу, а второе, кухонное, в небольшой уютный дворик, с доминошным столом посредине, чахлыми кустами городской растительности и огромной раскидистой черемухой. В самом конце двора притулились сколоченные из досок сарайчики, и главная достопримечательность двора — густо побеленный известью туалет. В утренние и вечерние часы к нему выстраивалась нетерпеливая очередь…

Автобус из посёлка прибывал на автостанцию. Располагалась она в сквере Петрова, на её месте ныне стоит филармония. Боясь заблудиться, я проходил по Октябрьской квартал вперёд и, ориентируясь по кирпичной арке, сворачивал на Сакко и Ванцетти.

В Тамбове незадолго до того пустили троллейбус. Для меня это была диковинка, почище звездолёта. Ночью, лёжа на уютном бабушкином диванчике, я долго не мог заснуть, чутко улавливая за окном шуршанье шин бойко бегущего по асфальту рогатого чуда, пронзительно-свистящий резкий звук электромотора. Искрящиеся всполохи троллейбусного электричества рождали в ночи иллюзию летней грозы, и было немного страшновато и трепетно.

Бабушка вставала рано, готовила для меня нехитрый завтрак: картошка, иногда каша, да краюха хлеба с клубничным вареньем и молоком, за которым она успевала сбегать на рынок. Затем пешком уходила на работу в суворовское училище, хотя остановка троллейбуса была рядом с домом. Сказывалась давняя привычка, ведь в войну за хлебом в деревню за двадцать вёрст хаживать приходилось.

Возраст у Анны Сергеевны был почтенным, под семьдесят, и старшая дочь Светлана, приезжая из Днепропетровска навестить мать, всякий раз высказывала своё неудовольствие:

— Ну чего тебе не хватает? Пенсию ты получаешь, Нина на работу устроилась. Пора бы и о себе подумать, ведь мыть полы — работёнка не из лёгких. Опять же, шум, гвалт, ребятня озорная. Разве за ними наубираешься? Целый день в своём «суворовском» как проклятая торчишь, а получаешь гроши…

— И-и, дочка, — возражала бабушка. — Разве в деньгах только счастье человеческое заложено? Ведь в основном фронтовики ребятишек уму-разуму обучают. Свои знания, да опыт жизненный передают. Я на военных в форме посмотрю, поговорю с ними, поспрошаю, не служил ли кто вместе с Алексеем моим, на жизнь пожалуюсь, радостью какой поделюсь. Или так просто, ни о чём… Легче мне на душе становится, Света. Будто с ним разговор вела. Я отца нашего частенько вспомню, такой же красивый да статный на фронт уходил, с лейтенантскими кубиками в петлицах. Может, жив ещё, по госпиталям где мытарится. Всякое бывает в жизни, ведь похоронка на него не приходила…

Наскоро позавтракав, я выходил во двор и шёл к столу, где гоношились неопохмелённые мужики. Сбросившись по рваному, они посылали гонца на рынок за чекушкой и жамочками. В терпеливом ожидании вяло резались в «дурака».

Санёк Желтов, мой друг-товарищ из соседней квартиры, уже ждал. Он был года на три старше меня, в пятом классе просиживал. Желтов выглядел нескладно: долговязый, с длинными руками, по-обезьяньи болтающимися вдоль туловища. Округлая, подстриженная наголо голова, выразительные навыкате глаза, погнутый в драке нос, приплюснутый к подбородку, и ротастая, через всё лицо, улыбка придавали ему приблатнённый вид. Санька побаивались. По складу характера он был властен и суров, потому безраздельно господствовал во дворе не только среди сверстников, но и пацанов гораздо старше его. По отношению же ко мне он вёл себя покровительственно.

— Дрыхнешь долго, Гошка. Ну ты и спать здоров, на сеанс в «Родину» опоздаем. «Тарзана» нынче крутить будут, надо ещё билет достать. Фильм классный, про гориллу, как она человеком стала. Я афишу видел! Кино посмотрим, на троллейбусе покатаемся. Потом в горсад рванем, у Рассказовского моста покупаемся, а вечером пошиндрыгаем на танцы. Ну, как программка на сегодня? Не хило?

— Не хило, — покорно соглашался я, и мы отправлялись со двора в город.

Пока ждали троллейбус, я с интересом разглядывал троллейбусные столбы. Уж больно нарядно и празднично выглядела улица, окаймлённая их стройными силуэтами с изящными фонарями и параллельными полосами проводов поверху. Низ столбов примерно до метровой высоты был опоясан чугунным литьём с изображением львиной головы и непонятной мне тогда выпуклой надписью «Ревтруд».

— Что, нравится? — поинтересовался Санька.

— Ага, — восхищался я и дыбил кверху большой палец. — И как их только ставили? Это ж сколько народу-то надо, чтобы с таким весом совладать? У нас, когда по посёлку свет вели, человек десять мужиков столбы подымали. Но, те хучь деревянные, а эти чугуняшки… Значитца, человек двадцать, не меньше моща нужна.

— Деревня! «Моща»! — передразнивал Санёк. — Тут и делов-то… Я сам видел, один юркий мужик с подъёмным краном за день чуть ли не пол-улицы застолбил.

— Да ну! Врёшь?

— Провалиться мне на этом месте, — клятвенно перекрестился Желтов.

К остановке подошёл Женька Баркасов, воспитанник суворовского училища. Поздоровался, пожал нам с Санькой руки. Поинтересовался:

— Давно ждёте?

— Не-а. Минуток десять, не больше, — ответил я.

Женька молча встал поодаль, стараясь не мешать нашему разговору.

Я не мог скрыть своего восхищения, невольно любуясь его осанистой выправкой. Бросилось в глаза и то, что, по сравнению с нами, одет он был великолепно. Всё лето я бегал по улице в сшитых матерью сатиновых шароварах, клетчатой рубашке с короткими рукавами и дерматиновых комнатных тапочках, обутых на босу ногу. Не лучшие одежды нашивал и Санька, отец которого пришёл с войны без ноги, да к тому же контуженным.

На Женьке ладно сидела новенькая, с иголочки, белая гимнастёрка с воротником-стоечкой, перехваченная по талии широким ремнём. На плечах красовались бордово-красные погоны с надписью Тб СВУ. На голове — форменная фуражка со звездой. Чёрные кожаные ботинки отливали синевой и были начищены до умопомрачительного блеска, а стрелки на брюках отглажены так, что об них, казалось, можно было порезаться.

Баркасов жил с матерью и сестрёнкой на первом этаже, аккурат под Желтовыми. Отца Женька не помнил, тот погиб в сорок третьем под Смоленском «смертью храбрых», как было писано в похоронке. Остались довоенные фотографии да письма с фронта. Мать все пороги военкоматовские обила, пока сына в суворовское училище устроила. Намаялась…

Баркасов был одним из немногих, к кому Санёк испытывал неподдельное уважение, потому спросил:

— Жень, подтверди, Гошка не верит… Сколько человек столбы троллейбусные ставило?

— Почём я знаю? Мне глазеть по сторонам некогда. День и ночь в суворовском пропадаю, то строевая, то самоподготовка. Это я сегодня сбежал, с матерью повидаться, щей домашних отведать. И по сестре скучаю…

— Да, совсем заучился. Испортит тебя наука. Я вон на второй год остался и не тужу. Всё ещё в жизни успеется, сбудется и забудется. Чем больше знаешь — больше забываешь. А коль так, зачем учиться?

Затем Санёк без всякого перехода предложил:

— Раз уж в самоволке числишься, айда с нами в горсад мороженого поесть. Махнём на Эльдорадо, на лодке поплаваем. Семь бед — один обед. Что час тебя не было, что целый день, а спрос одинаковый. Зато отдохнёшь.

Баркасов заколебался. Заманчиво!

— Поедем, — поддержал я Желтова. — Втроём веселей. Поныряем с вышки, в «крысы» поиграем.

Последнее, пожалуй, и решило дело. Женька согласился:

— А-а-а, где наша не пропадала! Только, чур, никому не рассказывать, а то, если до матери дойдёт, трёпки не избежать. Она у меня строгая — почище старшины будет.

Прохладная, обжигающая щуплые детские тела проточная цнинская водица заставляла двигаться. Но мы и так ни секунды не стояли на месте. Игра в «крысы» требовала определенных навыков. Нужно было нырнуть, по-водолазному глубоко под водой уйти в сторону, чтобы «маявшийся» не смог дотронуться до тебя рукой. А если он делал это, то «крысой» становился тот, кого «посалили». И уже сам должен был гоняться за остальными, чтобы «отмаяться». Маялся в основном неуклюжий и здоровенный Санька. На удивление, он не мог толком нырять, лишь беспомощно загребал, шлёпал по воде большущими руками-граблями. Вёрткие, как вьюны, мы с Женькой легко уворачивались от «крысы» и обидно дразнились: «Крыса, крыса, крымаза, растопырила глаза»! Эта наша присказка Саньке не нравилась.

— Поймаю — утоплю! — очумело вращая водянистыми глазами, грозился он.

И было не понять, в шутку он это говорит, или всерьёз.

Полчаса ныряний утомили нас. Мы вылезли на берег и, дрожа словно бобики, бросили на горячий песок наши посиневшие тела. Отогревшись, снова лезли в воду.

— Ну, где же ваше обещанное мороженое, — улыбаясь, спросил Женька. — Что, заныкать решили? Ничего не выйдет, раз обещали — гоните. Из-за вас, можно сказать, наказание заработал. Глядишь, целую неделю твоей бабке помогать буду полы в коридоре драить. С каждого — по порции, желательно эскимо на палочке.

— Ишь, чего захотел! Небось, фруктовым обойдёшься! Эскимо… Ты же не эскимос? — шутил Санёк.

— Ничего не выйдет! Фруктовое — это подкрашенный лёд, его есть невозможно, — возражал Женька.

— Ладно, — великодушно согласился Санёк. —Только одно условие: за мороженым в горсад я в твоей форме прошвырнусь.

— Да куда там! На тебя чехол от трактора надевать надо! Разве на тебя моя гимнастёрка полезет?

— Ещё как полезет. Ужмусь! Это я с виду такой крупный.

Сашка схватил аккуратно сложенную на лавочке гимнастёрку и начал напяливать её на свою мешковатую фигуру. Он с трудом просунул голову, вставил в рукава руки и, услышав наш хохот, огорчённо потупился. Рукава едва доходили ему до локтей.

— Ладно, меняем условия. Пусть Гошка надевает форму и дует за мороженым. Хочешь стать суворовцем? — поинтересовался Санька.

— Конечно! Ещё бы! — не задумываясь, ответил я и спросил Женьку: — Можно мне примерить?

Женька стоял в раздумье, почёсывая стриженый затылок. По уставу форму никому давать не положено. А с другой стороны, хотелось отведать мороженого, которого не ел почти полгода. К тому же, не какому-то незнакомцу форму дал, а парню из своего двора…

— Что, зажилил? Жалко тебе, что ли? Я тоже в суворовское поступал, только комиссию не прошёл. Говорят, слишком рослый, и нос сломан, — нарушил молчание Санька. — А если бы поступил, всем друзьям форму мерить давал. Не жалко, носи — не форси.

— Хорошо, Гоша, — согласился Баркасов, — бери, поноси немного, не жалко. Только не подумай, что я из-за мороженого. Может, тоже в наше училище поступать надумаешь. Ты парень хороший, правильный и учишься без троек.

Я обрадованно схватил брюки и гимнастёрку, быстро облачился в суворовскую форму. Вынул из шаровар две помятых зелёных трёшницы и неспешно двинулся в направлении горсада, где располагался киоск с мороженым. Душа моя пела: я стал суворовцем!

Сверху на голове красовалась и беспрерывно сползала на глаза форменная фуражка. Ботинки же, наоборот, были малы и как тисками сдавливали пальцы, которые я вынужден был сгибать крючком. На животе свободно болтался широкий кожаный ремень с яркой медной бляхой. Брюки на три сантиметра не доставали до ботинок. Но я не обращал на это никакого внимания. Я шёл по улице, стараясь печатать шаг, и из-под козырька украдкой рассматривал прохожих. Мне казалось, все они смотрят на меня и любуются суворовской выправкой. Особенно девчонки, которых в городском парке культуры и отдыха в этот солнечный день было особенно много.

Я купил три пломбира, прошёлся по главной аллее, которую украшали статуи пограничника с овчаркой на поводке, девушки с веслом, юного пионера с горном, шахтёра с отбойным молотком и военного лётчика в шлемофоне. От жары мороженое начало таять, и я понял, что через пять минут оно окончательно потечёт. Что есть мочи я припустился бежать, одной рукой сжимая картонные стаканчики с мороженым, а другой придерживая непослушную фуражку.

— Товарищ воспитанник! Подойдите сюда! — как бы со стороны услышал я строгий окрик и не сразу понял, что обращались ко мне.

А когда понял, было уже поздно: передо мной стоял капитан с красной повязкой на рукаве, на которой белыми буквами было написано: «военный патруль». На боку у военного красовалась кобура с наганом, с ним рядом стояли два солдата. Удирать было бесполезно.

— Это вы… мне? — запинаясь, спросил я и замер.

— Вам, вам, а кому же ещё! Почему не приветствуете старшего по званию? Почему такой расхлябанный вид? Чему вас только воспитатели учат! Полюбуйтесь на него: будущий строевой офицер, а с мороженым в обнимку по городу бегает. Что о вас тамбовчане подумают? А подумают вот что: не спрашивают с вас командиры за знание воинского устава. Предъявите увольнительную и назовите свою фамилию, взвод и роту.

Я, набычившись, молчал. Больше всего боялся, что подвёл под монастырь Женьку Баркасова.

— Молчишь, как партизан? Ну молчи, молчи… Отведу я тебя к отцам-командирам, пускай с тебя стружку снимут.

Патруль доставил меня в суворовское училище и в прохладном вестибюле с рук на руки передал дежурному офицеру. Я рассказал, как было дело, но назвать фамилию суворовца, у кого взял форму, категорически отказался.

— Выходит, ты самозванец или, того хуже, диверсант! А форму суворовскую украл! По законам военного времени, знаешь, что с тобой бы сделали?

— Что, дяденька? — я чуть не плакал.

— А вот что! — дежурный обернулся к помощнику, молодому лейтенанту, сидевшему у телефона. — Позови-ка, Михайлов, нашу уважаемую Анну Сергеевну. Внучок её навестить пожаловал.

И, опять обращаясь ко мне, добавил:

— Она с тобой сама дома разберётся. А форму верни, у кого взял. Это хорошо, что ты друга не предал, — дежурный уважительно посмотрел на меня. — Только передай ему, чтобы он срочно в училище явился, а то несдобровать! Разыскивать начнут, сам понимаешь…

— Понимаю, — обрадованно ответил я. — Есть приказать явиться из увольнения!

— Да ты, я вижу, совсем суворовцем стал! — усмехнулся офицер.

В сопровождении бабушки я доехал до дома, снял форму и остался в одних трусах. Переодеть меня было не во что, и я, завернувшись в её халат, угрюмо лежал на диване. Бабушка простирнула форму. Долго мотала вверх-вниз утюгом, пока угли в нём, как следует, не разгорелись. Тщательно отгладила брюки и гимнастёрку, повесила на плечики.

Часа через полтора появились Желтов и Баркасов, одетый в мои шаровары и рубашку. Женька был бледный, как мел, молчал и вопросительно глядел на меня. Санька же двинулся с кулаками:

— Куда же ты, гад, дел наше мороженое? Съел? Признавайся!

Но бабушка живо выпроводила его в коридор…

В 1960 году училище закрыли. Анна Сергеевна написала заявление об уходе и больше нигде не работала, тихо-мирно доживая свой век.

Дома, где она жила вместе с моими друзьями, больше не существует. Какой-то толстосум «прихватизировал» и дом, и усадьбу, да отгрохал на его месте шикарный особняк с голубой крышей и парковой зоной…

Мой друг детства, бесшабашный Санёк Желтов, судьбу обхитрить не сумел: спился, превратился в бомжа. Где он сейчас — никто не знает.

Женька Баркасов с отличием окончил Тамбовское суворовское военное училище, затем Московский институт иностранных языков. Как-то в газете прочёл, что полковник Евгений Баркасов награждён орденом Ленина и Золотой Звездой Героя Советского Союза. За что — не сообщалось.

Мы молча подошли к дому. Супруга пристально поглядела на меня, проговорила в задумчивости:

— Вот только что ты рассказал историю людей, с которыми так или иначе соприкоснулся по жизни. И я словно заглянула в зашторенное до поры до времени окошко твоего детства. Угадай, что я там увидела? Молодого, стройного юношу с офицерскими погонами, очень похожего на тебя. Может, зря ты не выбрал карьеру военного?

— Теперь вижу, что зря, ведь мог стать, как Женька… А кем стал? Всю жизнь прислуживал статистом на сцене местного театра политической драмы.

Но, с другой стороны, стоит ли жалеть? У каждого — своя судьба! И пусть мне выпала не главная роль, но и без моей скромной игры не получилось бы хорошего спектакля.

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz