Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 2 (май 2006)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Тамбову – 370

 

 

УСОМНИВШИЙСЯ АНДРЕЙ

 

(А. Платонов в Тамбове)

 

Как писатель Андрей Платонов состоялся уже к концу 1920-х годов, а недолгое пребывание его в Тамбове стало для писателя своего рода «болдинской осенью». Но вскоре он был закрыт для читателей, хотя в ту пору даже среди официально почитаемых прозаиков не было столь истового носителя веры в справедливый социализм, каким был А. Платонов.

Идеологическая пандемия, охватившая страну, заразила его эмоционально, поэтому болезнь протекала бурно, с осложнениями. Но в конце концов выработала в нем иммунитет к утопической идее всеобщего равенства в условиях «военного коммунизма», что наиболее отчетливо проявилось в опубликованном в 1929 году рассказе «Усомнившийся Макар».

Но до конца эту идею, сам того не вполне сознавая, «усомнившийся» А. Платонов развенчал в романах, увидевших свет лишь накануне распада лагеря социализма. В них Платонов-художник, как и положено праведнику, мучительно освобождался от социальных иллюзий. Он наделял ими своих литературных героев, а в романе «Чевенгур» смоделировал мир добра и справедливости по тем принципам, которые сам исповедовал в юные годы. В отличие от пушкинского Сальери, проверившего алгеброй гармонию, герои А. Платонова проверяли гармонией добра алгебру социализма. И всякий раз разочаровывались результатами проверки.

Первое открытие (приоткрытие, если выразиться точнее) А. Платонова началось с конца 50-х годов, когда массовыми тиражами начали выходить его книги.

Второе пришествие А. Платонова произошло в конце 80-х годов и поставило его в ряд великих писателей, определивших трагическое лицо ХХ века. И есть основания полагать, что духовное рождение автора «Города Градова», «Чевенгура», «Котлована» состоялось в Тамбове…

В записных книжках, датированных 1931—1933 годами, А. Платонов оставил поразительную мысль. Страшно крамольную для того времени, но азбучную для дня сегодняшнего, особенно для России: «Чтобы истреблять целые страны, не нужно воевать, нужно лишь так бояться соседей, так строить воен<ную> промышленность, так третировать население, так работать на военные запасы, что население все погибнет от экономически безрезультатного труда, а горы продуктов, одежды, машин и снарядов останутся на месте человечества, вместо могильного холма и памятника».

Художественно эту мысль писатель развил в антифашистском рассказе «Мусорный ветер». Написанный в 1934 году, он был опубликован только в конце 60-х годов. В период «строительства военной промышленности и третирования населения коллективизацией» этот рассказ объективно был идеологически вреден для нашей страны — за полуфантастическим сюжетом, развивающимся в фашистской Германии, легко угадывались советские реалии, лезли навязчивые аналогии. Две системы неизбежно должны были или броситься в объятья друг друга, или столкнуться, чтобы погибнуть. Случилось, как известно, второе.

Но Клио — муза истории — дева игривая, она способна чудить и у адовых врат. Советская система идеологически оказалась более изощренной, чем германский национал-социализм. И выжила для того, чтобы еще раз подтвердить мысль А. Платонова, доверенную лишь записной книжке. Сегодня её справедливость осознают все, кто способен к пониманию простых вещей. Могущественный с виду Советский Союз в одночасье рухнул не по чьей-то злой воле, а под грузом «экономически безрезультатного труда», погиб в изнурительной классовой борьбе за победу коммунизма во всем мире, оставив после себя горы оружия и гигантские оборонные предприятия. Не потому ли наша отечественная экономика и поныне напоминает средневекового рыцаря, который так заковал себя в латы, что лишился возможности двигаться? Согласитесь, трудно пахать в бронежилете…

Таких, как А. Платонов, мудрые правители делали своими советниками, хитрые и расчетливые — прикармливали, а правители жестокие — уничтожали. Но нет пророка в своем Отечестве. Могущественный правитель, при котором жил А. Платонов, не отличался ни мудростью, ни расчетливостью, а его личная жестокость распространялась только на ближайшее окружение — свой покорный и терпеливый народ Сталин любил издали и державно, а наказывал опосредованно. И тот отвечал ему взаимностью, даже когда был в массовом порядке распихан по островам ГУЛАГа.

Писателя эта участь минула. На фоне сатанинских плясок он воспринимался как юродивый и в советской системе, по выражению одного из персонажей повести «Город Градов», оказался «человеком сверхштатным». Хотя его удостоил своим вниманием самый главный «художественный критик» страны — на бедняцкой хронике А. Платонова «Впрок», напечатанной в 1931 году  в журнале «Красная новь», Сталин начертал краткую резолюцию: «Сволочь».

У организатора сплошной коллективизации были серьезные основания для такого сурового определения — «Впрок» оказалось «вещью посильнее, чем «“Фауст” у Гете». Писатель, задавшийся целью художественно осмыслить процесс создания колхозов, сделал это блистательно, совсем не так, как автор «Поднятой целины». А. Платонову не приходилось, как М. Шолохову, наступать на горло собственной песни, считая такое поведение исторически оправданным. А. Платонов заблуждался, обольщался ложными идеями, но никогда не обманывал себя сознательно…

Один из персонажей хроники «Впрок», «товарищ Упоев, главарь района сплошной коллективизации», «не верил ни кулаку, ни событию — он был неудержим в своей активности и ежедневно тратил тело для революции».

Фигура Упоева, несмотря на ее неповторимую платоновскую условность, граничащую с карикатурностью, оказалась удивительно точной для периода коллективизации, что, скорее всего, и вызвало гнев правителя. Диктаторы всегда так реагируют, когда слышат неприятную для себя правду. И начинают крушить зеркала, отражающие невидимую сущность явлений, скрытую до поры за историческим горизонтом.

«Семья Упоева постепенно вымерла от голода и халатного отношения к ней самого Упоева, потому что все силы и желания он направлял на заботу о бедных массах. И когда ему сказали: “Упоев, обратись на свой двор, пожалей свою жену — она тоже была когда-то изящной середнячкой”, — то Упоев глянул на говорящих своим активно-мыслящим лицом и сказал им евангельским слогом, потому что марксистского он еще не знал, указывая на весь бедный окружающий его мир: “Вот мои жена, отцы, дети и матери — нет у меня никого, кроме неимущих масс! Отойдите от меня, кулацкие эгоисты, не останавливайте хода революционности! Вперед — в социализм!”

И все зажиточные, наблюдая энергичное бешенство Упоева, молчали вокруг этого полуголого, еле живого от своей идеи человека».

Однажды Упоев, «затосковав о Ленине», явился в Кремль.

«Постепенно Упоева допустили к Владимиру Ильичу. Маленький человек сидел за письменным столом, выставив вперед большую голову, похожую на смертоносное ядро для буржуазии.

— Чего, товарищ? — спросил Ленин. — Говорите мне, как умеете, я буду вас слушать и делать другое дело — я так могу.

Упоев, увидев Ленина, заскрипел зубами от радости и, не сдерживаясь, закапал слезами вниз. Он готов был размолоть себя под жерновом, лишь бы этот небольшой человек, думающий две мысли враз, сидел за своим столом и чертил для вечности, для всех безрадостных и погибающих свои скрижали на бумаге.

— Владимир Ильич, товарищ Ленин, — обратился Упоев, стараясь быть мужественным и железным, а не оловянным. — Дозволь мне совершить коммунизм в своей местности! Ведь зажиточный гад опять хочет бушевать, а по дорогам снова объявились люди, которые не только что имущества, а и пачпорта не имеют! Дозволь мне опереться на пешеходные нищие массы!».

Вождь мирового пролетариата дозволил Упоеву свершить коммунизм в отдельно взятой местности и даже снарядил его в дорогу. А Упоев пообещал Ленину, что «через неделю все бедные и средние будут чтить тебя и коммунизм».

А когда Ленин умер, «главарь района сплошной коллективизации» чуть не повесился с тоски.

«Но неспавший бродяга освободил его от смерти и, выслушав объяснения Упоева, веско возразил:

— Ты действительно — сволочь! Ведь Ленин всю жизнь жил для нас таковых, а если и ты кончишься, то, спрашивается, для кого же он старался?»

И в самом деле, для кого старался Ленин? Для таких, как Упоев? Или для перехитрившего самого себя председателя колхоза «Без кулака» Кучума? Или для миллионов крестьян, раздавленных коллективизацией?

Ответ на эти вопросы дала история, в которой А. Платонов оказался пророком, а сволочью — автор резолюции на бедняцкой хронике «Впрок».

Вместе с этим писатель с интересом и сочувствием относится к созданию колхозов, что видно из той же хроники. Но его постоянно «подводила» искренность, «незамыленность» писательского взгляда и неповторимый платоновский художественный метод осмысления действительности. Он фиксирует мир таким, каким увидел его при первом приближении.

О своем «сокровенном человеке», герое одноименной повести, А. Платонов заявляет с первых же строк: «Фома Пухов не одарен чувствительностью: он на гробе жены вареную колбасу резал, проголодавшись вследствие отсутствия хозяйки». Но, несмотря на такую сомнительную характеристику, Фома Пухов, пожалуй, самый любимый человеческий тип писателя. Сокровенный человек — это человек естественный. Если коммунист — это умный, научный человек, а буржуй — исторический дурак, то Фома Пухов, по его же собственному определению, «природный дурак». Вроде фольклорного Ивана-дурака, который на самом деле таковым только прикидывается. Какой с дурака спрос. Поэтому он занимается тем, к чему у него лежит душа, и совсем не похож на «нормализованного человека», которого будущий писатель, вдохновленный сомнительными идеями русского философа Николая Федорова, славил в юношеских статьях.

Читатель всегда способен отличить иронию от пафоса, сатиру от эпоса, байку от притчи. Всегда, если читает книгу любого другого писателя, но не А. Платонова. В его произведениях все жанры перемешаны на уровне слова, интонации. Его герои говорят вычурно по форме, но удивительно точно по смыслу, отчего постоянно вносят в ткань повествования элемент пародийности. Поначалу иррациональный с виду, но по существу удивительно земной мир чувствований его героев сбивает с толку здравомыслящего читателя, и он задается школьным риторическим вопросом: «Что автор хотел сказать своим произведением?» И не найдя ответа или откладывает книгу, или доверяется повествованию с доверчивостью читателя, не читавшего прежде ничего, кроме Библии.

Если классическая русская литература вышла из гоголевской «Шинели», то А. Платонов явился из ничего — он, как булгаковский Воланд, соткался из воздуха, явился не званым, но призванным. И потому не вписался в официальную литературу своего времени. Тогдашний режим писателя не уничтожил только потому, что его забыли, как чеховского Фирса. Зато режим отыгрался на его сыне Платоне — пятнадцатилетнего подростка обвинили в подготовке убийства Сталина и сослали. Он умер в двадцатилетнем возрасте, и этой трагедии было достаточно, чтобы заставить писателя уйти во внутреннюю эмиграцию.

Болезнью «реформаторства» мира А. Платонов переболел быстро, но болезнь протекала бурно. Когда читаешь его статьи 20-х годов, то не верится, что их написал автор «Котлована», «Чевенгура», «Ювенильного моря». Такие метаморфозы известны в мировой литературе. И они скорее правило, чем исключение. Но переворот в мировоззрении А. Платонова был настолько поразителен, что поставил в тупик не одного исследователя его творчества. И произошел переворот в Тамбове, где писатель в условиях одиночества и безысходности подверг себя жесткому самоанализу и в результате окончательно разуверился в утопическом идеале…

В Тамбов А. Платонов приехал в конце 1926 года, о чем свидетельствует его рапорт губернскому начальству, датированный 8 декабря: «Доношу, что сего числа прибыл в Тамбовское губземуправление и вступил в исполнение обязанностей губернского мелиоратора — о чем прошу Вашего распоряжения издать соответствующий приказ. Зачислить меня на жалованье прошу с 5/XII т. г. — дня откомандирования из НКЗема. Время с 5 по 7-е декабря ушло на приглашение персонала в Москве и ликвидацию домашних дел».

В конце января следующего года А. Платонов отправляется в командировку по губернии, о чем сообщает заведующему земельным управлением в докладной записке: «Прошу Вашего разрешения на недельную командировку в Борисоглебский, Козловский и Кирсановский уезды — для выяснения степени подготовленности уездов к строительной кампании 1927 г., проверки действительности и целесообразности наших новых инструкций, осмотра работ, проверки технического персонала, выяснения и разрешения на месте всех недоумений и противоречий и т. п.

Непрактиковавшиеся до сих пор выезды и живая связь руководителей работ в уезды и деревни имели пагубное влияние на работы… в этом году выезды губернских специалистов по мелиорации должны иметь место».

12 февраля в коротком рапорте он сообщает: «Доношу, что сего числа я прибыл из командировки по Козловскому и Кирсановскому уездам и вступил в исполнение своих обязанностей».

За неизменным для всех времен и народов бюрократическим стилем невозможно увидеть писателя, который станет выдающимся явлением литературы ХХ века. Но таковы особенности литературного творчества. За долговыми расписками А. Пушкина тоже не угадывается автор «Евгения Онегина».

Но есть и другие, очеловеченные документы — письма жене. Буквально в эти же дни он пишет ей в Москву: «Я одичал и наслаждаюсь одними своими отвлеченными мыслями. Поездка моя по уездам была тяжела… Жизнь тяжелее, чем можно выдумать, теплая крошка моя. Скитаясь по захолустьям, я увидел такие грустные вещи, что не верил, что где-то существует роскошная Москва, искусство и проза. Но мне кажется — настоящее искусство, настоящая мысль только и могут рождаться в таком захолустье…»

Какие грустные вещи увидел писатель в захолустных селах Кирсановского уезда, догадаться нетрудно. Прошло всего лишь семь лет с той поры, как там полыхала крестьянская война под предводительством Александра Антонова. Красные продотряды Мамаем прошли по селам, выгребая последний хлеб. И легендарное русское терпение лопнуло — крестьяне взялись за вилы. В ответ рабоче-крестьянская власть «во имя социальной справедливости» травила их боевыми газами, расстреливала семьями, ставила к стенке «за хранение бандитского седла». За торжество идеи выжигались целые села, на подавление недовольства были брошены 35-тысячные части регулярной Красной Армии, авиация, бронетехника.

Повстанцы А. Антонова тоже не церемонились с красноармейцами, но силы были неравными. Село было обескровлено, поэтому «красное колесо» последующей коллективизации прошлось по хребту тамбовского крестьянства без пробуксовки… Как раз накануне этих событий и побывал А. Платонов в тамбовском захолустье.

Гнетущее впечатление произвел на писателя и сам губернский Тамбов, о чем он писал жене сразу же по приезде на новое место службы: «…С утра, как приехал, до вечера познакомился с тамбовским начальством. Был на конференции специалистов, а вечером на сессии губисполкома. Обстановка для работы кошмарная. Склока и интриги страшные. Я увидел совершенно неслыханные вещи. Меня тут уже ждали и великолепно знают и начинают немножко ковырять. (Получает-де “огромную” ставку, московская “знаменитость”!) На это один местный коммунист заявил, что Советская власть ничего не пожалеет для хорошей головы…

Я не преувеличиваю. Те, кто меня здесь поддерживают и знают, собираются уезжать из Тамбова… Мелиоративный штат распущен, есть форменные кретины и доносчики. Хорошие специалисты беспомощны и задерганы. От меня ждут чудес!»

«…Я с трудом нашел себе новое жилище (там старуха не топила совсем), несмотря на то что квартир и комнат в Тамбове много. Принимают за большевика и чего-то боятся. Город обывательский, типичная провинция, полная божьих старушек.

Мне очень скучно. Единственное утешение для меня — это писать тебе письма и снова дорабатывать “Эфирный тракт”…

Но я знаю, что все, что есть хорошего и бесценного (литература, любовь, искренняя идея), все это вырастает на основании страдания и одиночества. Поэтому я не ропщу на свою комнату — тюремную камеру — и на душевную безотрадность…

Иногда мне кажется, что у меня нет общественного будущего, а есть будущее, ценное только для меня одного. И все же бессмысленно тяжело — нет никаких горизонтов, одна сухая трудная работа, длинный и глухой Тамбов».

Мрачное настроение А. Платонова усугубляется разлукой с женой и маленьким сыном. Но тем не менее (такова природа литературного творчества) именно в Тамбове писатель пережил свой «болдинский» период. В атмосфере отчужденности он освободился от иллюзий, понял, что «жизнь тяжелее, чем можно выдумать». Здесь он написал знаковые «Епифанские шлюзы», начал работать над фантастической повестью «Эфирный тракт», в Тамбове складывались «Сокровенный человек» и «Происхождение мастера», рассказ «Фро». И при этом следует учесть, что в Тамбове писатель пробыл меньше четырех месяцев!

Весной 1927 года А. Платонов покидает провинцию.

«Я окончательно и скоро навсегда уезжаю из Тамбова… Здесь дошло до того, что мне делают прямые угрозы…»

В Москве он недолго служит в Наркомате земледелия и вскоре переходит на положение профессионального литератора. В этом же году в издательстве «Молодая гвардия» выходит его сборник «Епифанские шлюзы», куда войдут и все его вещи, написанные в Тамбове. Писатель включил в сборник и сатирическую (как её определили литературоведы) повесть «Город Градов»…

Даже среди дотошных читателей бытует мнение, что «Город Градов» списан с Тамбова. Косвенно это подтверждают письма писателя жене, в которых реальный Тамбов многим напоминает придуманный Градов, да и краеведческих совпадений в тексте немало.

Исторических: «…революция шла сюда пешим шагом. Древлевотчинная Градовская губерния долго не сдавалась ей: лишь в марте 1918 года установилась Советская власть в губгороде, а в уездах — к концу осени».

Географических: «Город орошала речка Жмаевка — так учили детей в школе первой ступени. Но летом на улицах было сухо, и дети не видели, что Жмаевка орошает Градов, и не понимали урока.»

Этнографических: «…три раза в год — на Троицу, в Николин день и на Крещение — между городом и слободами происходили кулачные бои. Слобожане, кормленные густой пищей, всегда побивали градовцев, исчахших на казенных харчах.»

Социальных: «Народ в городе существовал без спешки и не беспокоился о якобы лучшей жизни. Служил с усердием, держа порядок в губернии, но ярости в труде не знал. Торговали по малости, без риска, но прочно сбивая хлеб насущный».

Экономических: «…сколько ни давали денег этой ветхой, растрепанной бандитами и заросшей лопухами губернии, ничего замечательного не выходило».

Сельскохозяйственных: «Самый худший враг порядка и гармонии — это природа. Всегда с ней что-нибудь случается… А что, если учредить для природы судебную власть и карать её за бесчинство? Например, драть растения за недород. Конечно, не просто пороть, а как-нибудь похитрее — химически, так сказать!»

Цитировать повесть можно бесконечно, узнавая в каждом абзаце Тамбов. Но повесть написана в середине 1926 года — до приезда писателя в Тамбов. Вместе с этим известно, что перед публикацией автор подверг её переработке, освежив её тамбовскими впечатлениями.

Литературоведы, как уже говорилось, называют «Город Градов» сатирическим произведением. Но так ли это?

Одно из посланных из Тамбова писем писатель заканчивает энергичной фразой, не свойственной общему тону послания: «Попробую поставить работу на здоровые ясные основания, поведу все каменной рукой и без всякой пощады».

С такой же установкой едет на новое место службы и герой повести: «В Градов Иван Федотович Шмаков ехал с четким заданием — врасти в губернские дела и освежить их здравым смыслом. Шмакову было тридцать пять лет, и славился он совестливостью перед законом и административным инстинктом, за что был одобрен высоким госорганом и послан на высокий пост».

В Градове Шмаков — эта «живая шпала под рельсами в социализм» — «тайно ведет труд». Называется рукопись просто, но значительно — «Записки государственного человека».

«Служение социалистическому отечеству — это новая религия человека, ощущающего в своём сердце чувство революционного долга.

Воистину в 1917 году в России впервые отпраздновал свою победу гармонический разум порядка!

Современная борьба с бюрократией основана отчасти на непонимании вещей.

Бюро есть конторка. А конторский стол суть непременная принадлежность всякого государственного аппарата.

Бюрократия имеет заслуги перед революцией: она склеила расползавшиеся части народа, пронизала их волей к порядку и приучила к однообразному пониманию обычных вещей…

Что нам дают вместо бюрократизма? Нам дают доверие вместо документального порядка, то есть дают хищничество, ахинею и поэзию.

Нет! Нам нужно, чтобы человек стал святым и нравственным, потому что иначе ему деться некуда…»

К этому «деться некуда» мы еще вернемся, ибо здесь кроется корень шмаковского (и не только шмаковского!) понимания принципа нравственного переустройства общества. Но прежде обратимся к одной из ранних статей А. Платонова, впервые напечатанной в Воронеже во втором номере журнала «Искусство и театр» за 1922 год. Тогда молодой литератор искренне верил, что технический прогресс может стать основой нравственного обновления общества, и с горячностью неофита изложил свою программу. Небольшая статья — всего две страницы — называется «О культуре запряженного света и познанного электричества». Вот несколько строк из нее:

«…Высшая форма работы уже не движение человека, даже не движение его мысли (все это будет перейдено), а его отречение от мира, ибо реконструированный мир по отношению к человеку дисциплинируется автоматически. Человеку уже нечего будет тут делать, для него наступит вечное воскресенье…

Человечество родило дьявола — производительные силы, и эти бесы так разрослись и размножились, что начали истреблять само человечество. А мы их хотим подчинить, смирить, урегулировать, использовать на 100 %, вот в чем смысл социальной революции и точное понятие пролетарской культуры. Но мы хотим не только этого, а всё видимое и невидимое сделать дисциплинированной, отрегулированной производительной силой — в этом суть коммунистической культуры».

Эти строки Шмаков мог бы без изъятий включить в свои «Записки государственного человека». Но сам А. Платонов в пору написания «Города Градова» уже, наверное, понимал, что его тексты про «запряженный свет» на фоне текущего момента звучат пародийно. «Городом Градовым» писатель сводил счеты с собой прежним, освобождался от иллюзий. И не случайно, как только стала рушиться технократическая утопия самого А. Платонова, он вдруг обнаруживает в себе неожиданное знание «кухни» государственного делопроизводства.

В центре повести — пирушка по поводу двадцатипятилетия служебной деятельности на государственном поприще главы градовского учреждения Степана Ермиловича Бормотова. Дата знаменательная, если учесть, что за это время страна пережила три революции. На управленческой «кухне» полностью сменились «повара», место шеф-повара уже занял любитель острых блюд — смертельно острых. Но «славный и премудрый юбиляр» по-прежнему служит порядку и гармонии, а его нынешние потомки, проводив на покой лелеемый ими социализм, продолжают с тем же показушным рвением служить новому делопроизводству.

Юбилейное застолье превращается в откровенный шабаш подхалимов, сопровождающийся путаными, но очень эмоциональными гимнами в честь бюрократии. Пьяные чиновники, разгулявшись, нашли для себя сразу несколько определений: рыцари умственного поля — раз, заместители пролетариев — два, зодчие грядущего членораздельного социалистического мира — три. И все — в духе раннего А. Платонова-публициста.

Еще одна цитата: «Вся его душа и необыкновенное чудесное сердце горят и сгорают в творчестве светлого и радостного храма человечества, на месте смрадного склепа, где жили — не жили, а умирали всю жизнь, каждый день, гнили в мертвой тоске наши темные загнанные обиды».

Такая выморочная тирада вполне сгодилась бы для тоста на юбилее Бормотова. Но взята он не из «Города Градова», а из статьи «Ленин», написанной А. Платоновым в 1920 году — к 50-летию вождя мирового пролетариата. Написана она всерьез, с искренним восхищением.

В статье «Нормализованный человек», опубликованной в том же году, восторженный А. Платонов спел самый настоящий гимн человеку-винтику, ставшему вскоре составной частью тоталитаризма.

«Нормализованная гайка есть лучший кусок социализма, — сказал недавно т. Троцкий. — Так. А нормализованный работник — лучший коммунист… С первого вздоха два ребенка должны жить в разных условиях, соответствующих целям, для которых их предназначает общество. Если один ребенок будет со временем конструктором мостов, а другой механиком воздушного судна, то и воспитание их должно соответствовать этим целям, чтобы механик атмосферного судна чувствовал себя среди моторов в своем специфическом трудовом процессе счастливым, как в рубашке по плечам… Дело социальной коммунистической революции — уничтожить личность и родить её смертью новое живое мощное существо — общество, коллектив, единый организм земной поверхности, одного борца и с одним кулаком против природы».

Но уже через десять лет в пьесе А. Платонова «Высокое напряжение» её герои, инженеры, которые по мысли писателя должны были конструировать новую «нормализованную» жизнь, начинают высказывать странные суждения. Один из них — «устал от исторической необходимости», другой на прямой вопрос сочувствует ли он социализму, уклончиво отвечает, что он ему «потворствует». И еще он хочет узнать социализм чувством и действием. «Советская власть еще меня не победила, — говорит он, — а я ее побеждать уже не хочу. Может быть, мы обнимемся и упадем вместе на пустой земле».

Подобное мироощущение свойственно было нескольким поколениям советских людей, считавших, что существующий режим — это надолго, если не навсегда. Театр абсурда, созданный властью, становился бытом, а пьеса, герои которой живут с такими настроениями, разумеется, не могла быть опубликована при жизни писателя. Как и повесть «Котлован», которая своим появлением поставила бы реальному социализму суровый диагноз, а то и подписала бы протокол вскрытия.

Герою повести Вощеву в день его тридцатилетия сообщили, «что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда». В реальности котлован, который рабочие всем колхозом рыли под фундамент для социализма, оказался страшной ямой, куда ухнули мечты о светлой жизни. «Бедные и средние мужики работали с таким усердием жизни, будто хотели спастись навеки в пропасти котлована».

В этом же возрасте, что и Вощев, и по тем же причинам был устранен из литературы и автор «Котлована». После повести «Усомнившийся Макар» и бедняцкой хроники «Впрок» официальная критика открыла по писателю пальбу на уничтожение. А. Платонов замолк надолго, но разоружаться перед партией не стал… Уже был написан роман «Чевенгур» — лучший роман ХХ века. Роман о маргинальном народе-пролетариате, потерявшем историческую память, утратившем даже национальные признаки, но обретшем новую коммунистическую религию. Герой романа Саша Дванов ищет в степи социализм, как гоголевский Тарас искал утерянную люльку. И не находит…

Герои «Чевенгура» в поисках правды доводят идею справедливого социализма до логического конца, то есть до абсурда. И Саша Дванов, словно пробудившись ото сна, задает себе вопрос: «А где же социализм-то?» Этот же вопрос всю жизнь задавал себе и писатель, хотя своими произведениями подписал приговор реальному социализму еще в 20-е годы.

По терминологии твердолобых большевиков, готовых штурмовать любые крепости, А. Платонов — типичный «перевертыш». Но так перевернуться от бездумной веры к прозрению, как это сделал гениальный русский писатель, дано было только ему.

В свое время рейхсканцлер Отто Бисмарк, который ввел в Германии исключительный закон против социалистов, заметил, что если кто-то захочет построить где-нибудь социализм, то для этого надо выбрать страну, которую не жалко.

История выбрала Россию, а потом Германию…

Но мудрое предупреждение немецкого политика не уберегло от этой напасти ни Германию, ни Россию. И оттого платоновский текст стал нам доступен только тогда, когда с социализмом в России все стало ясно. Хотя его последствия придется расхлебывать очень долго.

…В Тамбове писатель жил на улице, которая носит имя какого-то мутного немецкого социал-демократа Августа Бебеля. Что поделаешь — таковы зигзаги советской топонимики.

Евгений ПИСАРЕВ

 

________________________________________

 

ЕВГЕНИЙ ПИСАРЕВ — журналист, публицист, прозаик, поэт, критик. Публиковался в областных и центральных газетах, в журналах «Студенческий меридиан», «Клубы», «Библиотекарь», коллективных сборниках. Автор трёх книг.

Работал в областных газетах «Комсомольское знамя», «Тамбовская правда» («Тамбовская жизнь»), «Тамбовское время». В настоящее время — собственный корреспондент «Российской газеты».

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz