Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 2 (май 2006)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Проза

 

Юрий РАССТЕГАЕВ

 

 

ЗОНА «ЧП»

 

Главы из романа

 

Моему сыну

Алексею Юрьевичу

посвящается

1. ЗАСАДА

 

Вспышка взрыва ослепила Павла. Он инстинктивно закрыл глаза и стремительно провалился вниз, в пучину, в бесконечность. Видавший виды расхристанный милицейский УАЗик, на котором ехала на задание опергруппа, замер. Затем он дернулся, поднялся на дыбы, словно норовистый ахалтекинец, осаженный властной рукой наездника, и опрокинулся набок в глубокий кювет серпантинистой, узкой горной дороги. Машина лежала на обочине, но ее заднее колесо, приподнятое над землей, все еще продолжало вращаться по инерции, будто по-прежнему, как ни в чем не бывало, мчало милиционеров по заросшему густым подлеском ущелью.

Бесполезностью своего вращения оно в чем-то напоминало главную шестерню неожиданно давшего сбой механизма часов. Хотя шестеренка и исправно вращалась, но стрелки не двигались, так как лопнула ось маятника. Время замерло…

Нос машины был подчистую срезан, словно по нему прошелся испепеляющий, голубовато-блеклый огонек ацетиленового резака. Радиатор, искореженная передняя подвеска, скрученный в бараний рог капот, рваные остатки двигателя и крыльев — все это валялось в стороне, метрах в пятнадцати-двадцати. Видимо, заряд, выпущенный из гранатомета натренированной рукой боевика, угодил аккурат в моторный отсек.

К Павлу медленно возвращалось сознание. Первое, что он начал воспринимать, были какие-то непонятные, скрипучие, душераздирающие звуки. Звук этот издавал бампер, нижний конец которого наподобие стрелки метронома ритмично раскачивался взад и вперед. Он то появлялся, то исчезал из глаз Павла, скрываясь в смердящем, угарно-смрадном облаке, состоящем из смеси испарений моторного масла, бензина, взрывчатки и горящего металла. И именно этот звук, эти движения, этот удушающий запах гари вывели майора милиции из состояния оцепенения. Он понял, что случилось то, от чего на войне никто не застрахован, то, во что до последнего мгновенья не хочется верить. Название этому — смерть!

«Все, это конец! Неужто крышка? — подумал Павел. Он никогда не был склонен к излишней философии, но именно в эту минуту философские размышления на тему жизни и смерти на войне сами собой приходили на ум. — Смерть! Будь ты хоть генерал, хоть рядовой, хоть семи пядей во лбу — уйти от нее дано не всякому. В том, видимо, провидение, вышние силы. У каждого своя судьба! А ее просто так, за здорово живешь, на службу собственным интересам не призовешь!»

Усилием воли он заставил себя сконцентрироваться и понял: он лежал вниз головой в перевернутом автомобиле, притиснутый к водительскому креслу неимоверно тяжелым, богатырским телом оперуполномоченного уголовного розыска лейтенанта Григория Крылова.

 — Гриша, ты жив? — осипшим, совсем не своим голосом спросил Павел.

Крылов не ответил, лишь застонал и крепко прижал свою широкую, будто лапоть, ладонь к правому боку. Глаза его налились кровью, выпучились, невидяще уставились куда-то в одну точку. Затем он начал очумело озираться по сторонам, явно не понимая сути происходящего. Кровь заливала его зимнюю форменную камуфляжную куртку на ватной подкладке, и Павел понял, что лейтенант серьезно ранен и скорее всего контужен. Густая алая струйка стекала по заднему сиденью на пол, попадая на лицо и одежду Павла. Майор ощутил теплый приторный привкус чужой крови, ее специфический запах и поморщился, стремясь отвести голову в сторону, но это ему не удалось.

Его тело потеряло послушность, налилось свинцом, наполнилась тяжестью, сжимающей, давящей болью. С каждым мгновением становилось труднее дышать, голова гудела. Ценой неимоверных усилий Павлу все же удалось высвободиться из удушающих объятий плена. Согнувшись, он попытался встать на ноги, опираясь о переднее сиденье. И когда ему это удалось, перво-наперво осмотрелся, ощупал себя — руки, ноги, голова целы. Кроме царапин и кровоточащей ссадины на лбу, все было в порядке.

«Кажется, цел! Живой! — радостно подумал он. — Теперь бы только выбраться, отползти подальше в лесок, а там мне и сам черт не брат. Где наша не пропадала! Автомат и патроны со мной, продержусь как-нибудь!»

Но тут же обожгла мысль: «А что же будет с остальными?»

Теперь он мог до конца оценить ситуацию. Руководитель оперативной группы, следователь подполковник Нестеров был мертв, Павел понял это сразу, каким-то шестым чувством. Обмякшее, бесформенное, покалеченное взрывом тело Нестерова заклинило между правой передней дверцей и сорванным с направляющих креслом, на котором он так и остался сидеть. Лицо убитого сохраняло по-детски наивное выражение. Со слегка пухловатых, правильной формы губ как бы готов был сорваться вопрос: «А что, собственно, произошло?» Руки крепко прижимали к груди автомат Калашникова с укороченным стволом, вещь в горной местности весьма ненадежную и малополезную.

Милиционер-водитель Руслан Гвоздин по инерции ударился макушкой в лобовое стекло, протаранил его и ухитрился намертво застрять в стеклянном обрамлении. Покрытое мириадами паутинок-трещинок стекло плотно нахлобучилось на шею и язвило ее острыми, оскольчатыми краями. Как ни пытался, сержант не мог высвободиться из ловушки — мешал подбородок, наподобие заусенца рыболовного крючка упиравшийся в край триплекса.

Яркое полуденное зимнее солнце безучастно следило за мучениями милиционера, возвышаясь над горными хребтами. Светило вовсе не краснело от замысловатых трехколенных ругательств, которыми оглашался Кавказ и его окрестности. А если и заливала его лик краска стыда, то все равно красного на красном не видно.

 — Мать-перемать! Чтоб тебя!.. Бога душу мать! — на чем свет стоит матерился Гвоздин.

Но это не помогало. Помочь ему можно было разве что снаружи, аккуратно разбив стекло вокруг головы и таким образом расширив до нужной величины отверстие. Павел подобной возможности был лишен.

Совсем неожиданно Павлу пришла на ум нелепейшая при данной ситуации строка из Пушкина: «Бой Руслана с головой», — и он чуть ли не в слух процитировал ее. Но отрадно было то, что чувство юмора, так присущее майору по жизни, не покинуло его и сейчас, в столь трудную минуту испытаний.

Павел дотянулся до рации, приложил к уху трубку, нажал на кнопку вызова, но не услышал привычного писклявого, режущего ухо тонального звука. В трубке стояла пугающая, зловещая тишина. «Передатчику крышка… Значит, и помощи ждать неоткуда, надо надеяться лишь на собственные силы», — подумал он.

Майор попытался выбраться наружу. Но это ему не удалось: по всей видимости, дверь заклинило. Тогда он пустил в дело автомат, но оружие, оснащенное легким откидным прикладом, слабо подходило в качестве ударного механизма. Павел с остервенением долбил ногами в дверь, толкал плечом, упирался спиной, дергал ручку — ничего не помогало. Тогда он упорядочил свои действия, довел их до автоматизма, подчинил строгому ритму, сопровождая каждый удар, каждое движение громким, размеренным звуком-выдохом. «Хоп, хоп, хоп!» — выдыхал он из своих легких. Когда и это не помогло, неожиданно, словно утопающий, ухватился за соломинку:

 — Господи, помоги! Ну что тебе стоит! Господи! Не погибать же так бездарно! Я должен выбраться, — словно читая молитву со злостью и мольбой прошептал он.

По своим убеждениям Павел был атеистом, но где-то в самом дальнем уголке его души теплилась вера, ненавязчиво заложенная предками, свято и беспредельно верившими в Бога. И когда было трудно, наступал край, когда не виделось выхода, майор вспоминал о ней, призывал на помощь, надеясь на понимание и поддержку всевышнего. Часто подобное помогало. И тогда он в мирской суете, вечных и бесконечных житейских заботах сразу же забывал о Боге. К своему стыду, он даже не удосужился до конца прочесть Библию.

Казалось, промелькнула целая вечность. Но на самом деле с момента катастрофы прошло не более минуты! Время для майора, похоже, остановилось вовсе, словно в звездолете, летящем со скоростью света.

Неожиданно по кузову хлестнула длинная автоматная очередь. Видимо, боевики не ограничились одиночным гранатометным выстрелом. Они не торопились скрыться с места засады и хорошо знали свою работу. Кто им мог сейчас помешать довести начатое дело до конца здесь, посреди горной дороги, по которой движение без специального пропуска давно закрыто? Разве что случайность. Как заправские охотники, они терпеливо выжидали добычу, чтобы добить наверняка. А в случае чего им не составит большого труда ускользнуть от преследователей известными только им тайными звериными тропами.

Пули прошли низом, почти у самой земли, пропоров, словно яичную скорлупу, жестяную обшивку кузова. Они жалящей строчкой резанули по тому самому месту, где полминуты назад, скрючившись, лежал Павел. «Видно, все же есть Бог на свете», — подумал он, забыв, что вспоминает об этом уже не в первый раз.

Автомат застрекотал снова. Майор милиции заметил, как Гвоздин беспомощно, вяло уронил голову на стекло, припав к нему левым ухом, словно прислушиваясь к биению сердца больного. Лицо его застыло в неподвижной гримасе, уставившись взором в самый зенит, в высокую, ясную даль. Лучи высокогорного солнца уже не казались Руслану пронизывающими и ослепляющими.

А Павел что есть мочи толкал и толкал вверх неподатливую груду железа. Он понимал, что следующая очередь может стать для него последней. Запросто, одним росчерком, единым клевком она поставит точку в его совсем еще не старой жизни. И так, вопреки всякому здравому смыслу, он пока еще жив, здоров и даже не ранен. Не может же так продолжаться вечно: в этом проклятом стальном гробу он как на ладони!

«Нужно выбраться и отползти в сторону», — опять назойливо наплывала мысль, и он настойчиво и упорно, будто Сизиф, толкал и толкал вверх свой непокорный камень. И дверь, испугавшись его силового и словесного прессинга, внезапно сдалась! Неожиданно легко, скрипуче приоткрылась, пошла вверх, а затем, преодолев какую-то невидимую точку возврата, откинулась на петлях и гулко, как по барабану, ударила по металлическому кузову машины.

Павел по инерции, а скорее инстинктивно, высунулся в образовавшийся проем, затем снова нырнул вниз, обхватил руками безмерно тяжелое тело Крылова и попытался поднять его до уровня двери. Обмякшее туловище оперуполномоченного медленно поползло вверх, на секунду задержалось, зафиксировалось в определенном положении, видно зацепившись одеждой за какой-то острый выступ, безжизненно повисло на нем. Пользуясь этим обстоятельством, Павел поднырнул под него спиной, что есть мочи уперся ногами, всем своим существом. Казалось, сухожилия, мышцы, суставы, позвоночник не выдержат неимоверной тяжести. Но он сдюжил, и Крылов, словно на гидравлическом подъемнике, начал медленно подниматься вверх. И когда центр его тяжести перевалил через линию борта, он медленно, словно куль с мукой, плюхнулся через край машины. Павел с облегчением вздохнул, вытер со лба холодный липкий пот. Медлить было нельзя ни секунды, путь к спасению был один. Майор рванул вверх свое обессилевшее, задыхающееся тело и вслед за Крыловым упал на холодную, скованную морозом каменистую, неприветливую кавказскую землю. Его ослепила, оглушила, стиснула мощная сила взрыва. Последнее, что он увидел — красновато-сизый столб огня, принявший в свои испепеляющие объятия кузов автомобиля, в котором мгновенье назад он находился.

 

2. ТЕЛЕШОУ

 

Было время обеда, когда Алешка Пирогов вернулся из школы. Он швырнул портфель в угол небольшой комнатушки, где обитал совместно с сестрой Веркой, студенткой-первокурсницей местного университета имени Герцена. Забыв зайти в ванную, сразу направился на кухню, достал из холодильника кастрюлю с борщом и поставил разогревать на плиту. Затем отрезал здоровенный ломоть черного, слегка зачерствевшего хлеба, намазал терновым вареньем и за обе щеки принялся уплетать вкусную кисловато-сладкую краюху.

Он любил бывать на кухне, где чувствовался какой-то особенный, не передаваемый словами уют. В крохотной, размером два на два каморке, отгороженной посредине двухкомнатной угловой панельной «хрущевки», все было близко и знакомо. В самом углу почетное место занимал обшарпанный пластиковый стол. У стены чадила зачуханная, не поддающаяся уже никаким косметическим операциям газовая плита «Россиянка», рядом с которой была пристроена самодельная мойка. Немым, а когда ее открывали — скрипучим укором напоминала о себе скособочившаяся дверца висевшего над мойкой шкафа-сушилки.

Пол кухни был застелен окрашенной в ярко-рыжий цвет древесноволокнистой плитой, кое-где вспучившейся от пролитой на нее влаги. При ходьбе она мягко пружинила, словно мембрана ножного насоса, и как бы нехотя выдавала из себя шипящее: «Привет!»

Устаревшей марки холодильник «ЗиЛ» с горбатой дверцей, снабженной хромированной ручкой-замком, запиравшимся на ключ и намертво захлопывающимся, словно ловушка, вполне мог служить несгораемым шкафом или сейфом, поскольку продукты хранились в нем весьма редко. Только с получки в его морозно-студеное, дрыгающееся от работы компрессора нутро помещалась ливерная колбаса, молоко, рыба и любимое лакомство отца — маринованные баклажаны. В остальные же дни он был пуст.

Не вставая с табуретки, Алешка без особого труда дотянулся до плиты, выключил газ, поставил на стол кастрюлю. Затем достал из шкафчика деревянную хохломскую ложку с намалеванными хвостатыми жар-птицами и прямо из всей посуды принялся хлебать вчерашнее варево, которое на скорую руку успела приготовить вечно занятая и постоянно спешащая куда-то по делам службы мать.

 — Хоть бы мяса положила, а то одна свекла да картошка. Скорее бы отец из командировки вернулся, посытнее жизнь пойдет. Верка вон стипуху получает, а тут дадут два пятачка, чтоб заморил я червячка, — и будь здоров, ни в чем себе не отказывай! На эти деньги только на автобусе до школы и обратно проехать можно, — беззлобно ворчал он, завершая нехитрую трапезу.

Лешка кривил душой — на автобусе он давно уже не ездил. Стадион «Локомотив», где он в последнее время ошивался вместо школы, находился рядом с домом. Успехами в учебе Пирогов не отличался никогда. Перебивался с двойки на твердую тройку, а с тех пор как уехал отец, и вовсе съехал на «пару гнедых». Впрочем, если быть объективным, причина плохой учебы парня больше крылась не в отсутствии у него способностей, а совсем в другом — в его непростых взаимоотношениях с учителями и одноклассниками. Пирогов-младший не терпел несправедливости и фальши, тогда как первые не только недооценивали его способностей, но и вечно «капали» родителям. Вторые насмехались и в свою очередь доносили на него учителям.

Поведение педагогов и одноклассников Лешка считал тяжким грехом. И будь времена Печорина и Грушницкого — он всех бы без исключения своих обидчиков, ябед и острословов вызвал на дуэль. А что можно сделать сейчас, когда двадцатый век к концу клонится? Не драться же со всем классом? Поэтому он не очень-то торопился в обшарпанное здание «храма прочных знаний» с выцветшим лозунгом «Учиться, учиться и учиться» на фасаде. Жизнь на стадионе намного интересней. Ворота настежь, взрослых никого, компания клевая! Вначале гоняли мяч, затем резались в «очко», конечно же, на деньги. Кто постарше, дегустировал пиво и «бормотуху», не говоря уж о сигаретах. Затем компания таких же, как и он, обалдуев шла болтаться в поисках приключений по захолустным улицам рабочей окраины со странным названием «Белый барак».

К нагоняям за школу Лешка адаптировался, словно эскимосы к лютому морозу — главное, чтобы шкура была потолще. А она у него — будь здоров! Ничем не прошибешь — ни уговорами, ни ремнем. Во время неприятных разговоров с отцом или шумных разборок с матерью, он четко усвоил золотое правило и строго его придерживался: главное, ни в чем не перечить, побольше молчать и обещать исправиться. Про себя же любил повторять привязавшиеся невесть откуда поговорки «Ученого учить — только портить» и «Век живи, век учись, а дураком помрешь». Ни к шибко ученым, а тем более к дуракам Лешка явно не относился.

Еще он знал главное — родители его любили, и как бы он ни провинился, какие бы оценки ни принес в дневнике, как бы ни жаловались учителя на его выкрутасы, драть сына как сидорову козу отец не станет. В худшем случае отвесит подзатыльник, разразится незлобной, раздраженной руганью, осыплет, словно хлопьями морозного снега, словами-укорами:

 — Когда же ты за ум возьмешься, дубина ты стоеросовая! Ведь тебе уже второй десяток пошел! Чего тебе не хватает, оболтус ты этакий! Я в твои годы…

Что делал отец в его годы, Алешка до сих пор не знает, так как после этой магической фразы в воспитательном процессе наступала очередь матери:

 — Лодырь! Всю кровь из нас высосал! — затем, резко меняя тон, переходила к уговорам: — Что же ты, сынок! Ведь мы с отцом для тебя стараемся, чтобы ты человеком стал! А ты опять… Учись!

На глазах матери появлялись слезы обиды и горечи. Лешка терпеть не мог, когда мать плакала. Уж лучше бы ругала!

 — Ну что ты, мам. Я больше не буду! — произносил он традиционную дежурную фразу и тут же забывал о своем обещании.

После очередного нагоняя Лешка замыкался в себе, обижался на родителей, но в глубине души понимал их правоту. Поэтому сам себе давал обещание исправиться, но выполнять его отнюдь не стремился. Лень и бесхарактерность прочно и надолго засели в его долговязом, неуклюжем, словно у гадкого утенка, по-детски не оперившемся, не окрепшем теле. К тому же он так запустил основные предметы, что никакой репетитор не смог бы подтянуть до среднего уровня его знания. Наставить же на путь истинный и внести в его непутевую, хотя и неглупую голову систему учений могло разве что чудо. Лишь отдельные разрозненные искорки знаний, словно редкие звезды на начинающем смеркаться небосклоне, вспыхивали как бы сами по себе, отдельно от ее владельца, ученика шестого класса средней общеобразовательной школы номер 123 города Рынска Алексея Пирогова.

* * *

Родителей он по-своему любил и уважал. Особенно мать. Он сердцем чуял, что для нее он в любом случае, при самых невероятных обстоятельствах, при любой беде останется самым лучшим и дорогим человеком.

Юлия Михайловна трудилась библиотекарем в старейшей в городе детской библиотеке. Каждое утро она приходила на рабочее место, садилась за расшатанный с дореволюционным стажем рабочий стол, встречала ребятишек, выдавала и принимала тонюсенькие, в мягких обложках, зачитанные, заляпанные вареньем и масляными пятнами книжицы — «лапшу», как между собой звали этот хлам библиотекари. Затем занималась подготовкой литературы к тематической выставке «“Приключения Буратино” — лучшая детская книга современности». А после обеда ей предстояла пренеприятная процедура под названием «хождение по мукам». Суть ее заключалась в том, что библиотекари, выписав из формуляров фамилии и адреса, шли посещать на дому нерадивых читателей, месяцами не появлявшихся в библиотеке и «заигравших» книгу — не только источник знаний, но и составную частицу библиотечного фонда строгой отчетности.

Волей-неволей приходилось знакомиться с родителями проштрафившихся читателей. В основном это были люди мало приятные, от общения с которыми душевного комфорта Юлия Михайловна не испытывала. Большинство из них работало на местном вагоностроительном заводе, производстве тяжелом, грязном и плохо оплачиваемом. Свой досуг они посвящали игре в карты, шашки, домино, дегустации самогона и самодельной «червивки». И лишь некоторые из них снисходили до чтения книг, в большинстве своем садово-огородного и эротического содержания. Очевидно, что родителей и их гениальных отпрысков проблемы расширения НАТО на восток, а тем более детской библиотеки волновали постольку-поскольку. Во всяком случае вести образ жизни книгочеев и платить за утраченную литературу штраф в десятикратном размере никто не торопился.

 — Пущай у государства об вас башка болить, а мой Стяпан и без всяких библиотеков проживет. Нечего ему всякой наукой мозги сушить! — примерно такой или весьма схожий по содержанию монолог можно было услышать из смердящих сивушным перегаром уст старшего поколения махровых книжных задолжников.

В конце рабочего дня сил оставалось лишь для того, чтобы дойти до дома и в изнеможении повалиться на диван. Отдохнув, Юлия Михайловна принималась разбирать воз накопившихся за день домашних дел.

* * *

Пирогов-старший служил в Западном районном отделе внутренних дел города Рынска в должности заместителя начальника РОВД по кадрам и воспитательной работе, а попросту говоря, замполитом. Павел Степанович уже третий год перехаживал майором и как манны небесной ждал присвоения очередного звания. Как-то к случаю, будучи по делам у своего шефа «по вертикали», он имел неосторожность напомнить о себе и глубоко пожалел об этом.

 — Можешь вполне получить подполковника, если будешь себя правильно вести! — то ли в шутку, то ли всерьез обещало областное начальство в лице заместителя начальника УВД полковника Константина Ильича Сапогова. — А пока что особого рвения в службе ты не проявляешь. Инициативки побольше, побольше инициативки! Да и показатели у вас не ахти… Число наказанных сотрудников не уменьшается? Не уменьшается. Это — раз. Художественная самодеятельность хромает? Хромает. Это — два-с. Ну и все остальное там, прочее. Это — три-с. А ты говоришь, купаться! Ха! Ха! Ха! — весело пошутил Константин Ильич.

 — Получается как в анекдоте про психов, товарищ полковник! — не принял шутливого тона Пирогов.

 — Не понял?

 — Чего ж не понять — дело ясное, что дело темное! Тем тоже в бассейн воды налить обещали, когда они с вышки прыгали.

 — Опять не понял, — уже с раздражением в голосе повторил Сапогов.

 — При том условии, конечно, если они себя хорошо вести будут, — вновь не замечая реплики начальства, продолжил Павел. — Но до сих пор не налили. Вот и мы у себя в райотделе пока тоже насухую прыгаем. До той поры, как подполковника получишь — разобьешься или, что еще хуже, на голову покалечишься!

 — Что ты этим хочешь сказать? Мы что тут наверху, врачи что ли, психиатры? Какие-то аллегории вечно у тебя, сравнения дурацкие, тоже мне, Миклухо-Маклай! Тебе бы только басни писать да байки рассказывать, а надо работать, работать и работать! — завелся полковник. — И потом, чего ты сам за себя просить приперся? Нескромно это, понимаешь ли! Пусть за тебя другие слово замолвят, пусть за тебя дела твои трудовые говорят, пусть сослуживцы, так сказать, ходатайствуют…

Павел Степанович понял, что попал «не в струю».

 — Прошу прощения. Я слишком пошутил небрежно, — по-онегински произнес он. — Разрешите идти?

 — То-то же! Каждый сверчок  знай свой шесток! — нравоучительно изрек Сапогов. — Идите!

Должность замполита, по «ментовским» меркам, — самая что ни на есть сволочная и неблагодарная. Майор каждый раз испытывал это на собственной шкуре, оказываясь как бы между двух огней. С одной стороны, сидишь как кость в горле у начальника райотдела милиции, ограничивая его ретивое самодурство, не позволяя в порыве единоначалия бездумно и бездушно, как на лесоповале, крушить людские судьбы. А с другой, выступаешь как строгий руководитель, блюститель порядка, сортирующий и оценивающий подчиненных по поведению, отношению к службе и всему такому прочему. А кому это может понравиться? Самому — и то неприятно вмешиваться в чужую судьбу, чего уж говорить про тех, кого это касается. Но по долгу службы приходится …

Павел прекрасно понимал, что если не он, то кто же выступит защитником интересов людей в погонах, ведь больше милиционеру за справедливостью и помощью идти не к кому. Замполит для них и начальник, и профсоюз, и чуть ли не отец родной. И чтобы не потерять авторитет, надо быть одновременно требовательным компетентным командиром, либеральным сослуживцем, демократичным товарищем и при любых обстоятельствах, оставаться справедливым человеком. Да и чувство юмора — вещь весьма немаловажная в милицейских вопросах. В общем, в одном лице — ты и жнец, и швец, и на дуде игрец.

Павел Степанович, бесспорно, обладал даром работы с людьми. Он хорошо знал их характеры, манеру поведения, чувствовал настроение. В бесконечной навалке дел ухитрялся найти время, чтобы побеседовать с каждым по душам, вникнуть в накопившиеся по службе проблемы, поинтересоваться домашними делами. Решения принимал не торопясь, взвешенно, со всех сторон обмозговав и взвесив суть дела.

Так же ровно, не выслуживаясь, не щелкая каблуками, без подобострастия и угодливости вел себя перед начальством. Старался не «пылить» по пустякам, но, когда было нужно, твердо отстаивал собственные убеждения, не опасаясь высказать свое мнение, даже если оно и шло вразрез с высочайшими мыслями, чаяниями и указаниями.

Но обо всех этих тонкостях в служебных делах отца Лешка даже не догадывался. О своих служебных проблемах Пирогов-старший никогда в семье не рассказывал.

На работу Пирогов уходил рано, когда все домашние спали, а приходил поздно, когда те уже досматривали четвертые сны. Поэтому с отцом Лешка общался нечасто, лишь в редкие выходные. В воспитании сына он принимал весьма скромное участие, в основном давал ценные указания по телефону:

 — Ты не забыл сделать уроки? Покушал? Какие проблемы? Зайди к матери, она поможет. Опять родительское собрание? Значит, нам с матерью краснеть! — таков был обычный набор отцовских наставлений.

Когда они вместе гуляли, ходили в кино, выезжали на рыбалку — этот день запоминался Лешке надолго, словно праздник. А праздники, как известно, бывают нечасто.

Однажды отец взял его на учебные стрельбы в милицейский тир, что располагался на старейшем в городе стадионе «Динамо». Все здесь выглядело необычно и таинственно. Длинная, узкая, плохо освещенная полуподвальная галерея с нависшим сводчатым бетонным потолком и такими же бетонными пуленепробиваемыми стенами напоминала огромный склеп. Причудливые изваяния мишеней с квадратными силуэтами головастых людей-призраков, маячивших вдали, еще более подчеркивали это сходство. Как и деревянные подставки для оружия, сколоченные в виде усеченных пирамид и напоминающие надгробия. Усугубляли и без того траурную обстановку засаленные черные шторы, предназначенные для задержания разлетающихся при выстрелах гильз и развевающиеся между подставками наподобие первомайских транспарантов. Пахло плесенью, терпким специфическим запахом селитры и пороховых газов.

Оглушающе, хлестко звучали выстрелы, похожие на разрывы новогодних хлопушек. Гулко, как из бочки, доносились команды, по которым милиционеры, будто оловянные солдатики на игрушечном поле, двигались, снаряжали оружие, вели огонь, перемещались от места стрельбы до мишеней и обратно. Когда отец вложил в маленькую ладошку пацана настоящее боевое оружие — отливающий синевой вороненый пистолет Макарова, тот был неописуемо счастлив. От растерянности и волнения он не знал, что делать, но рядом был отец, который спокойным голосом подбодрил:

 — Не волнуйся, все будет нормально. Слушай внимательно команды и выполняй их.

 — На огневой рубеж шагом марш! Заряжай! — скомандовал руководящий стрельбами, плотный коренастый усатый майор.

Это был товарищ Пирогова, заместитель начальника РОВД по службе Григорий Делегатский по кличке Деготь, данной ему за чрезмерную страсть к курению. Вместе с отцом Лешка шагнул на линию ведения огня.

 — Майор Пирогов к стрельбе готов! — доложил отец, после того как зарядил пистолет и передернул затворную раму.

 — Огонь!

После этой команды шестерка стрелков, находящаяся на позиции, стала неторопливо целиться. От неожиданно раздавшегося рядом громового раската выстрела Лешка вздрогнул, заволновался, заторопился тоже нажимать на спусковой крючок. Но поддерживающий сзади его тонкую, неокрепшую ручонку отец понял его движение и остановил, успокоил:

 — Не торопись, сынок. Целься, как я тебя учил. На спусковой крючок нажимай плавно, не рви, иначе промахнешься!

Пистолет свинцовой тяжестью оттягивал вниз руку, ходил ходуном. Мушка и целик не совпадали, а прищуренный глаз слезился от напряжения. Как Лешка ни старался, он не мог точно прицелиться, конец ствола описывал круги и никак не хотел поймать центр мишени. Сухим щелчком раскатисто прозвучал неожиданный выстрел.

 — Молодец! Так и продолжай, — отец принял из его рук оружие, чтобы дать отдых уставшей руке ребенка.

Второй и последующие выстрелы были более удачными. Лешка стрелял уже как бы со знанием дела, расчетливо, осознанно, не торопясь, тщательно прицелившись, словно заправский стрелок широко расставив ноги и развернувшись боком в сторону мишеней. Шустрые, верткие гильзы после выстрелов как ошалелые выскакивали из патронника, мягко ударялись в кулисы штор слева и справа от него, гасили скорость и в изнеможении, обессиленные, сползали по фланелевой ткани на пол, не попадая в лицо рядом стоящему стрелку. И Лешка по достоинству оценил это нехитрое приспособление, ранее казавшееся ему совершенно бесполезным атрибутом.

Завершив стрельбу, милиционеры не уходили, а оставались на своих местах, терпеливо ждали, пока выпустят пули последние стрелки. Конечно же, такими аутсайдерами оказались Пирогов с сыном. Затем руководитель стрельб осмотрел оружие у каждого стрелявшего, и все дружно направились к мишеням. Результаты были не ахти какие: два промаха, четыре попадания «в шестерку», три «восьмерки» и лишь одна пуля угодила точно в середину груди «квадратного человека».

 — Эх ты, мазила Бабашкин, — дружелюбно подтрунивал над сыном Павел. — Целых две пули в «молоко» угнал! До Ворошиловского стрелка еще далековато…

 — Это дело наживное, — серьезно, без тени улыбки заметил Делегатский. — Потренируется малость — будет стрелять классно!

И, обращаясь к Лешке, приказал:

 — Доложите результаты стрельб!

Лешка выпрямился и скороговоркой, как другие, отчеканил:

 — Стрелок Пирогов поразил мишень восемью выстрелами с результатом 58 очков!

 — Молодец, так держать! — похвалил руководитель стрельб.

В мишени, по которой стреляли отец с сыном, остались аккуратные маленькие дырочки-пробоины, будто проткнутые остро заточенным твердым карандашом. Эти ранки в груди и голове человека-мишени легко лечились. Роль лекаря успешно выполнял долговязый, рыжий сержант, помощник руководителя стрельб. Аккуратно нарезанными зелеными маленькими картонными заплатками он ловко заклеивал прорехи в его бездушной, бескровной, бумажно-фанерной плоти, которая вновь была готова принять в себя очередную порцию свинцово-стальной начинки. И Лешке было невдомек, что дырки от пуль на теле живого человека устранить-заштопать не так легко и просто, как на мишени, что за каждым метким выстрелом стоит увечье или смерть!

 — Папа, а что это ты про какое-то молоко говорил? — поинтересовался он за ужином. — Вам что, в милиции за вредность молоко дают?

 — Нет, сынок, не дают. Молоко — это когда… это когда смерть проходит мимо, — в задумчивости произнес отец.

Лешка ничего не понял, но переспрашивать не решился.

* * *

Пирогов-младший из современной музыки обожал тяжелый рок. Он с наслаждением слушал отрывистые, бухающие, визжащие, лающие, сводящие с ума композиции рок-групп, был ценителем жанра и с полным презрением относился к обычной эстрадной музыке, так называемой «попсе». В этой сплошной какофонии звуков он находил для себя какую-то изюминку, высокое искусство, творчество. В то время как родители, да и некоторые его сверстники, считали рок музыкой плебеев, всячески подчеркивали ее никчемность и видели в громовени «ударных» и «духовых» лишь отзвуки природных катаклизмов. Иногда, когда дома никого не было и никто не мешал, Лешка позволял себе «оторваться по полной программе» и включал проигрыватель или телевизор на полную катушку. Музыка свирепствовала, низкие тона звуков бухали, будто неподалеку в неподатливый грунт копром усиленно вколачивали сваи. Они с содроганием входили в резонанс с частотой сокращения сердечной мышцы, заставляя ее биться медленней, почти остановиться. От этого парень испытывал непередаваемое чувство наслаждения и блаженства. Соседи, терпение которых быстро иссякало, частенько звонили в дверь или по телефону, стучали чем-либо металлическим по трубам отопления, будоража всю пятиэтажку и как бы аккомпанируя исполнителям. В конце концов меломан внимал их мольбам и несколько уменьшал громкость.

Отца не было уже три недели. В семье стало как-то неуютно, серо, пустынно, в отношениях с матерью и сестрой чувствовалось нарастающее день ото дня напряжение. Странно, ведь и раньше он не столь часто бывал дома, все больше на службе пропадал, но как-то непередаваемо ощущалось его присутствие и участие во всех семейных делах. Такие же чувства, наверное, испытывали сестра и мать.

Лешка переживал за отца: «Как он там на чужбине?» Но вслух своих ощущений не высказывал, чувствами не делился. «Что я, девчонка что ли?!»

Иногда украдкой доставал с книжной полки малый атлас мира, находил нужную страницу и подолгу с интересом рассматривал карту Кавказа. Вчитывался в названия населенных пунктов с непонятными, гортанными названиями и, как ни силился, не мог запомнить хотя бы пяток из них. Ему нравились изображенные коричневыми оттенками горы, напоминающие по очертаниям изорванную по краям овчину. Сколько красоты таилось в них, сколько романтики, добра и света.

 — Лучше гор могут быть только горы, на которых никто не бывал, на которых еще не бывал! — замурлыкал Алешка. — Как правильно подметил поэт, как здорово звучит!

До того момента, пока отец не объявил домашним о своей миротворческой командировке на Кавказ, ни о Северной Осетии, ни об Ингушетии он слыхом не слыхал…

По мнению пацана, основанному на собственном опыте и старой русской поговорке «Двое дерутся — третий не встревай», нечего нашим милиционерам-миротворцам из средней полосы на Кавказе делать. Сами между собой быстрее бы разобрались. Однажды он встрял между одноклассниками, выяснявшими отношения на перемене. Те перестали драться между собой и вдвоем здорово накостыляли носителю мирных инициатив. Мнение так и осталось мнением. Это только так говорится, что устами младенца глаголет истина, да кто из сильных мира сего к нему прислушиваться будет…

Когда наступало время новостей, в семье, не сговариваясь, бросали все дела, какими бы срочными они ни казались, и усаживались перед телевизором. Об Осетино-Ингушском конфликте сообщали скупо. Цензура работала по старинке весьма эффективно, безжалостно препарируя репортажи, удаляя из них все самое ценное, реальное, правдивое. События преподносились легковесно, в урезанном, пресновато-подслащенном виде, не раскрывающем сути и причин происходящей братоубийственной трагедии. Вначале шли бодрые, полные экспрессии и артистизма слова диктора, словно речь шла вовсе не о войне, а о вручении премии «Оскар» или развлекательном телевизионном шоу. Затем за дело принимались приглашенные в качестве экспертов политики, историки и различного рода фигуры, входящие в так называемую золотую элиту общества. Лишь краем глаза Лешка всматривался в их холеные равнодушные физиономии, лениво продавливающие сквозь сито словоблудия фразы-пустышки. После них шли лидеры враждующих сторон с перекошенными от ненависти лицами, публично выясняющие перед телезрителями отношения. И лишь затем ненадолго мелькали кадры разрушенных взрывами, обгоревших руин когда-то добротных домов, скорбные лица беженцев, ставших заложниками междоусобицы.

Иногда показывали миротворцев — милиционеров и военных, спешащих на задание и оседлавших, будто грачи березу, холодную сталь бронетранспортера. На контрольно-пропускных пунктах люди в камуфляжной форме тщательно осматривали автомобили, исследовали содержимое грузов, скарба неизвестно куда и откуда бредущих бездомных людей. Лешка до боли в глазах всматривался в мерцающий экран телевизора — вдруг ненароком на секунду-другую промелькнет родное лицо. Ведь где-то здесь, в самом эпицентре «взрыва», среди этих людей находился его отец, командир семнадцати рынских милиционеров, направленных силой приказа усмирять разодравшихся кавказцев.

* * *

Алешка взглянул на часы — было без нескольких минут три, пора смотреть программу новостей. Он выключил проигрыватель, врубил телевизор, нашел нужный канал и удобно устроился на диване, подложив под голову вышитую сестрой красными квадратными узорами подушку — думочку.

Он краем уха слушал комментарии, в полглаза следил за происходящим на экране. Показывали сцену падения «Боинга-747» в одной из стран Ближнего Востока. Лешка давно уже адаптировался к человеческому горю, равнодушно воспринимал часто показываемые по телеку катастрофы, землетрясения, пожары, убийства с многочисленными человеческими жертвами. «Ящик» приучил его к какому — то необъяснимому состоянию спокойствия, бессердечия и заторможенности, хотя дело и касалось людской трагедии, страданий таких же, как и он, братьев по разуму. Он не раз слышал о том, что чужого горя не бывает, но часто слышал и другое: «Это твои проблемы». Равнодушие подростка не было болезнью, садизмом или прочим недугом. В данном случае просто срабатывала защитная реакция организма на лавину угнетающих психику сюжетов, заполнивших до отказа все телевизионные программы.

Но вот начались вести с Кавказа, и он сосредоточился, стал внимательным и серьезным. Шел обычный расклад передачи. Внезапно, на какую-то долю секунды, крупным планом показали забрызганное глинисто-желтоватой землей лицо человека. Как ему показалось, оно было безжизненно-бледным, даже серым, черты были плохо узнаваемы, скованы гримасой мучения и страха. Но Лешка узнал его сразу, вне всякого сомненья, это был его отец, майор Пирогов!

— Папка!

Лешка вскочил с дивана, подбежал к телевизору и во все глаза уставился в экран. Но камера уже «отъехала», и парнишка увидел на экране лежащий на боку развороченный остов автомобиля, шофера в камуфляжной форме, мертво застывшего за баранкой. На дороге посредине горного ущелья, обросшего по склонам густым сероватым, покрытым снегом подлеском, раскинув руки, навзничь лежал человек. В одной руке он держал орудие убийства  автомат, а другая, повернутая ладонью вверх, как бы просила о милосердии и сострадании. Лица его было не разобрать. Поодаль с неторопливой деловитостью и сноровкой копошились какие-то люди, измеряющие, описывающие, рассматривающие и фиксирующие место происшествия на видео- и фотопленку. Это работала оперативно-следственная группа.

Симпатичная чернявенькая нарядно одетая в эксклюзивный костюм от Юдашкина дикторша, заливаясь веселым, приветливым, импортного пошиба голоском, не признающим букву «р», верещала, будто радуясь весьма удачному информационному поводу. Лешка ловил каждое ее слово.

 — А… сегодня около полудня на догоге между Владикавказом и поселком Тагское Пгигогодного гайона Севегной Осетии, пгоходящей по гогному ущелью, неизвестными лицами был обстгелян из гганатомета милицейский автомобиль. Имеются человеческие жегтвы. Вот что гассказывает с места события наш коггеспондент Ефим Шульнович, аккгедитованный в зоне Осетино-Ингушского конфликта.

 — А…Ефим! Пгостите, нет связи! Ефим!

 — Нелли!

 — Слушаем вас!

 — Мы находимся в горном ущелье, примерно посредине дороги, ведущей в поселок Тарское, километрах в десяти от Владикавказа. Что здесь произошло, вы, уважаемые телезрители, видите. Всмотритесь внимательно, какая трагедия, какая катастрофа! — будто радуясь случившемуся, вещал тележурналист.  — Как нам сообщили из штаба ограниченной группы войск МВД России, принимающей участие в наведении общественного порядка в зоне Осетино-Ингушского конфликта, в автомобиле находилась группа старших офицеров, выехавших на оперативное задание. Но, как видите, неизвестные лица устроили засаду на самом повороте дороги. Они расположились в лесном массиве, вплотную примыкающем к трассе, и оттуда нанесли свой коварный удар, который, как видите, достиг цели! Судя по пробоинам в кузове машины, помимо гранатомета в дело было пущено автоматическое оружие, скорее всего, автоматы Калашникова. Но эту версию еще должна подтвердить экспертиза. Двое милиционеров погибли, остальные получили ранения различной степени тяжести. Нападавшие с места происшествия скрылись, ведется их интенсивный поиск с участием вертолетов. По непонятным причинам автомобиль передвигался без прикрытия бронетехники, как принято по инструкции. На месте работает оперативно-следственная группа, в которую входят представители МВД, прокуратуры республики, которая и даст в полной мере оценку случившемуся.  Нелли!

 — Спасибо, Ефим. А…более подгобно о пгоисшедшем инциденте вы узнаете в наших очегедных выпусках новостей, — с явным удовольствием пообещала диктор.

 

3. В ДОРОГУ!

 

Выпуск новостей давно окончился, а Лешка все стоял перед телевизором обалдевший, удрученный. Он не знал, что делать дальше. Из состояния оцепенения его вывел резкий звонок в дверь. От неожиданности он вздрогнул, понял, что пришла из университета сестра, и пошел открывать.

Верка чувствовала неутолимый голод. Весь день было не до еды: сначала отсидела три пары, а затем еще зачет по гражданскому праву сдать пыталась. Где там, у чумового доцента Тартинцева с первого раза разве сдашь? Только два часа с гаком потеряла напрасно.

На брата, его побледневшее, осунувшееся лицо она даже не взглянула. А если бы и заметила что-то необычное, то приняла как должное. Мало ли какие заморочки могут быть у пацана его возраста, небось, опять со школой нелады или подрался с кем.

 — Верка, папку нашего убили, — дрожащим глухим голосом произнес Лешка.

Сестра застыла, как вкопанная.

 — Ты чего мелешь, дурачок! Типун тебе на язык!

Но, взглянув на брата, его округленные, испуганные глаза, на которые навернулись крупные бусинки слез, сразу осеклась, поверила, что случилась беда. Брат стоял перед ней нескладный, скорбный, чем-то напоминающий подростков военного времени. Так же, как и они, не по годам взрослый, серьезный, с ярко выраженными заостренными скулами на лице. В его осанке внезапно проступила сутулость, даже сгорбленность, а движения были неторопливыми и размеренными. Неожиданно для себя она поняла, что Алешка уже давно взрослый парень, не малыш вовсе, как привыкли считать в семье, что он по-своему неплохо разбирается в жизни, что он ничего не напутал, а тем более не шутит.

 — Так, давай все поподробнее и по порядку. Рассказывай, откуда знаешь?!

 — По телеку, сам видел.

 — Что видел?

 — Папку, убили его!

И Лешка, не в силах более сдержаться, заплакал навзрыд горячо, безутешно, вздрагивая всем телом. Он размазывал рукавом тоненькие соленые ручейки слез, пытаясь, словно щитом, отгородиться им от сестры, от всего окружающего мира. Но обжигающие щеки слезы текли и текли из его карих глаз, не подчиняясь сдерживающим усилиям. Верка не помнила, чтобы брат еще когда-нибудь так плакал, долго, обильно смачивая соленой влагой тонкую, почти прозрачную ткань рубахи. Это были не знакомые с детства слезы обиды, каприза, раздражения или ревности. Это были горестные слезы, слезы глубокой скорби и невосполнимой человеческой утраты. Так навзрыд плакали женщины во время войны, получив похоронку на сына или мужа. Не стыдясь своих слез, плакали бойцы, опуская боевых друзей в братские безымянные могилы. И она поняла: брат говорит правду.

* * *

Матери на месте не оказалось.

 — Ушла к читателям, — кратко пояснила заведующая библиотекой Альбина Казимировна, молодящаяся, «вся из себя» интеллигентка. — Обязательно, обязательно сообщу, чтобы позвонила домой. Как только появится — немедленно! — посулила начальница Верке и тут же забыла о своем обещании.

Юлия Михайловна пришла только к вечеру, изрядно намаявшись в путешествии по району.

 — Может, ты что-то перепутал, Алеша? — как бы с надеждой спросила она сына.

Но в глубине души понимала, что чудес на свете не бывает и тот ничего не перепутал. Пирогова в изнеможении опустилась на табурет, с трудом сдерживая подступившие к глазам слезы и прилагая все усилия, чтобы не расплакаться. Сделать это перед детьми было бы недопустимым малодушием. И она овладела собой, прислушиваясь к внутреннему голосу, который был солидарен с ней. «Спокойно, спокойно, — рассудительно твердил он. — Мать во всех жизненных ситуациях просто обязана держаться стойко. Перво-наперво стоит успокоить детей, подбодрить, а не заставлять своими слезами еще более волноваться и переживать. Надо всегда надеяться на лучшее…»

Надеяться, ожидать лучшего — этот принцип, который был ее жизненным кредо, заставил собрать волю в кулак, перебороть себя. Она встала и направилась к телефону, набрала номер Григория Делегатского. В трубке раздались протяжные, заунывные, перемежающиеся с тишиной гудки. По всей видимости, никого не было дома. Звонить начальнику районного отдела милиции не было никакого смысла, он сам ничего не знал, а их не сложившиеся взаимоотношения с мужем не позволяли спрашивать его совета. Больше посоветоваться было не с кем, разве что со стариками, все легче будет на душе? Но ни родители Павла, ни ее собственные о злополучной командировке ничего не знали, и преждевременно беспокоить их она не стала.

Тогда она набрала телефон дежурной части УВД, но и там о происшествии ровным счетом ничего не ведали. Дежурный слыхом не слыхал, что на Северном Кавказе в зоне боевых действий находится отряд милиционеров.

 — Тут в своей области забот полон рот! Приходите завтра, — как показалось Юлии Михайловне, равнодушно посоветовал он. — Из начальства никого нет, а я не в курсе. Может, к утру что-либо прояснится.

Очередной выпуск новостей начался в шесть часов вечера. Но сюжет о чрезвычайном происшествии не повторился. Не было его и в сообщениях других каналов. До глубокой ночи сидела семья у телевизора, не пропустив ни единого выпуска новостей ни на одном из пяти показывающих в городе Рынске телевизионных каналов.

Вещание закончилось, но Юлия Михайловна до самого утра не сомкнула глаз, обдумывала ситуацию, обращалась к Богу, самому надежному советчику и покровителю в подобных земных делах. «Хоть бы все было не так! Хоть бы не так! Хоть бы Алеша перепутал! Хоть бы обознался, ведь сколько случаев бывало! Может, кого другого показывали, ведь есть же люди, как две капли воды похожие, а эти военные, милиционеры, одеты в одинаковую пятнистую «камуфляжку» — все на одно лицо. Близнецы-братья, да и только! Все-таки Павел политработник, а не оперативник, у него кабинетная работа, и он не станет разъезжать на машинах по горам», — успокаивала она сама себя и сама себе не очень-то верила. Разве усидит командир в укрытии, когда его бойцы идут в бой? Нет, ее Павел не таков… Он прятаться не станет!

Хуже нет неопределенности. Ждать да догонять — как права народная мудрость! Видимо, не ей одной пришлось испытать на себе всю горечь и тяжесть этих небольших, но емких по содержанию слов. Ждать! Казалось, целая вечность прошла, пока забрезжил рассвет. Ей он показался угрюмым, серым, неприветливым и зловещим. А как раньше она любила встречать его! Проснувшись, когда все еще спали, в ночной рубашке выходила на балкон. Скованный тишиной, утренней свежестью, прохладой, город молча встречал ее пробуждение. С верхотуры седьмого этажа, облокотившись о перила, чтобы лучше ощущать полет, она устремляла свой взор ввысь, в утреннее бледнолицее небо, встречая и провожая за горизонт неспешно плывущие причудливые облака, из-за которых приветливо подмигивало набирающее силу светило. Насладившись этой красотой, приступала к своим обыденным повседневным утренним делам: готовила завтрак мужу и провожала детей на учебу.

Она встала, укрыла сбросившего на пол одеяло пацана. «Вращалкин ты мой, вечно спит раздетым», — с теплотой подумала о сыне.

В восемь часов утра Юлия Михайловна уже находилась у главного входа в здание Управления внутренних дел, что на Варваринской площади. Особняк был старинным, добротным, в своеобразном архитектурном стиле. Когда-то он принадлежал церкви, в его многочисленных кельях до революции 17-го года обитали монахи, затем их сменили чекисты. Потом тех и других, видимо навсегда, потеснили милиционеры.

Генерала Смычкина, руководившего Управлением внутренних дел области, она встретила на пороге, объясняя ситуацию, вместе с ним вошла в огромный холл с мраморными ступенями, ведущими наверх к ажурной чугунной лестнице, настоящему произведению искусства начала двадцатого века. Постовой милиционер, заметив генерала, вскочил, растерянно приложил руку к виску. Он явно прозевал приход высокого начальства.

 — Докладывает сержант Сидельников! Товарищ генерал, за время моего дежурства ничего не случилось! Существенных происшествий не допущено!

Дежурный офицер с погонами подполковника, с красной папкой в руках, украшенной витиеватой тисненой надписью «Для доклада», громко цокая подкованными каблуками хромовых сапог, торопливо спускался по литым ступеням лестницы навстречу генералу. Вытянувшись, замер рядом с Юлией Михайловной. Она тоже невольно подчинилась строго заведенному порядку, опустила руки вдоль туловища.

Короткий доклад милиционера показался ей целой вечностью. Когда он закончился, женщина вновь попыталась обратить на себя внимание:

 — Простите, товарищ генерал, я к вам по важному делу.

 — Ах, да, — будто только сейчас заметил он раннюю посетительницу. — Сидельников! — приказал генерал постовому. — Проводите… как вас?..

 — Юлия Михайловна.

 — Проводите Юлию Михайловну в кабинет моего заместителя по кадрам.

И, повернувшись к Пироговой, пояснил:

 — Он вас примет и подскажет, что делать.

И тут же коротко бросил подполковнику:

 — Прошу на доклад!

* * *

Заместитель еще не пришел. Постовой извинился:

 — Простите, мне надо смену сдавать. А вы подождите здесь, в холле. Он скоро появится, я его предупрежу, что у него посетитель, а то он может не сразу в кабинет заглянуть.

Юлия Михайловна присела в высокое, мягкое, обтянутое искусственной кожей кресло. Она вставала, ходила взад-вперед по коридору возле двери с табличкой «Заместитель начальника УВД по кадрам и воспитательной работе полковник Сапогов Константин Ильич», вновь садилась. Эта пластмассовая черная персональная бирка, приклепанная хромированными винтами к красивой дубовой двери и исполненная строгим готическим шрифтом, чем-то напоминала ей эпитафию на могильном памятнике. От подобного сравнения Юлию Михайловну бросило в жар, она вытерла носовым платком вспотевшее лицо, настроение еще более ухудшилось.

Коридор потихоньку заполнялся сотрудниками, они здоровались между собой и сразу же расползались, исчезали в кабинетах-кельях за сводчатыми, оставшимися от монашеских времен дверями. Пирогова прошла в конец коридора, где на постаменте стоял бронзовый бюст Дзержинского. Лицо его было подсвечено снизу узкими пучками света. Самого светильника не было видно, поэтому казалось, что свет шел снаружи, как бы из-за стены, через узкое отверстие, проделанное в метровой толще кирпичной кладки. Падающие лучи подчеркивали монументальность изваяния, какую-то его неестественность, бледность. В глазах Юлии Михайловны оно выглядело таким же, как и она сама — усталым, озабоченным и растерянным, совсем не похожим на беспощадного и грозного защитника революционных завоеваний Октября. Особенно поражали глаза: блестящие, добрые и доверчивые. Они неотступно следили за ней, в каком бы ракурсе ни находились, словно выражали поддержку: ничего, все образуется, все будет хорошо. И Пирогова приняла близко к сердцу это молчаливое сочувствие, успокоилась. Глядя на персону «чекиста номер один» прошептала:

 — Холодный ум, горячее сердце, чистые руки… Только, руки-то тут при чем?

Руки у скульптуры отсутствовали.

 — Вы ко мне? — услышала она приятный басовитый голос.

Юлия Михайловна обернулась. Перед ней стоял высокий подтянутый человек в форме, примерно одного с ней возраста.

 — Видимо, к вам.

 — Проходите. Давайте знакомиться — полковник Сапогов!

Женщина несмело пожала протянутую руку, машинально отметив допущенную им промашку в этикете — дама должна подавать руку первой. Но сейчас ей было не до подобных тонкостей.

Она первой вошла в просторный светлый кабинет, со вкусом оклеенный светлыми недорогими обоями, и осмотрелась. Стены были украшены пейзажами, выполненными в стиле русской классики. Огромный светлой тонировки рабочий стол полковника, позади которого возвышался портрет все того же Дзержинского, аккуратно убран. Кроме настольной лампы, вычурного письменного прибора да красивой красной папки со справочными материалам, на нем ничего не было. Это в какой-то степени говорило о педантичности характера хозяина, его тяготении к порядку во всем, даже в мелочах.

Целая батарея телефонных аппаратов была аккуратно расставлена на приставном столике, и чтобы позвонить, нужно было развернуться на девяносто градусов. Впрочем, сделать это было не трудно, так как кресло, несмотря на громоздкость, вращалось вокруг своей оси.

Вдоль двух огромных сводчатых окон стоял стол для заседаний, огороженный с двух сторон резными массивными дубовыми стульями. Два точно таких же стула стояли у столика для посетителей, приставленного перпендикулярно к основному столу. Юлия Михайловна присела на один из них.

 — Я жена майора Пирогова. Вчера мой сын, он уже взрослый мальчик, почти тринадцать лет… — несвязно начала она.

Сапогов слушал молча, не перебивал. Он исподлобья следил за собеседницей, наклонив голову, как бы набычась. Проницательный взгляд его голубых глаз был направлен поверх узких очков и, словно рентгеном, просвечивал насквозь складную фигуру сидящей напротив молодой женщины.

 Ему импонировал приятный низковатый голос собеседницы, манера правильно и складно выражать свои мысли. Ее лицо, открытое и миловидное, с ямочкой на подбородке, говорило о добром, покладистом характере, но, в то же время о ее способности принимать твердое, волевое решение. Нравилась ему и достойная манера держаться: без слез, истерики и хабальства.

Когда Юлия Михайловна замолчала, он встал, прошелся по кабинету до окна и обратно, обдумывая необычную ситуацию, с которой столкнулся впервые. Присел рядом на уголок свободного стула, на всякий случай уточнил:

 — А парень ничего не перепутал?

 — Абсолютно уверена, что ничего. Да я сама сердцем чую, что там что-то неладное.

 — Ну, сердце, знаете, такой прибор, который сбои дает, по себе знаю, — Он вынул из кармана таблетку валидола и положил под язык. — Вот, в кармане ношу, валидолоносец, так сказать, — попытался разрядить обстановку Сапогов.

Но это ему не удалось. Он встал, вновь подошел к окну, затем вернулся к столу и снял телефонную трубку.

 — Соедините меня с дежурным по УВД, — попросил он секретаршу. — И принесите нам чаю.

Пока полковник разговаривал с дежурным, вводил в курс дела, вошла молодая девушка, одетая в красивое модное платье. Пирогова рассмотрела на тонком интеллигентном лице аккуратно наложенный макияж. Запах дорогих французских духов сопровождал ее плавные, даже изящные движения. На небольшом жостовском подносе, который она держала в руках, дымились две фарфоровые чашки с ароматным чаем, аккуратной стопкой лежало фигурное печенье. Дополняли чайную композицию миниатюрная хрустальная сахарница и две изящных серебряных ложечки — настоящие произведения ювелирного искусства. А Юлия Михайловна-то по своей наивности думала, что высоким чинам прислуживает неуклюжий денщик типа бравого солдата Швейка, одетый в безразмерный, бесформенный мундир-балахон. И чай, как и водку, подает в алюминиевых кружках.

Резко заверещал зуммер телефона, заставив ее вздрогнуть. Сапогов снял трубку. Из разговора она поняла, что звонит дежурный. Связаться со штабом группы войск МВД в Северной Осетии и Ингушетии не удалось.

 — Повторите попытку по «ВЧ». Что значит правительственная связь занята? Когда освободится, вновь пробуйте связаться с Владикавказом! Такая возможность появится не ранее, чем через полчаса? Что ж, придется ждать. Надеюсь, вы понимаете, как это важно? То-то же! Я тебе дам, выше головы не прыгнешь! Прыгай! — подытожил Сапогов и положил трубку.

Наступило время обеда. Связь с Владикавказом отсутствовала. С утра у Юлии Михайловны не было во рту маковой росинки, но чувства голода не испытывала вовсе. От нечего делать, она принялась осматривать наглядную агитацию, что висела в коридоре. Взгляд ее скользнул по Доске почета, на которой, как в старые добрые времена красовались ударники милицейского труда, и задержался на знакомом лице Григория Делегатского. Пирогова обрадовалась.

Почти семь лет Павел и Делегатский просидели в одном кабинете. Иногда, когда она звонила мужу на работу, трубку брал Григорий Александрович. Он тщательно записывал все, что требовалось передать, и не было случая, чтобы хоть единожды забыл сообщить Павлу о звонке. Потом районный отдел милиции расширился, переехал в здание бывшего райкома партии, где каждый из сослуживцев получил отдельные служебные апартаменты.

От Доски почета женщина перешла к стенду лучших наставников молодых милиционеров. И здесь, в самом центре фотографического поля, красовался точно такой же снимок усатого сослуживца мужа.

«Удивительно положительный милиционер, этот Делегатский! Раз везде висит, значит, в авторитете у начальства, не то что мой правдоискатель. Вечно чего-то добивается для других, требует и вечно во всем оказывается козлом отпущения. Дождался — через полгода на пенсию уходить, а он, как кур в ощип, на Кавказ угодил!..»

* * *

Время близилось к вечеру, а Юлия Михайловна все сидела в приемной заместителя. Только сейчас до нее дошло, что она забыла отпроситься на работе. Теперь за прогул здорово нагорит от строгой начальницы. И поделом!

От невеселых мыслей ее оторвала секретарша:

 — Вас приглашает Константин Ильич, — начальственным тоном произнесла она.

И то ли от этих слов, то ли от какого-то нехорошего предчувствия, а может быть, попросту от голода у Пироговой сжалось сердце и слегка закружилась голова.

 — Должен вас огорчить. Из Владикавказа на наш запрос пришла шифровка, — виноватым тоном произнес Сапогов. — Но ясности в ней мало. Вот, ознакомьтесь.

И он протянул женщине серовато-зеленый бланк телеграммы. Дрожащими руками она взяла листок со строгим прямым печатным шрифтом на телетайпных полосках и прочитала: «7 декабря 1992 года в 13 часов 30 минут на дороге, проходящей по горному ущелью недалеко от г. Владикавказа, совершено дерзкое нападение на милицейскую машину, в которой находились офицеры милиции. Двое членов оперативной группы погибли, двое получили тяжелые ранения и в настоящее время находятся на излечении в военном госпитале города Владикавказа. Состояние раненых стабильное. Ведутся поиски боевиков. Фамилии пострадавших и убитых сотрудников выясняются. Начальник штаба полковник Малинкин».

Юлия Михайловна еще раз прочла телеграмму. По сути, ничего нового она в себе не принесла, кроме подтверждения того, о чем рассказал ей Алешка. Жив ли Павел или оказался в числе тех двух несчастных? В худшее она верить не хотела, а в лучшее — не могла. Она также не уразумела, что означало выражение: «состояние раненых — стабильное». Стабильное плохое или стабильное удовлетворительное?

 — Стабильное — значит, постоянное, надежное. Я так думаю, — с уверенностью произнес Сапогов. — А фамилии неизвестны, так всякое бывает, война! Из гранатомета по ним, это не шутка. Может, документы сгорели, а может, просто с собой не захватили, да мало ли что. Поэтому и не сразу их опознали, ведь там с каждого бора по сосенке собрано, со всей России-матушки. Но это дело времени, все выяснится. А вдруг ваш муж жив и здоров и к данному происшествию вовсе не причастен?

Он и сам не верил в бесспорность своего утверждения. Юлия Михайловна все поняла, но была благодарна полковнику за это лукавство.

 — Нет, я ждать не могу. Не могу и не буду. Надо все разузнать, выяснить точно. Вдруг ему требуется моя помощь? Там же война, а нужен уход, питание, с лекарствами трудности. Он без меня пропадет!

 — Там есть кому позаботиться, не на необитаемом острове находится. Чего зря деньги катать, они вам и тут пригодятся.

 — Нет, мне бы все-таки лучше поехать к нему.

Пирогова умоляюще взглянула на заместителя. Он понял, что она хотела попросить, но ответил не сразу.

 — Все, что от нас потребуется, мы сделаем, так что не волнуйтесь. А вам сейчас лучше быть дома, ребятишки, поди, заждались.

 — Дело не в деньгах, деньги я найду, займу в конце концов. И дети уже взрослые, справятся без меня. Мне бы документы какие от вас — удостоверение или справку. Как без них?

 — Хорошо, давайте все отложим на завтра. На свежую голову всегда легче принимать ответственные решения. Может, что нового появится. А пока вам надо отдохнуть. Главное — не волнуйтесь, утро вечера мудренее.

Юлия Михайловна вышла из кабинета, торопливо заспешила к выходу. В голове пульсировало: «Жив ли Павел? Если жив, то ему нужна помощь, моя помощь. Ему плохо, совсем плохо. Надо ехать в Москву, там подскажут, что делать, там все знают!»

Внезапно ее окликнули по имени-отчеству. Она удивленно оглянулась, остановилась. К ней подошла средних лет роскошная блондинка с ниспадающими на плечи волнистыми волосами. Локоны почти полностью прикрывали нашитые на китель зеленые с малиновым просветом погоны капитана внутренней службы.

 — Вы жена Павла Степановича? — приветливо поинтересовалась незнакомка. И, не требуя ответа на свой риторический вопрос, продолжила: — Мы вот здесь, в отделе сигареты достали и сливочное масло. Возьмите, у вас дети…

 — Зачем, не надо, у нас все есть, мы ни в чем не нуждаемся.

 — Возьмите, возьмите, мы от чистого сердца. Да и Сапогов приказал.

 — Благодарю вас, не надо.

К горлу Юлии Михайловны подступил комок, непрошеные слезы навернулись на глаза. Женщина-капитан, видимо, осознав нелепость подачки, но все же не в силах скрыть обиды за недооценку своих благих намерений, молча сунула полиэтиленовый пакет в руки растерявшейся Пироговой и, развернувшись, поплыла игривой походкой обратно в свой кабинет.

 «К чему здесь какие-то сигареты? Павел никогда не курил, даже в детстве…» — думала Юлия Михайловна, стоя в переполненном рейсовом автобусе, едва тащившемся на далекую городскую окраину.

* * *

Ребятишки, сразу повзрослевшие лет на десять, едва дав раздеться, бросились к матери с расспросами.

 — Пока ничего не известно, — с горечью пояснила та. — Завтра же поеду в Москву, все там разузнаю, а там посмотрим. Ты, Вера, за старшую в доме остаешься, гляди брата не обижай!

 — Как же, обидишь его, вон он какой лось вымахал!

 — Сама лосиха! — парировал выпад сестры Алешка, но тут же осекся, чувствуя неуместность словесной потасовки, столь привычной в их отношениях.

С утра Юлия Михайловна зашла на работу, рассказала заведующей. Та поддержала решение ехать в Москву.

 — А если понадобится, то и к мужу на Кавказ поезжайте. Я советую взять отпуск без содержания. Пока на две недели напишите заявление, а если что, то мы тут без вас продлим, не беспокойтесь, — заверила Альбина Казимировна. — План за вас тоже выполним, и по посещаемости, и по культурно-массовым мероприятиям, так что в отстающих ходить не будете.

Она ненадолго вышла из кабинета и вскоре возвратилась, протянула Пироговой тонюсенькую стопочку денежных купюр.

 — Вот, возьмите, немного собрали на дорогу, кто сколько мог. И заявление на материальную помощь оставьте. Я перед директором нашей библиотечной системы похлопочу. Деньги ребятишкам передадим, заодно и проведаем, как они тут управляются. Так что не волнуйтесь, главное, чтобы там все хорошо сложилось.

 — Спасибо! — от души поблагодарила Юлия Михайловна.

До сегодняшнего дня она считала заведующую бездушным, черствым человеком, «синим чулком». А вот поди ж ты, как оказалось… Видимо, и впрямь люди познаются в беде. Но уж лучше бы ее не было, беды-то!

Сапогов встретил Юлию Михайловну как старую знакомую.

 — Значит, все-таки надумали ехать? Ну, ну. А я-то, грешным делом, надеялся, что передумаете. Сейчас неспокойно. В Северной Осетии и Ингушетии объявлено чрезвычайное положение. В Чечне не поймешь, что творится. Почти все поезда на Кавказ из Москвы отменили. Ну куда вы поедете искать приключения на собственную голову? Положим, до Москвы мы вас подбросим, наши товарищи как раз сегодня едут на совещание в министерство. Место в машине, я думаю, у них найдется. А вот дальше как, не знаю…

 — Там посмотрим, главное, все прояснить. Если надо, я до самого Владикавказа пешком идти готова. Поездом до Ростова доберусь, а оттуда уж совсем близко, на попутках как-нибудь или, может, автобус какой ходит. А повезет, и поезд подвернется.

 — Значит, не убедил?

 — Не убедили.

Полковник встал, по обыкновению подошел к окну и уставился пристальным взором в переплет огромной сводчатой старинной рамы. Картина городской жизни за окном его вовсе не интересовала, он просто не спеша обдумывал ситуацию. Пироговой показалось, что он забыл про ее присутствие.

 — Хорошо. Раз так, то я, пожалуй, на всякий пожарный случай, напишу записку своему знакомому ингушу Мусе Гостоеву — с ним вместе в академии учился. Полковник, теперь в МВД Северной Осетии начальником отдела работает, к нему обращайтесь, он и с гостиницей поможет, и так, в случае чего. А если вдруг неразрешимые проблемы возникнут, мне звоните, хотя связь сами знаете какая, прямо скажем, никудышная.

Сапогов связался с отделом кадров, в кабинет вошел высокий стройный майор в зеленой форме.

 — Аленкин, выпишите жене нашего сотрудника майора Пирогова командировку в Москву на 3 дня с сегодняшнего числа. Впрочем, еще одну командировку во Владикавказ, но число не ставьте. Вам ясно?

 — Так точно!

 — Раз ясно, то выполняйте!

Затем, уже обращаясь к Юлии Михайловне, пояснил:

 — Командировка — это так, фикция, на всякий случай, иначе в министерство не пустят. Оплатить ее навряд ли получится. Финансисты сказали, что не положено. Вот если бы вы в Москву или на Кавказ в санаторий ехали, тогда другое дело. А так — не положено.

 — И на том спасибо.

 — Ну, как говорится, чем богаты, тем и рады. Ни пуха, ни пера!

Пирогов вышел из-за стола и мягко пожал протянутую для прощания руку Пироговой.

 — К черту! До свидания, Константин Ильич!

Глядя вслед уходящей женщине, Сапогов опять поймал себя на крамольной мысли: «Нет, что ни говори, а есть женщины в русских селеньях с красивою свежестью лиц!..»

 

4.  МИНИСТЕРСТВО

 

По дороге почти не разговаривали. Душевного контакта, какой обычно возникает между попутчиками, не получилось. Милиционеры, два полковника (Александр Иванович и Александр Степанович, Сашхен и Альхен, как она их по-книжному окрестила), постоянно что-то прокручивали в уме, видимо, пытались сосредоточиться на предстоящем отчете по итогам работы за уходящий 1992 год. Им явно было не до нее. А Юлии Михайловне вовсе не было никакого дела до забот высокого милицейского начальства. Она думала о своем: «Как там Павел, жив ли, ранен или, как предположил полковник Сапогов, вовсе не имеет к происшедшему никакого отношения? Если он ранен, как поскорее доехать до госпиталя, погрузиться в хлопоты по его выздоровлению. А если, не дай Бог, убит…»

Что делать в подобном случае, она не знала и не хотела верить в трагический расклад ситуации. Еще она думала: «Почему именно мой муж, а не кто-то из этих холеных, упитанных кабинетных милиционеров поставлен командовать отрядом? Он там, на Кавказе, а они, как ни в чем не бывало, преспокойно разъезжают до самой столицы на персональном служебном авто. Ближний свет, ехать за пятьсот верст киселя хлебать, поездом намного дешевле бы вышло…»

В половине девятого утра они были уже в столице на Житной улице, возле здания МВД России. Водитель, довольно пожилой прапорщик, Кузьмич, как его всю дорогу называли милиционеры, нашел удобное место на стоянке и припарковал машину невдалеке от огромного коробчатого здания, где, по всей видимости, и должно было состояться совещание, на которое были вызваны полковники. Догадка Юлии Михайловны оказалась верной. Они тоже вышли вместе с ней из машины и направились к массивным дубовым резным дверям министерства.

На посту в вестибюле их встретили вооруженные автоматами милиционеры, вид которых несколько обескуражил Пирогову. «К чему в самом центре Москвы эти вооруженные люди? Не война же? — но тут же сама себе возразила. — Как не война, а положение дел на Кавказе? А августовские события прошлого года! Наверное, здесь сосредоточены важные секреты со всей страны, а секреты надо хранить, для этого они и существуют».

Один из попутчиков (Альхен) сразу же попрощался, вежливо пожелав успеха. Второй, сидевший в машине вместе с ней на заднем сиденье, ненадолго задержался. Ему было явно неловко уйти вот так запросто, бросив на произвол судьбы свою попутчицу. И он, как бы оправдываясь, пояснил:

 — Нам надо успеть, время поджимает, заседание коллегии назначено на девять часов. Опаздывать здесь не принято. В случае чего, окончится заседание, и я помогу разобраться в ваших делах, если хотите, подождите меня внизу, в холле.

 — Да нет, благодарю, я уж сама как-нибудь попытаюсь, чего зря время терять.

 — Ну, как знаете. Назад в Рынск с нами собираетесь?

 — Пока не ясно.

 — Ну, тогда встречаемся здесь, у входа, часиков так… в семнадцать. Впрочем, точно и сам не знаю, как освобожусь. В управление зайти надо, и кое-какие дела жена поручила решить. Но, думаю, к этому сроку управлюсь. Давайте сверим часы — на моих без четверти девять. Хотя, могут поступить вводные задачи — и придется заночевать в столице. В случае чего, ищите нас в гостинице «Комета», что на проспекте имени нашего земляка, как его, Вернадовского.

 — Вернадского, — поправила Пирогова.

 — Верно, Вернадского.

Полковник попрощался, грациозно, словно породистый рысак, кивнув головой, и с чувством исполненного долга торопливо направился к лифту. Вскоре он был проглочен раздвижными клацающими челюстями вместительной кабины.

Юлия Михайловна не просто испытывала чувство одиночества, она была подавлена, разбита и морально, и физически. Сказывалась и усталость от бессонной ночи в пути, и неясность относительно мужа, и неопределенность ее теперешнего положения. Она попросту не знала, что предпринять, что делать, куда идти. Ответы на эти вопросы скрывались где-то здесь, в этом огромном шестнадцатиэтажном здании.

Дежурный прапорщик, проверив ее паспорт и командировочное удостоверение, потребовал:

 — Вещи сдайте в камеру хранения! С такой сумкой, как у вас, вход в здание запрещен! Камера рядом, за углом, направо.

Чтобы выйти обратно на улицу, ей долго пришлось стоять у двери. Навстречу нескончаемой вереницей неслась лавина людей в милицейской, военной и гражданской амуниции. Работники центрального аппарата МВД тютелька в тютельку поспевали на службу. У многих из-под полы пальто виднелись форменные брюки, и это говорило о том, что они стеснялись ездить в общественном транспорте в милицейском облачении. А может, попросту боялись, ведь форма обязывала ко многому: и гражданину помочь, и нарушителя урезонить, и преступника задержать. А «по гражданке» можно мимо пройти, ни во что не вмешиваясь.

В пять минут десятого поток ослабел, превратившись из бурной горной реки в едва заметный ручеек. «Да, чиновников тут уйма! Не то что в райотделе! Павел иногда жаловался, что ему здорово достается от начальства за некомплект среди личного состава, особенно среди участковых и оперуполномоченных, где текучка кадров особенно велика».

 — За хранение с вас двести рублей, — сразу распознав в ней провинциалку, пробасил толстомордый кладовщик, дожевывая бутерброд с копченой колбасой.

По его благодушной улыбке было видно, что он перед самым ее приходом успел пропустить стаканчик «мурцовки» и славненько опохмелиться. Он явно вымазживал с нее лишнюю полсотню, чтобы прикупить новую порцию спиртного.

Юлия Михайловна подошла к уже знакомому прапорщику. Тот не узнал ее или сделал вид, что не узнал, вновь тщательно проверил документы, повертел в руках командировочное удостоверение.

 — Посоветуйте, к кому мне обратиться, мне надо узнать…

 — В дежурную часть, там подскажут, — не дослушав, перебил страж порядка. — А мое дело — соблюдать пропускной режим. Я вот тут с вами разглагольствую, а за это время в дверях уже очередь образовалась. Так что, извините. А в «дежурке» все знают, — заверил он Юлию Михайловну. — Пройдите вон туда, — и он неопределенно взмахнул рукой.

Пирогова прошла по широкому вестибюлю, не торопясь осмотрелась. Слева от центрального входа располагалась раздевалка с длинными рядами вешалок. Здесь же, неподалеку, находился актовый зал, который частенько показывали по телевидению во время концерта ко Дню милиции и различного рода совещаний с приглашением членов правительства. Справа был ход на второй и последующие этажи и длинная сплошная стена, украшенная наглядной агитацией. Именно на нее показывал прапорщик, когда пояснял, как найти дежурную часть.

Пройдя вдоль вестибюля до лифта и упершись в перпендикулярную стену, Юлия Михайловна растерялась — дежурной части на первом этаже она не обнаружила. Пирогова вернулась назад, внимательно осматриваясь по сторонам, но привычного окна из органического стекла с открывающейся дверцей, которое привыкла видеть в райотделе, не было. Не было и знакомого силуэта дежурного, всякий раз окликающего посетителей: «Вы к кому? Что случилось?»

Юлия Михайловна вновь обратилась к постовому:

 — Товарищ прапорщик, тут нет никакой дежурной части.

Тот осклабился:

 — А, это опять вы? Вот бестолочь гороховая, я же, по-моему, ясно объяснил. Смотрите внимательней, без окон, без дверей, полна горница людей — это про нашу «дежурку» побаска. Да и зачем оно, окно, когда связь есть. Это вам не районное отделение милиции, заявления о преступлениях тут не принимаются. Здесь ми-ни-стер-ство, — нараспев протянул прапорщик.

 — Да я понимаю, что не стройконтора. Только не ясно, почему так запрятались — не найти.

 — Вы что, а режим секретности? Порядок есть порядок! Вы вон ту дверь видите? — постовой вновь указал пальцем на стену. — Подойдете, нажмете на кнопку — выйдет бабка!

 — Какая еще бабка?

 — Совсем шуток не понимаете или прикидываетесь? Тоже мне, «заброшенная деревня», даже и сказку о Золушке не читала. Или про Красную шапочку…

 — Да нет, почему же, читала, — растерялась Пирогова. — Только при чем здесь дежурная часть?

 — А при том. Подойдете поближе и увидите.

Юлия Михайловна вернулась назад к стене, присмотрелась внимательней и только тут заметила массивную металлическую дверь бункерного типа, заподлицо вмонтированную в стену вестибюля, возле которой аккуратным маленьким пятнышком прорисовывалась кнопочка электрического звонка, замаскированная под бежевый цвет стены. Ей сразу стал ясен смысл иносказательного разъяснения милиционера.

Она с раздражением, словно стремясь раздавить ее, как вредное насекомое, надавила на кнопку, будто та была единственной виновницей всех ее неурядиц. Прошло минуты две, но ничего не изменилось, никто не вышел. Она позвонила вновь, снова подождала, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Никакой реакции не последовало. Юлия Михайловна осмелилась нажать в третий раз и вздрогнула от резкого неприветливого голоса за дверью:

 — Ну, чего звонишь? Я же не глухой и не автомат, нажала один раз — и ожидай. А чего трезвонишь, когда я тебя на телеэкране прекрасно вижу. Вы к кому, чего надо? Говорите по громкоговорящей связи!

Только сейчас Пирогова заметила вмонтированное в дверь переговорное устройство, подошла поближе и проговорила, согнувшись перед микрофоном в подобострастном поклоне:

 — Мне надо узнать насчет мужа…

 — Он что, у нас в дежурке работает? Как его фамилия? — перебил невидимый собеседник.

 — Да нет же, он сейчас на Северном Кавказе. Его фамилия Пирогов.

 — Пирогов? Что-то я не припомню такого. Он что, по санаторной путевке отдыхает?

 — Да нет же, как вы не поймете, находится в служебной командировке в Северной Осетии и Ингушетии, с ним случилось…

 — Ну, а мы-то тут при чем? Чего вы от меня хотите? — не дослушав до конца, перебил голос.

По резким, холодным ноткам, проскользнувшим, словно падающие звездочки на августовском небосклоне, можно было предположить, что ее невидимый собеседник явно начал раздражаться от их непонятной беседы. И она, почувствовав это, как можно мягче и доходчивей попыталась объяснить:

 — Вы не поняли, он командир отряда милиции, мне надо узнать, что с ним, и решить, как быть дальше.

 — Не по адресу обратились, милейшая, надо к его начальству. Ваш муж в каком управлении работает?

 — Он не здесь служит, а в районном отделе, в Рынске.

 — Вот и поезжайте в Рынск.

Бесполезность дальнейшего разговора с незримым министерским работником была столь очевидна, что Юлия Михайловна решила оставить бесполезную попытку в чем-то убедить его и решила обратиться к кому-либо из окружающих. Но сотрудники министерства торопливо поспешали мимо нее с таким неприступно-озабоченным и умным видом, что отрывать их от важных дел Пирогова постеснялась. И она приняла первое пришедшее на ум решение: «Нужно подняться на этаж, зайти в первый попавшийся кабинет и там спросить. Не все же такие некоммуникабельные, как этот спрятавшийся за дверью дежурный».

Она вошла в кабину лифта и наугад нажала на пульте управления первую подвернувшуюся под руку кнопку. Резко вздрогнув всем своим коробчатым, угловатым телом, будто испугавшись вошедшего человека, подъемный механизм быстро оправился от стресса и медленно пополз вверх.

В коридоре, ярко освещенном люминесцентными светильниками, не было ни души. Слева и справа, словно ячейки сотов, располагались отделанные мебельным шпоном «под дуб, под ясень» двери кабинетов. На каждой из них стоял аккуратный трехзначный номер. Она остановилась перед дверью с числом 941 и подивилась: «Неужели столько кабинетов в здании?» Но затем поняла свою ошибку, догадавшись о нехитром порядке нумерации, — первая цифра означала номер этажа. Значит, кабинет был под номером сорок один. Отметив мистический смысл символики — сорок первый, это год начала войны, — она постучала в дверь.

 — Войдите, — донесся приятный голос.

Кабинет был небольшим, но уютным, светлым, со встроенной мебелью. За столом сидел молодой человек в штатском и что-то сосредоточенно писал. Оторвавшись от своего занятия, он с удивлением обратил взор на непрошеную гостью и, прежде чем Юлия Михайловна смогла что либо объяснить, спросил:

 — Вам кого?

 — Мне бы узнать, мой муж… — начала она со столь уже привычной фразы, — находится в служебной командировке на Кавказе. Он командир отряда. По всей видимости, произошло несчастье, и хотелось бы выяснить, что с ним.

Как это ни странно, но в ответ он произнес точно такую же фразу, какую только что слышала в дежурной части:

 — Он что, у нас работает?

 — Нет, мы вообще из Рынска.

 — А, периферия, значит? Тогда вам не сюда, здесь секретное подразделение. Как вы вообще к нам попали без пропуска? — с подозрением поинтересовался хозяин кабинета.

Не отвечая на его вопрос, обращаясь как бы к самой себе, Пирогова проговорила:

 — Что же мне делать, к кому обратиться?

 — А он в какой службе?

 — В милицейской, ясно. Заместителем начальника райотдела по политчасти.

 — Замполит, что ли?

 — Ну да.

 — Тогда вам надо…Вам надо, кажется, на четвертый этаж.

Юлия Михайловна прошла по коридору к уже знакомому лифту и нажала кнопку с цифрой четыре. «Боже, слово-то какое пренебрежительно-уничижительное придумали министерские чиновники: периферия! Слух режет! Будто по скользкой лестнице на заднем месте вниз съезжаешь! Выходит так, что только в Москве — светлые умы и достойные люди, а в остальной России — серый люд?..»

Четвертый этаж по сравнению с девятым выгодно отличался своей ухоженностью, чистотой, даже роскошью. Она прошла по ковровой дорожке наугад несколько метров вправо и остановилась перед дверью с табличкой «Заместитель министра внутренних дел Российской Федерации генерал-лейтенант милиции Трубицин Викентий Борисович». Немного помедлив, как бы собираясь с мыслями, беспокоить или нет важное милицейское начальство по поводу своей проблемы, Юлия Михайловна вошла в светлую просторную приемную. Из-за стола навстречу ей поднялся молодой подтянутый подполковник милиции, по всей видимости, помощник замминистра.

 — Вы на прием? — вежливо поинтересовался он.

 — Да, — утвердительно кивнула Юлия Михайловна.

 — Проходите, садитесь, ждите.

Прием еще не начался. Она устроилась поудобнее на красивом венском стуле и осмотрелась. Помимо нее в комнате находилось еще несколько человек: пожилая холеная особа с бриллиантовым колье на пышной груди, два подтянутых молодых военных, грузный одутловатый полковник милиции с тяжелыми, как у Собакевича, чертами лица. По всей видимости, все четверо заранее записались на аудиенцию, и ей было весьма неловко, вдруг все откроется, и ее, как самозванку, с позором выставят за дверь.

Прошло не менее получаса в напряженном молчаливом ожидании, лишь изредка нарушаемом приятным баритоном адъютанта, отвечавшим на телефонные звонки:

 — Да, да, ну конечно! Пока нет, но в скором времени ожидается… Перезвоните попозже, я буду иметь в виду… Всего доброго.

В каждом его слове было столько многозначительности, уверенности, солидности и значимости, что Юлия Михайловна невольно прониклась уважением к этому приятному молодому человеку.

Сидеть молча, неподвижно да к тому же на жестком стуле становилось невыносимо. Затекла спина, ныла поясница, невообразимо тянуло в сон, и Пирогова делала над собой невероятные усилия, чтобы преодолеть все эти ниспосланные коварной судьбой мучения. Она хотела встать и пересесть в стоящее рядом шикарное кожаное кресло, точно такое же, в каких сидели остальные соискатели аудиенции. В нем можно было бы разместиться с большим комфортом и хоть целый день провести в ожидании. Но от подобного действа ее удержала боязнь очутиться в плену Морфея, а попросту говоря, уснуть в мягких объятиях импортного произведения столярного искусства.

Резко заверещал телефон. Пирогова вздрогнула, очнувшись от полусонного состояния.

 — Тихо! — властно прервал негромкий разговор двух военных адъютант. — Телефон правительственной связи!

Помощник, словно почувствовавшая свободу согнутая пружина, резко выпрямился, затем вскочил, непроизвольно вытянувшись по стойке смирно, крепко прижав к уху телефонную трубку. Подобострастно, куда девалась его уверенность и властность, елейным голосом пролепетал:

 — Подполковник Сидоркин слушает! Да, так точно! Есть!

И, уже обращаясь к присутствующим, решительным тоном пояснил:

 — Только что звонил генерал-лейтенант Трубицин, проинформировал, что назначенный прием переносится на более позднее время. Заместитель министра в данный момент проводит весьма ответственное оперативное совещании в Мраморном зале министерства, освободится не ранее чем через два часа. Приходите в половине первого.

Ожидавшие приема потянулись к выходу. Пирогова вышла последней, тихонько прикрыла за собой дверь. Она была даже рада, что прием не состоялся. Юлия Михайловна испытывала чувство облегчения оттого, что не вскрылся обман, не пришлось краснеть за невольное лукавство. Неожиданно для себя она вновь вернулась в приемную и спросила подполковника:

 — Вы не подскажете, к кому мне обратиться, может, и не стоит беспокоить заместителя министра из-за моих проблем?

 — Излагайте, что у вас, — снисходительно разрешил молодой человек, с интересом, будто только что увидел ее, разглядывая собеседницу.

Юлия Михайловна вкратце рассказала о своем деле.

 — Да, ситуация. Даже и не знаю, что посоветовать. Попытайтесь выяснить в центре общественных связей, это на десятом этаже. Они все знают, с журналистами работают, у них свои представители в «горячих точках», свой пресс-центр. Вся информация к ним стекается.

* * *

Пирогова поднялась на десятый этаж. Возле двери с надписью «Пресс-центр» толпился народ. Она поняла, что это журналисты, что скоро начнется пресс-конференция, и вошла в просторное хорошо отделанное помещение с ковровым покрытием на полу и рядами красивых мягких зеленых кресел. Напротив них стоял массивный полированный стол, на котором возвышались аккуратные резные подставки с отпечатанными на принтере табличками. На них крупными буквами были написаны фамилии и должности ведущих. Рядом стояло несколько бутылок минералки и почему-то всего один стакан. Все ждали прибытия какого-то важного начальника и потому не начинали.

Публика вела себя довольно раскованно, по всему было видно, что журналисты здесь не в первый раз. Кто спокойно ждал, разместившись в кресле, приготовив блокнот и авторучку, кто вышагивал взад и вперед, собираясь с мыслями. Телевизионщики прицеливали объективы своих телекамер, устанавливали микрофоны.

 — Проходите, проходите, — приветливо пригласил Юлию Михайловну небольшой седенький пожилой человек в поношенном сером пиджаке. Его бросающиеся в глаза залысины глубоко проникали в редкую шевелюру и еще больше подчеркивали солидный возраст их обладателя. — Опаздываете, «Интерфакс»!

Старичок, не требуя от Пироговой ответа на свое замечание, указал на свободное место:

 — Садитесь, садитесь, начинаем!

Юлия Михайловна, удивившись такому радушному гостеприимству, с удовольствием устроилась в уютном мягком кресле. Только сейчас она поняла, как жутко устала от дальней дороги и бестолковой ходьбы по этажам. Она начинала понимать неуместность своего присутствия здесь, что и на этот раз попала явно не туда, куда следует, что с минуты на минуту состоится очередное, вовсе бесполезное, с ее точки зрения, мероприятие. И все-таки какое-то шестое чувство удерживало ее от желания уйти. И она осталась.

Брифинг шел бурно, обсуждалась одна из животрепещущих тем — роль милиции в стабилизации положения в «горячих точках». На вопросы журналистов отвечал Анатолий Савельевич Чирков, боевой генерал, один из руководителей внутренних войск МВД России. Он кратко остановился на межнациональных конфликтах, в которых приходилось участвовать милиционерам и военнослужащим внутренних войск в качестве миротворцев:

— За последние годы их немало произошло на волне так называемой лжедемократии, националистических интересов. Напомню: это конфликт между узбеками и турками-месхетинцами в Ферганской долине. Прекрасная, цветущая, плодороднейшая земля и опустевшие улицы Ферганы и Коканда, трупы людей, горе почти что в каждом доме. Многих своих товарищей оставил я на этой земле. Но это было только начало. А потом — воюющее Закавказье: Сумгаит, Баку, Ереван, Нагорный Карабах. В Абхазии под Огамчурой погиб мой друг полковник Немтинов. Теперь пожар межнациональной розни перекинулся на Северный Кавказ. Дудаев в Чечне практически создал свою армию, А теперь вот объявлено чрезвычайное положение в Северной Осетии и Ингушетии, идет война. А сценарии вооруженных конфликтов повторяются один в один, будто недобрый человеконенавистник пишет их под копирку, не выходя из своего кабинета. А мы, милиция и внутренние войска, пляшем под его дудку. Причем пляшем неумело, непрофессионально, как Бог на душу положит.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Почему политическое руководство не дает нам действовать против бандитов, смутьянов, националистов и прочей нечисти по-военному строго и сурово? Чего мы боимся? Палку перегнуть? Не надо этого бояться! Пусть нас боятся, ведь мы защищаем конституционный порядок. А мы все добренькими быть пытаемся, это с теми-то, кто нас убивает и калечит? Нельзя быть добрыми, нельзя быть слабыми, а нужно быть сильными и мужественными. Мы же заискиваем перед враждующими сторонами, стоим как бы между двух огней, и из-за этой неправильной политики сколько наших полегло! Несть числа! Поэтому-то очаг войны переместился на территорию России, он переступил порог Северного Кавказа. Здесь кипят страсти, звучат выстрелы, гибнут люди, распадаются республики. Теперь нет Чечено-Ингушетии, а есть отдельно Чечня и Ингушетия. И отдельно от них — Северная Осетия, за Пригородный район которой идет кровопролитное сражение с Ингушетией. А все это вместе — Россия, на южной окраине которой полыхает война. И как в сложившейся ситуации милиционерам и военнослужащим внутренних войск выжить, сохранить нейтралитет и в то же время не уронить чувство собственного достоинства — одному Богу известно…

Генерал, не отойдя еще от своей взволнованной речи, налил в стакан воды и залпом выпил шипящую минералку. Затем, окинув взглядом зал и как бы удивившись присутствию журналистов, басовито проговорил:

 — А теперь попрошу вопросы. Только не очень много и по существу. А то у меня самолет скоро. Дела…

Дирижировал мероприятием все тот же приветливый старичок. Он единолично решал, кому дать возможность задать вопрос, а кому терпеливо дожидаться своей очереди. Таблички на столе напротив его фамилии не было, да она была не нужна, так как кроме Юлии Михайловны, все журналисты его знали и уважительно называли Александром Ивановичем.

 — Господа журналисты, действуем в обычном порядке. Кто хочет задать вопрос, попрошу поднять руку. Пожалуйста, Арон Спиридонович! — и старичок указал перстом на журналиста в первом ряду.

 — Игнатовский, газета «Известия». Товарищ генерал, а как вы прокомментируете тот факт, что милиция и военнослужащие порой сами провоцируют конфликты?

 — Попрошу конкретный пример.

Журналист, явно довольный собственной постановкой вопроса, именно ждал подобной реакции и уверенно и витиевато разразился тирадой, суть которой сводилась к Рижскому и Вильнюсскому ОМОНу.

 — Они же попросту избивали и убивали людей, а мы их в национальные герои зачислили. Справедливо ли это? Мне кажется, во всем виноват прежний тоталитарный режим, не так ли?

 — Отчасти вы правы, — польстил журналисту Чирков.

Тот с победным видом оглянулся и снисходительно осмотрел сидящих в зале коллег. Не каждый из них мог навязать свое мнение высокому начальству.

Но генерал продолжил свою мысль:

 — Но лишь отчасти. В январе прошлого 1991 года Вильнюсский ОМОН поставили против разъяренной толпы, которая была возмущена повышением цен на самые необходимые товары. За спиной у милиционеров стояли боевики из созданного незаконно департамента по охране края, вооруженные кусками арматуры. Именно они-то и пытались устроить настоящую бойню, а ОМОН, по сути, бросили на защиту антинародного правительства. Никуда не денешься — приказ есть приказ. Но после этого ребята поступили по совести — решили уйти из органов внутренних дел республики и перейти на защиту интересов населения, оставаясь верной союзной присяге. Они создали свою базу в здании Академии полиции Литвы и держались до последнего, сколько было возможно, несмотря на постановление правительства Литвы о расформировании отряда, несмотря на угрозу разоружить милиционеров силой, несмотря на осаду базы. Держались потому, что чувствовали поддержку Москвы, военных частей, дислоцировавшихся в республике. Но когда ее не стало, когда бывший министр МВД СССР Виктор Баранников подписал приказ по упразднению Вильнюсского ОМОНа как самостоятельного подразделения, милиционерам пришлось сдаться. Отряд распустили, а каждый его боец и поныне подвергается опасности стать жертвой необоснованных преследований со стороны властей. Ведь против сотрудников отряда возбуждено более тридцати уголовных дел. Так что Вильнюсский отряд милиции особого назначения, по сути, оказался жертвой политических разборок между центром и властью на местах. К его помощи прибегало правительство Литвы в своих внутренних делах, а в Москве делали вид, что творится все это без их ведома. Не ошибусь, если скажу, что та же самая ситуация сложилась и в отношении Рижского
ОМОНа, который на сегодня нашел пристанище в Тюменской области. Такая вот неприглядная картина получается. Кто-то власть делит, а милиция, как всегда, виновата.

 — Скажите, — обратилась Пирогова к сидящему рядом молодому человеку с диктофоном в руке, усиленно кромсающему челюстями вязкую резину жвачки, — а кто это хозяйничает рядом с генералом?

 — Да ты что! Это же полковник Анциферов! Ты что, первый раз на брифинге? Тебя недавно аккредитовали?

 — Ну да!

 — Это меняет дело! Тогда давай знакомиться: меня Эдик зовут, из «Московского комсомольца». А тебя?

 — Юлия. Юлия Михайловна, — поправилась она.

 — Очень приятно. Ну, понимаешь, Анциферов — это фигура, начальник пресс-центра МВД! Он все знает, его все знают. Он тебе в два счета все растолкует, даст нужную информацию. А попадешь к нему в немилость — все, амба! Информации не дождаться, а может и вообще аккредитации лишить. Ты же понимаешь: милиция — хлебная тема. В любую газету, любой журнал материал с «грабушками» берут, и гонорар приличный.

Не в меру разговорчивый сосед мешал слушать, да, собственно говоря, этот разговор для Пироговой был интересен постольку поскольку. Журналистов больше интересовала политическая сторона, этнические коллизии народов Кавказа, которые давно и безуспешно на протяжении веков пытаются разрешить российские правители. Генерал очень умело и аргументированно отвечал на вопросы. Он в совершенстве владел темой, но объяснял все в глобальном масштабе, вел разговор как бы в целом. Но мог ли он ответить на ее вопрос — что с Павлом? Наверняка нет, ведь муж лишь малая песчинка в этом водовороте межнационального смерча. А когда поднимается песчаная буря, кого интересует судьба отдельной песчинки?

Поверив словам соседа об осведомленности Анциферова, она решила дождаться конца пресс-конференции и поговорить с ним. Ровно в час дня мероприятие успешно завершилось. Генерал, явно довольный тем, что удалось поделиться наболевшим с благодарными слушателями, попрощался и ушел в сопровождении седого полковника, молча просидевшего всю пресс-конференцию в зале.

Зал пресс-центра мигом опустел, журналисты на рысях помчались в здешнюю столовую, где можно было дешево и сердито пообедать.

 — Ты, мать, чего телишься, — тронул ее за плечо Эдик. — Так и в министерскую столовку запоздаем, перерыв начнется, в очереди стоять придется, похиляли живее. У меня редакционная еда вот где стоит, — и он полоснул ладонью по горлу. — А здесь, ей-Богу, вкусно кормят.

 — Вы идите, я не голодна.

 — Ну, как знаешь, аривидерчи!

И «Московский комсомолец» вприпрыжку бросился вдоль коридора догонять журналистскую братию.

Анциферов, проводив начальство и журналистов, вышел из зала, достал из кармана ключ, долго пытался вставить его в замочную скважину. Когда это все же удалось сделать, сноровисто провернул ключ на два оборота и для верности подергал дверь. Убедившись, что все в порядке, он неторопливой походкой двинулся по коридору в противоположную сторону от Пироговой, но та окликнула его:

 — Александр Иванович, можно вас на минутку? Мне по личному вопросу.

Он обернулся, удивленно вскинул брови.

 — Конечно, конечно. «Интерфаксу» всегда готов помочь. Вот только, право, не знаю, как быть с обедом? Перерыв, сами понимаете, имеет дурное свойство быстро кончаться, не находите? Вы как насчет обеда?

Он улыбнулся и игриво посмотрел на Юлию Михайловну, та смутилась:

 — Нет, нет, я не буду обедать, — вторично отказалась она от приглашения. — Я здесь подожду. И еще, никакая я не «Интерфакс», я Пирогова, из Рынска.

 — Да? Удивительно, а я вас за Курбскую принял. Ну, раз так, то встретимся ровно через час. Дела делами, а обед по расписанию, как говорится.

И он торопливо устремился вслед за всеми в столовую.

Впереди у нее был целый час, и Юлия Михайловна бесцельно бродила по коридору, глазея на однотипные двери кабинетов с одинаковыми серыми номерами. Больше остановить взгляд было не на чем. Устав от однообразия министерских стен, она подумала: «Хотя бы холл какой-никакой отгородили, пару кресел поставили, аквариум с рыбками завели, кадушку с пальмой или фикусом — вот и место для психологической разгрузки и отдыха. А здесь — сплошная казенщина, и потолки низкие, как в тюремном каземате. Только двери не стальные, а деревянные и без глазков. Да освещение поярче — вот и все отличие…»

Неожиданно тишину притихшего коридора нарушил веселый гомон. Она прошла немного вперед, определяя, откуда исходил звук, и остановилась перед дверью, ничем не отличающейся от других, надавила на красивую желтоватой тонировки ручку, потянула на себя и вошла внутрь небольшого квадратной формы «предбанника». Внутри была еще одна стеклянная дверь, ведущая внутрь кабинета. Она прислушалась в нерешительности: войти, не войти?

 — За тебя, Олег! Чтобы в жизни тебе сопутствовала удача, везенье, чтобы женщины тебя любили, а друзья обожали, — раздался низкий, проникновенный, будто декламировавший стихи женский голос. — Как говорится, чтобы буй стоял и лодки плыли!

Компания весело засмеялась, зааплодировала:

 — Вот это Надежда сказанула, ну и ну! Настоящий мужской тост!

 — А вы как думали? Одним вам, мужикам, острословить дозволено? Мы еще тоже на что-нибудь сгодимся. А собственно говоря, чем я не мужик, наверное, лет пятнадцать в вашей компании?

 — Ты гораздо хуже, ты милиционер!

Все дружно расхохотались.

Чисто из женского любопытства Юлия Михайловна приоткрыла дверь и заглянула внутрь кабинета. Человек десять-двенадцать, явно «на взводе», мужчин и единственная женщина сидели за празднично сервированным столом. Все разом, как по команде, повернулись в ее сторону. Симпатичный молодой человек, видимо виновник торжества, встал из-за стола и весело, с некоторой долей кокетства сделал рукой, в которой поблескивал бокал с вином, приглашающий жест:

 — Проходите, проходите! Внимание, господа! Кажется, к нам гости! Кто вы, прекрасная незнакомка? Какого роду-племени и из какой прекрасной страны?

Галантные кавалеры потеснились, освобождая место для приятной дамы. Милиционерша, перегнувшись через стол, передавала для Пироговой чистую тарелку и маленькую хрустальную стопочку.

 — Извините великодушно, но бокалов больше нет. И без ножа придется обойтись.

Пирогова смутилась, поняв, что очень некстати угодила в самый разгар банкета по какому-то существенному поводу: то ли дня рождения, то ли именин, то ли церковного праздника, а может, повышения по службе. Впрочем, это не имело ровным счетом никакого значения. Она поняла, что и здесь помощи ждать не от кого.

 — Нет, нет, спасибо за приглашение! Извините меня, я вовсе не за этим зашла, я просто ошиблась адресом, — выпалила она скороговоркой и тихонечко прикрыла за собой дверь.

 — Надя, я же русским языком просил тебя запереть дверь на ключ! — услышала Юлия Михайловна раздраженный голос виновника торжества. — Странная какая-то особа. От халявной выпивки отказалась, значит, не из наших! Кто ее знает, куда она пойдет сейчас, кому сообщит, а нагорит мне!

 — Кто же знал, что по коридору бродят посторонние, пускают всяких, а мы виноваты, — оправдывался женский голос. — Черт с ней! Что тут такого, ведь мы же не в рабочее время, а в обеденный перерыв собрались.

Какая-то тревога и одновременно обжигающее, всепоглощающее чувство овладело Пироговой. Оно исходило изнутри, из глубины души, и с каждой минутой все больше и больше нарастало, ширилось и крепло. Это было чувство злости, возмущения, протеста против чиновничьего равнодушия, произвола, бессердечности, чванства. «Неужели им всем тут плевать с высокой колокольни на то, что творится в стране, что где-то идет война, гибнут люди. Неужели им безразлична моя судьба, судьба моих детей, моего Павла, такого же, как и они, милиционера»? — прокручивалось в ее возбужденном мозгу.

Она пыталась успокоиться, прийти в себя, угомонить перехлестывающие через край эмоции, но не в силах была совладать с собой. «Неужели в этом здании, населенном сотнями, а может быть, и тысячами милицейских начальников и начальничков всех рангов, до нее нет никакого дела? Чем же тогда они все заняты?»

И, не найдя ответа на самой себе поставленный вопрос, не дождавшись возвращения Анциферова, направилась к выходу. Юлия Михайловна твердо решила ехать во Владикавказ, чтобы самой выяснить, что случилось с Павлом…

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz