Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 2 (май 2006)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Проза

 

Игорь ЛАВЛЕНЦЕВ

 

 

КУНИЦА

 

Рассказ

 

Ночь, как шкура коричневого зверя с черным хребтовым ремнем.

Нет, такого не бывает, это не явь. Неявь — одним словом, или морок, или потаенный страх. Большая куница, летящая в прыжке против ветра, пробивающая сквозняковым взрывом сито темного сознания. Ночь гибкая, как бритвенная сталь, мягкая, как брюхо паука.

У каждого хранится в дальнем зашитом кармашке свой символ страха, но имя сокровенному кумиру одно — смерть. Когда Иван Зуев гонит от себя страх, он прогоняет куницу, неясного, смутного хищника с тайной в маленьких черных глазах.

В конце ноября прошлого года по шоссе, протянувшемуся сквозь напрочь легший снег, на своей новенькой вишневой «Ниве» он мчался на Селякин кордон. На этом одном из немногих нынче одиночных кордонов доживал свой век лесник Селякин с малообъяснимым потомственным прозвищем Гаркун, с молчаливой женой Валентиной.

Почему доживал? Да потому, что был Гаркун лет на десять старше уже покойного Зуева старшего, что по нынешним временам при средней продолжительности жизни наших мужиков можно считать возрастом весьма почтенным.

С отцом Ивана они дружили. По приезде в отчие места в своих былых лесных походах с ружьем ли, с лукошком ли Зуевы непременно забредали на обширный, добротный, похожий на глухой раскольничий скит Селякин кордон. Без застолья с хорошей выпивкой и обильной едой уйти от Гаркуна было невозможно. Если же ему удавалось уговорить гостей заночевать, что чаще всего и случалось, радости старика, казалось, не было конца.

В нечастых своих городских вылазках Селякин останавливался со своими лесными гостинцами сначала у отца, потом у Ивана, неизменно зазывая на охоту, или за грибами, или просто отдохнуть. И Зуев приезжал, приезжал зимой и летом, один и с товарищами. В этот раз подзадержался.

Желание пестовалось едва ли не целый год, но не пускала суетная лень, оправданием которой была суетная занятость. И вот, что называется, сорвался, убежал. Накануне расстался с женщиной, с которой довольно мирно прожил почти три года. При всей видимой умеренности взаимных чувств разлука явилась для Ивана неожиданным и весьма ощутимым ударом. А тут еще нелады по делам, угарный суточный режим…

Машину он оставил в близлежащем селе у родственников. И, вскинув на одно плечо свою ижевскую вертикалочку, на другое рюкзачок с обиходным джентльменским набором, отправился на кордон пешком.

Селякин был по обыкновению сентиментален, хозяйка хлопотлива, стол вполне достаточен. А утром, еще затемно, Гаркун разбудил Зуева на скорый завтрак.

Старик ходил на своих широких лыжах неторопко, но уверенно и выносливо. Иван же поначалу рвался в бой, и медлительность Селякина несколько угнетала его. Шли они на обход северного участка, особо не рассчитывая на охоту. Зуев, чувствуя здоровый зуд в мышцах, позволял себе убегать километра на полтора вперед и опять возвращался к неспешно шагающему Гаркуну.

— Не скачи понапрасну, — оговаривал тот. — Гляди, ускачешься — и язык на плечо.

Угадал старче. Километров через десять окружного пути, за которые Иван по глупости своей, челноча взад-вперед, отмерил все двадцать, усталость дала о себе знать. Он уже не убегал от лесника, смиренно идя вровень, а через некоторое время, к своему позору, помимо всякой воли стал медленно и неотвратимо отставать от неторопливо, подобно старому, но надежному механизму двигающего лыжами Гаркуна.

Вот тут-то, на исходе первого и, как думалось Зуеву, единственного его дыхания, собаки лесника — палевый кобель Агат и серая сука Майка — засекли в разлапистых верхах сосен зверя. Гаркун, энергично, призывно помахав ему рукой, прибавил ходу и устремился за собаками. Собрав остатки гордости в кулак, Иван ринулся за стариком

— Вон она! Гляди! — крикнул Селякин.

Взглянув по указанному направлению, Зуев увидел перелетающую с сосны на сосну, подобно молниевому зигзагу, крупную, казавшуюся на фоне неба черной, куницу. Она замирала в лохматых хвойных ветвях, но как только они с Гаркуном приближались к облаиваемому собаками дереву, она снималась и вновь скоро уходила метров на триста и более, уводя за собой собак.

Сбой в ритме движения пошел не на пользу Селякину. Теперь уже он начал явно уставать, но, раскрасневшийся, распаленный охотничьим азартом, и не думал прекращать погоню. Иван же, не менее старика разгоряченный ловчей страстью, с первых минут, напротив, забыл о своей усталости и получил-таки возможность уверовать в существование до сей поры воспринимаемого им гипотетически второго дыхания. Он от души гнал куницу заданным ею направлением, поспешая за собаками.

— Беги наперерез, вот так, к торфяному болоту! А мы ее потихоньку аккурат на тебя выведем…

И Зуев побежал наперерез к торфяному болоту. Сначала ему казалось, что они расходятся с Гаркуном в разных направлениях, но, полностью полагаясь на опытного, мудрого лесника, Иван продвигался в указанную сторону и вскоре в который уж раз за один этот день убедился в его заведомой правоте.

Лай собак, удалившись на достаточное, но словно чем-то ограниченное расстояние, действительно пошел по кругу. К торфяному болоту они подходили с небольшим разрывом по времени, но почти параллельным курсом. Выбрав позицию, взяв на изготовку ружье, Зуев слушал приближающийся лай собак. Ближе, ближе…

Страшно хотелось курить, но, напрягшись в ожидании, он боялся упустить момент своего участия. Стоя на возвышенности, Иван уже видел собак. Всматриваясь в сосновые кроны, он пытался отыскать черную тень куницы, но неопытный взгляд тщетно путался в заснеженных хвойных переплетениях. Зуев увидел Гаркуна, тот торопливо шел к собакам, держа, как и Иван, ружье в руках.

Старик остановился, вскинул ружье и выстрелил, через секунду эхо выстрела долетело до Зуева. Вот тут он ее и увидел. Куница падала, задевая ветки, сбивая с них рассыпавшийся туманом свежий неслежалый снег. Перекинув через плечо свою вертикалку, Иван устремился к Селякину.

Тот, не снимая лыж, сидел на корточках, привалившись спиной к толстому шершавому стволу сосны, держа на коленях свою старую тозовскую двустволку. Лицо его было бледно, дышал он тяжело.

— Ах ты, стерва, совсем умаяла… Никак не вздохну… — выговорил он, кивнув на распластанную на снегу, необычайно красивую даже в таком неприглядном виде хищницу. — Думал, смерть моя, вот она, пришла за мной. Ну уж, думаю, милая, как ты хочешь, а я тебя все одно не упущу. Помоги-ка мне встать, а то засижусь совсем.

Иван помог встать на ноги вздыхающему, кряхтящему леснику и взял в руки куницу. В весомом, еще теплом на ощупь и подвижном, но все же мертвом теле чувствовалась гибкая, ловкая сила хищника. Гаркун оглядел рану под маленьким пушистым ухом.

— Ничего, — сказал он. — Обдерем чулком, цельную шкуру сделаем, знатно будет на плечах лежать. Вот как женишься, на свадьбу своей суженой и подаришь. Куда какой хороший подарок, богатый!

Зуев промолчал. Ох, Селякин, знал бы он, как неуютны были в ту пору Ивану мысли о всяких там суженых-вьюженых…

— Ну, теперь куда? — спросил он, чтобы перевести разговор.

— Не кудахчи, пути не будет, — незлобиво выговорил старик. — А впрочем, домой заворачивать будем. Умаяла меня совсем куница, отдохнуть надо.

По дороге домой Гаркун рассказал историю своего отца.

— Мне тогда шестнадцатый год шел, а отцу моему ровно семьдесят было. Женился он, по нынешним меркам, поздно. Как родителей своих схоронил, одиноко ему лесовать стало, вот тогда и привел на кордон мою будущую матушку. Девушку взял на выбор, молодую, красивую. С охотой пошла, за лесом-то никогда не бедовали, даже в самый голод. Ну да это я так, к слову, — неторопливо рассказывал Селякин, размеренно передвигая лыжи. — Я у родителей был последним из четырех сыновей да пятерых девок. И, как последыш, остался с отцом по его делу, остальные все разлетелись. Вот один раз отец пошел так же, как мы теперь, участок обходить. Один пошел, я дома остался, корова должна была телиться, ждали. К вечеру отец не пришел. Мы не очень обеспокоились, зимой дни короткие, и он, бывало, на обходах оставался ночевать на зимовье, была тут избушка у Крамжая. Но и с утра он не появился, тут уж мы обеспокоились. Переждав до полудня, я пошел в лес искать. Вывела меня моя собака. Его кобель нас издали почуял, взвыл, залаял, а моя навстречу ему побежала. Гляжу, отец под сосной сидит, на бок завалился. Лицо у него поцарапано. Это кобель его будил, домой звал. А поодаль куница подстреленная лежит. Запалила она его. Он ведь как, из последнего духа догнал ее, подстрелил, а вздохнуть-то заново силы уж и не хватило. Помер отец. Вот с тех пор, с шестнадцати лет, я и лесничую. А та куница, выходит, как смертью отцовой была. И я уж было напугался, не по моим годам такая охота…

Через неделю Зуев ехал домой, сдерживая свою вишневую касатку на ста двадцати километрах. Но и этот предел для обледеневшего раскатанного асфальта, как оказалось, был чрезмерным.

В сумке на заднем сиденье лежала обработанная, подготовленная к выделке шкура куницы. Селякину по дружескому обмену Иван оставил пять своих зайцев, двух рыжих лис и трех норок — племени для здешних мест диковинного, недавними родоначальниками которого стали беглецы с пригородной зверофермы.

Потом, когда приятели принесли домой вещи из расплющенной, искореженной «Нивы», все оказалось на месте до уцелевшей магнитолы и динамиков от нее. Все, кроме куницы. Кто-то скажет: не сдержалась рука мародера, добыл горемыка…

Но Зуев знает, Зуев видел. Она просто ушла, словно и не была, нежно ударив хвостом по глазам. Стало быть, жить сроку добавлено.

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz