Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 3 (апрель 2007)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Проза

 

Валерий КУДРИН

 

 

НОВЫЕ ОБОИ

 

Рассказ

 

В середине января на Ольгуню Градову опять накатило. С ней и прежде такое случалось. То всё нормально, размеренно, как у людей, а то словно сорвётся, учудит что-нибудь — хоть стой, хоть падай. И удержать её тогда невозможно. Вот и теперь…

Только отшумели застольями, отсверкали фейерверками и ёлочными гирляндами новогодние торжества, как она затеяла ремонт в доме. В один мах накупила обои для стен, побелку для потолка и в первый же отгул, полученный от хозяина магазина, где работала, за выходы в праздничные дни, выпроводив с утра пораньше причитавшую про её дурную блажь мать и просившего оставить его шестилетнего сына Никиту, чтобы не путались под ногами, к крёстной — тётке Настасье, жившей на другом краю посёлка, взялась за намеченное.

Начала с зала. По-девчоночьи  стремительная, ловкая, ободрала старые обои, оттащила их в огород и, вернувшись, переключилась на потолок. Споро побелила его краскопультом, вымыла заляпанный белыми брызгами пол и, раскатав свежие рулоны, разделив их на ровные отрезы в высоту стен, принялась оклеивать, выбрав для старта продольную, отгораживающую зал от кухни и материной спальни.

Конечно, каждый раз скакать с пола, чтобы достать до верха, на табуретку, а с неё — опять на пол, оказалось несподручно, но помощи ждать было неоткуда и не от кого: мать, скособоченная застарелым радикулитом, передвигалась-то через силу, а от Никиты — одно баловство и отвлечения. Закончив к обеду с главным прогоном, Ольгуня почувствовала усталость и присела отдохнуть на ту же табуретку.

«Да-а! — подумалось ей вдруг. — А был бы сейчас Михаил, вдвоём-то уже, небось, по всему периметру прошли. Но где он, Михаил, где? Ау! Нету…» Как уехал Михаил три года назад на шабашку в Москву («Сельхозтехника», в которой он шоферил, обанкротилась), так и пропал, будто в воду канул — ни открыточки, ни письма. Поначалу она оправдывала странное молчание мужа необходимостью закрепиться на новом месте, чтобы было хоть о чём написать. Но когда все сроки для закрепления минули, а вестей от Михаила так и не поступало, к нетерпеливому ожиданию прибавилась тревога: не случилось ли с ним что? Ничем иным нельзя было объяснить затянувшуюся паузу, а в Москве с чужаком разное могло произойти, сведущие люди такие страсти рассказывали — волосы дыбом.

Она и в розыск его заявила, и в телепередачу «Жди меня» обратилась, и знакомых, кто отправлялся по какой-либо надобности в столицу, просила: если встретят где — мало ли, передать: мол, ждут тебя и жена, и сын, так что пусть скорее возвращается, обойдутся и без его московских заработков. Она как-никак пристроилась продавщицей к частнику в новый продовольственный «Супер», и он, глядишь, где-нигде приткнётся. Вон, «Сельхозтехника» его, говорят, восстанавливается, а он и водитель классный, и по токарному делу мастак. А всех денег не заберёшь, главное, чтобы рядом был.

Но хлопоты эти завершались бесполезно, ничем. И уже другая, услужливо подсунутая доброхотами мысль всё чаще овладевала Ольгуней: а не бросил ли Михаил её, не сошёлся ли с какой, тоже залётной, штучкой — их в первопрестольной, говорят, пруд пруди, а он мужчина молодой, видный, — обожгла ревнивым сполохом и не давала зажить ране. Воспаленное воображение рисовало картины чёрной измены, негодование перехватывало горло, и слёзы подступали к глазам.

Так и металась от одного к другому — либо пропал, либо бросил, а итог выводился равно горький: нет у неё больше мужа, нет.

И всё-таки теплилась надежда на самый невероятный вариант вроде похищения или долгого бессознательного состояния — комы после бандитского нападения, сколько сейчас такого творится. От каждого стука в дверь вздрагивала — вдруг? Вылетала на веранду, но открывалось не то и не те. Вот эта-то неопределённость и угнетала больше прочего, будто провисло забытое кем-то бельё на дворовой верёвке и болтается на ветру бесприкаянно.

Некоторые советовали ей подать на заочный развод: всё же алименты, льготы, пособие матери-одиночки… Но страшно было самой ставить окончательный крест. Да и у сына какой-никакой, а действительный отец числится, зачем дитё-то сиротить?

Все перепуталось, сплелось, и всё больше хотелось ясности, результата, пусть хоть самого худшего вместо изнуряющей неизвестности, но и его не проявлялось.

А-а, что теперь об этом! Сколько думано-передумано, сколько ночей проплакано, а толку-то…

Ольгуня мотнула головой, прогоняя бесплодные мысли, встрепенулась, вздёргивая себя, как застоявшуюся лошадь, — пора за дело. Рывком поднялась с табуретки и, обмакнув в тазик с клейстерным раствором кисть, начала намазывать очередной обойный отрез. И опять пошло однообразное: прыг-скок, вверх-вниз, скок-прыг, вниз-вверх, только теперь у новой, тыльной стены. Ободряло лишь то, что она была короче продольной да в конце её топырился шифоньер, который Ольгуня решила для экономии сил не трогать, обойти, сохранив за ним старую оклейку, — кто туда будет заглядывать? Начала быстрее двигаться уже ко второму повороту, подсчитывая, что там будет завершена половина работы в зале, а дальше покатит на убыль, проще — останется уличная сторона с тремя оконными проёмами и такая же короткая, как эта, у пристроенной снаружи веранды.

Подсчет придал ей энергии, но, достигнув намеченной цели, спрыгнув в очередной раз, она вдруг застопорилась перед шифоньером. Что-то сейчас, когда две стены сияли яркими с золотистыми прожилками узорами, показалось негоже миновать его, обманывать саму себя: не для кого-то ведь старается, так и будет торчать царапающей занозой ощущение чего-то недоделанного, какого-то изъяна.

«А-а! — выдохнула она. — Что уж там», — и ринулась отодвигать помеху, чтобы освободить пространство для дальнейшей работы. Ухватилась обеими руками за задний угол, потянула на себя и будто споткнулась — тяжёлый шкаф только чуть качнулся и остался на месте. Ещё не веря пугающей догадке, Ольгуня уперлась грудью в полированную боковину, пытаясь хоть так стронуть преграду. Бесполезно!

«Тьфу ты! — вдруг опомнилась она, ругнула себя. — Да там же одежды сколько, барахла всякого!»

Рывком распахнув дверцы, начала носить через кухню в материну спальню вешалки с куртками, кофтами и платьями, полки с бельём, ящики с разной мелочёвкой. Груда на кровати, куда она сбрасывала всё второпях, образовалась изрядная, и Ольгуня, полная уверенности, что теперь-то преодолеет препятствие, вернулась в зал и опять попыталась отодвинуть злополучный шифоньер, но он по-прежнему лишь едва шевельнулся, точно приклеенный.

Чего только не делала она с ним: и дёргала, и толкала, и раскачивала… Приволокла с веранды здоровенную лопату для расчистки снега, попробовала воспользоваться ею словно рычагом, просунув черенок в створ между стеной и шифоньером, чтобы отжать его, но черенок лишь хрустнул от неподатливости груза и переломился пополам.

«Да будь всё проклято! — шлепнув в сердцах оставшуюся в руках лопатину об пол, Ольгуня стукнула кулаком по хлопнувшей в ответ и снова издевательски распахнувшейся дверце шкафа, и, почувствовав, как закипают слёзы бессилия, обречённо опустилась на свою табуретку, уткнула лицо в ладони. — Что же это за жизнь такая?!»

Бог весть, сколько бы просидела она в пустом отчаянии, обречённо склоняясь уже к отвергнутой прежде мысли обойти препону, ничего не попишешь — не её вина, как услышала вдруг топот на веранде. Вздрогнула, напряглась испуганно-недоверчиво — не показалось ли? Бывало, Михаил обивал так обувь, возвращаясь с работы, бухал подошвами, вроде предупреждая о своём появлении. И вот… Или? Да нет, не может быть! Небось, и в самом деле почудилось. Доехала: мерещиться начало, блазниться.

Но топот раздался снова — всамделишный, явный, не допускающий сомнений, и Ольгуня подхлестнула себя: что сидишь-то? Вскочила, метнулась к двери на веранду, распахнула её и растерянно отступила назад. В проёме стоял сосед, Алексей Пряхин — коре- настый, краснощёкий с мороза, улыбался смущенно.

— Ты? — разочарованно увяла Ольгуня, машинально стягивая на груди створки распахнувшегося в работе домашнего халатика — с веранды так и несло холодом. — Чего тебе?

— Да ничего, — перешагивая через порог и догадливо закрывая за собою дверь, заговорил Алексей. — Просто шёл мимо, глянул, а у вас в окнах пусто — ни цветочка, ни занавесочки. Подумал: не случилось ли что, вот и…

И замялся, не зная, должно быть, о чём говорить дальше, развёл руки.

«Господи, все такой же неудельный! — уже прощающе вздохнула Ольгуня. — Заботничек… На окна поглядывает, ни цветочка, ни занавесочки…»

И словно окунулась в прошлое.

Алексея она знала сызмальства. Жили рядом, и в детсад, и в школу вместе. А когда подросли, он её и на дискотеки, и с дискотек провожал, хоть сам танцор был никудышный, топтался рядом неумело, только ухажёров отпугивал: все считали, что он — её кавалер. А на улице их так и звали — женихом и невестой. Она и сама, повзрослев, иной раз грешным делом подумывала: быть ей за Алексеем. А что? Добрый, отзывчивый, на всё ради неё готов. Но не предлагать же себя. Да и выходило слишком просто, буднично и обыденно, а мечталось о большой, красивой любви, которую втайне ждала, о которой грезилось по ночам. Да и Алексей всё мялся, тянул с объяснением, отделывался какими-то намёками. И дотянул: появился Михаил, ворвался в её жизнь — напористый, горячий; разметал всех и вся, превратил в явь девичьи сны. А Алексей остался где-то там, в ранней юности, хорошим парнем, которому она нравилась, и только. Почти сразу после её с Михаилом свадьбы то ли с обиды, то ли назло женился на кассирше из комхоза, где работал столяром, но через полгода и развёлся — не сошлись характерами.

И вот жизнь будто оборот сделала, и опять она, Ольгуня, одна, и Алексей — такой же, как прежде, готовый ради неё на всё, перед нею.

И, выныривая из воспоминаний, подумала вдруг: «А что, если попросить его пособить с этим чёртовым шкафом?»

Но тотчас и отогнала шальную мысль. Нет-нет! Ещё увидит кто, повалят пересуды. На чистом-то месте сплетни плетут, откуда что берётся. Она же — никогда ни с кем, и повода не давала, хоть и поглядывали на неё мужики, заговаривали, намёки делали — она всех отшивала, берегла себя. И — бестолку: мать иной раз такое принесёт — уши вянут. А уж тут нафантазируют…

Однако выход был настолько рядом и до того доступен, что не воспользоваться им показалось непростительно.

«Ну и пусть фантазируют! — решилась Ольгуня. — Их дело».

И, отвечая на обеспокоенность Алексея, объяснила:

— Да ничего не случилось. Всё нормально. Ремонт затеяла, вот и убрала, чтоб не мешалось, — и, вроде только сейчас наткнувшись на неожиданно возникшую идею, воскликнула: — Слушай, а ты не поможешь? У меня тут шифоньер надо сдвинуть. Стоит точно вкопанный, ни объехать, ни обойти. А одной — никак.

— Да конечно! — обрадованно встрепенулся Алексей. — Конечно!

«Ишь, как воспрял!» — усмехнулась про себя Ольгуня, но, не показывая, что довольна его согласием, подчёркнуто сухо произнесла:

— Тогда пойдём.

И направилась в зал. И Алексей, мигом скинув шапку и куртку на вешалку у двери, поспешил следом.

Вдвоём они быстро справились с шифоньером, а когда Ольгуня, приготовив очередной обойный отрез и подтянув его волоком к освободившемуся прогалу, забралась на табуретку, оставшийся без дела Алексей, потоптавшись на месте, неожиданно предложил:

— А давай, я буду намазывать, а ты — клеить. Чего прыгать-то туда-сюда?

— Ну что ж, — выдержав в притворном сомнении паузу, словно нехотя уступая, согласилась Ольгуня, — давай.

И работа сразу пошла живее. Алексей намазывал приготовленные отрезы, она управлялась с ними поверху, он — внизу, и у неё выдавалось даже время, чтобы передохнуть. И тогда, глядя на Алексея, старательно доклеивающего концы или готовящего очередную холстину, Ольгуня расслабленно вздыхала и улыбалась украдкой: помощничек… И невольно уже приходило в голову: вот бы всегда так. А что? Чего ей ждать-то? Наждалась уже… И мать будет довольна — сколько попрекала её, что счастье из рук выпустила, променяла на залётного, приехавшего после армии к другу-сослуживцу Михаила. И Никита Алексея по-соседски чуть не с пелёнок знает… А Михаил уже не вернётся, это ясно, нечего себя обманывать. Случилось бы что, хоть как проявился бы, а то… Небось и впрямь спутался с какой-нибудь, вычеркнул их с сыном из своей жизни…

И когда в следующий раз принимая обойный отрез, покачнувшись на своей табуретке, она чуть не сорвалась вниз и Алексей, едва успевший подхватить её, вдруг с неожиданной силой прижал беззащитную к себе, Ольгуня, инстинктивно рванувшись освободиться из его рук, внезапно обмякла в крепких объятьях, отдаваясь нахлынувшей слабости…

Ушёл Алексей уже заполночь, а Ольгуня долго не могла заснуть, прокручивая снова и снова в памяти и всю свою жизнь, и свершившееся только что, то улыбаясь растроганно, то холодея от непоправимости совершенного: ведь отрезала всё былое, назад пути нет. И тут же осекала себя: а что там, позади-то — одиночество, слёзы да бесполезное ожидание, и только. А здесь — подаст, действительно, на развод, чтобы всё законно была, и заживут они с Алексеем по-человечески. Сколько же мучиться?!

Очнулась, когда за окном уже синело. В момент натянула форменную юбку и кофточку, заглянула в зал на так и не начатую вчера правую стену и усмехнулась прощающе: ладно-ладно, вечером они с Алексеем, как решили, закончат и её, и материну спальню оклеят. И вдруг увидела его за окном. Алексей шагал по тротуару, наклонив голову, мельком зыркнул по стёклам и торопливо потопал дальше.

«Ах ты, горюшко, конспиратор! — окатило её тёплой волной. — Небось и не верится в давешнее, думает — блажь на меня нашла, а теперь жалею, и… Ничего-ничего. Сейчас мы его успокоим, ободрим!..»

И, сорвав с вешалки пальто, захлопнув на защёлку наружную дверь, Ольгуня кинулась, обгоняя прохожих, вслед за Алексеем, а настигнув, подхватила под локоть, весело воскликнула:

— Ага, попался, который кусался!

И опешила от неожиданности. Алексей, испуганно обернувшись, выдернул локоть и, озираясь по сторонам, чуть не прошипел:

— Ты что? Люди же кругом!

— Ну и что? — с неостывшей ещё улыбкой, словно врезавшись во внезапно возникшую преграду, ошеломлённо замерла Ольгуня.

И, как прозрела, поняла всё. Он же стесняется её, стыдится. Уцепила за рукав, разворачивая к себе — правда ли? И, увидев краснощёкое, искажённое страхом лицо, поняла — правда, и с тотчас всплеснувшейся ненавистью захлестала по этим щекам, по этому лицу, вымещая нахлынувшую обиду за рухнувшую надежду, за обман, за всю свою искорёженную жизнь. Она молотила его по груди, по плечам, а он, сконфуженно озираясь, тщетно пытался поймать её руки, остановить эту обезумевшую женщину, а потом оттолкнул Ольгуню так, что она едва удержалась на ногах, и быстро ринулся прочь. Ольгуня махнула руками ещё раза два по инерции в образовавшуюся пустоту и, очнувшись вдруг, бросилась назад, к дому.

Господи, он стыдился ее! Небось, как все, наслушался бабьих сплетен и поверил. Потому-то, может, и осмелел, явился. А она-то, она возмечтала, надумала… Что ж теперь делать, что? Как жить дальше?

Не замечая здоровающихся с нею людей, растерянно уступающих дорогу и непонимающе оборачивающихся вслед, она домчалась до дома, торопливо открыла дверь, проскочила веранду и, застопорившись у входа в зал, обвела взглядом стены, будто ища ответ там.

Решение пришло мгновенно, вроде только и ждало своего часа. Пристроив на вешалку пальто, натянув прямо на форменный костюмчик давешний рабочий халат, Ольгуня метнулась к оставленной без дела табуретке, перетащила её к шифоньеру, от которого начал помогать Алексей, и принялась срывать поклеенные вместе с ним обои. Листы отделялись с трудом, но, ломая ногти и обдирая пальцы, она прошла и злосчастный угол за шкафом и простенки меж окнами, а когда закончила этот позорный ряд, замерла, осматривая порушенное. Вот так вот! Так вот, а то…

И поспешила в прихожую — надо было привести себя в порядок, бежать на работу, объясняться за опоздание, придумывать что-то — не говорить же правду. А в обеденный перерыв обои вместо погубленных подкупить, к крёстной заскочить, предупредить мать, чтобы ещё на ночь там с Никитой остались. А вечером клеить забракованное и продолжение.

Господи, столько всякого…

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz