Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 2 (май 2006)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Драматургия

 

Иван ЕЛЕГЕЧЕВ

 

 

НА ДНЕ

 

Современная трагедия

 

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

ЧАЛОВ ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ, капитан 1-го ранга, командир подводной

                                                               лодки.

ЭММА СТЕПАНОВНА, его жена.

ЧАЛОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ, капитан 2-го ранга, капитан-наставник,

                                                            отец командира.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА, его жена.

МАССИ-ПАЯ, их дочь.

ПОСЕЙДОНОВ ИСАЙ ИСАЕВИЧ, кавторанг, старпом.

ЛЮДМИЛА, его жена.

КРЕММЕР-НАБАТОВ ТИМОФЕЙ ИЛЬИЧ, капитан 1-го ранга, начальник

                                                                       штаба дивизии подводных лодок.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА, его жена.

ШАКИРОВ ХАСАН АБДУЛЛОВИЧ, капитан 1-го ранга, начальник оперативного

                                                             отдела штаба дивизии подводных лодок.

ЛИЯ, его дочь.

КУРОЧКА ИВАН, матрос.

БАГУЛЬНИК ИННОКЕНТИЙ, мичман.

ЧАПАЙНИЦА АННА, домохозяйка.

АВТОР.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Скромно обставленная квартира в доме начальствующего состава приморского гарнизона. Фортепиано. На стене парящая в высоте чайка. В рамках нарисованный карандашом корабль — белопарусник. Цветная фотография подводной лодки у причала.

ВЛАДИМИР ЧАЛОВ, ЭММА.

 

ЧАЛОВ (сбирая в сумку). Вот и снова в плаванье — и ты одна.

ЭММА (стоя у окна). Дома ты или в море, я всегда одна…

ЧАЛОВ. Побойся Бога, милая. Ты всегда на людях. Ведешь два кружка — рисования и музыкальный. От тебя в восторге твои курсанты. Ванюшка Курочкин, молодой матросик, и мне, и всем уши прожужжал Эммой Степановной. И умна, и добра, и талантами Бог не обидел.

ЭММА. Спасибо.

ЧАЛОВ. Двадцать дней промчатся крылатой ракетой. Однако на сей раз я буду ждать возвращенья с особым нетерпеньем.

ЭММА. Не слепая, вижу…

ЧАЛОВ. А мне, признаться, эти возвращенья, особенно первые дни, не по нутру. От газетчиков и тележурналистов нет отбоя: беседы, поздравленья, интервью. Подводный флагман. Командир. В тебе, как в фокусе лучи, сошлись все нити.

ЭММА. Не по душе быть флагманом, подай в отставку.

ЧАЛОВ. На сей раз я боюсь припоздать даже на один день.

ЭММА. Понимаю. Билеты…

ЧАЛОВ. Мой любимый, мрачный, студеный север. Полярные сиянья, сполохи, хмарь, туманы, клящий холод и ночь, темная ночь без конца. Один день бархатного сезона на юге Франции в сентябре чего-нибудь да стоит.

ЭММА. Хочешь, Володя, я на прощанье спою тебе любимую песню твоего отца Николай Николаевича. Бывало, я часто певала ему, он слушал и от волненья обмахивался платком.

ЧАЛОВ. К старости он сделался слезливым и сентиментальным.

ЭММА. Он всегда такой. (Садится к фортепиано, играет и поет.)

Чайка в море пролетела над седой волной,

Окунулась и вернулась, вьется надо мной.

Ну-ка, чайка, отвечай-ка, друг ты или нет?..

 

Закрыв лицо руками, роняет голову на клавиатуру, ее плечи вздрагивают. Чалов подсаживается к ней, обнимает.

 

ЧАЛОВ. Что с тобой, Эмма? К чему эти слезы! Не на войну же.

ЭММА (припав к нему на грудь). Когда ты в плавании, меня, милый, терзает жалость. И к тебе жалость, и к другим… И Ванюшку Курочку жалко. Понимаешь, солнышко над головой, небо голубое, птицы парят, гудки, или моржи ревут во льдах, а вы там во тьме. Я всегда со страхом думаю о тьме. В глубоком космосе, наверное, тоже темно, но не так, как под водой. В небе звезды, а под водой даже лучик света, единственный лучик не прорежет глубину.

ЧАЛОВ. К чему ты об этом, Эмма?

ЭММА. Милый мой Володя, я хочу открыться: далее я не могу терпеть. Пойми, у меня в душе такая же тьма, как на морской глубине.

ЧАЛОВ. Что-то новое… Какая тьма?

ЭММА. Скажи, Володя, ты твердо решил во Францию ехать вместе с нею?

ЧАЛОВ (не сразу). Да.

ЭММА. Володя, прости, родной, когда это кончится?

ЧАЛОВ (лаская жену). Милая моя Эмма Степановна! Скажи, пожалуйста, чего тебе не хватает? Исполняя мои заказы, тебе привозят завтраки чуть ли не из Парижа. Весь мир… Где ты в последние годы только не побывала! Разве только в краю айсбергов и пингвинов — Антарктиде. Одно твое слово — и ты там. Скажи, ужель за все эти предоставляемые тебе блага я не могу хотя бы неполный месяц в году пожить так, как я хочу?

ЭММА. Пингвины не заменят мужа.

ЧАЛОВ. Послушай, Эмма, когда ты наденешь шубу из черных, как арабская ночь, енисейских соболей, на тебя с завистью смотрит даже жена начальника штаба дивизии. Будь жив Иван Грозный, он давно приказал бы содрать с твоих плеч эту шубу и подарить ее одной из своих любимых жен.

ЭММА. У Царя Ивана Четвертого, насколько мне известно, была одна венчанная жена.

ЧАЛОВ. Семь или восемь, включая сюда тех, кого он приказал заточить в монастырь.

ЭММА. Ты красивый, толковый, умный. Ты хороший семьянин. Тебя любят дети. Экипажи судов, которыми ты командовал, были от тебя в восторге за твою справедливость, строгость и доброту. Именно такого тебя, мой муж, я и полюбила. Но в последнее время ты ко мне изменился. Ты любишь другую. И я знаю — кого. Она молода и красива. Я не хочу вам мешать. Дай Бог, чтобы этот поход прошел благополучно. Вернешься — нам с тобой надо решать. Впрочем, решать надо мне. Я уеду к маме. Дети, разумеется, останутся со мной.

ЧАЛОВ. Думаю, что до этого дело не дойдет… К чему, скажи, ты затеяла эту бодягу за сорок минут до начала плавания?

ЭММА. Как в пьесе Островского: сердце — не камень.

ЧАЛОВ. Но и мое не из дешевого известняка.

ЭММА. Хуже. Когда ты рядом, от тебя разит заиндевелым льдом. С тобою вместе, не обижайся, я чувствую себя так, как будто меня кинули в темный, наполненный ледяной водой отсек подлодки.

ЧАЛОВ. Вот как! Придешь к причалу?

ЭММА. Зачем спрашиваешь?

ЧАЛОВ. Женщина для меня становится загадкой. Кто знает, что у тебя на уме.

ЭММА. Я не из тех, кто выносит сор из своей избы.

 

СЦЕНА ВТОРАЯ

Обычная квартира в доме начсостава. Обстановка скромная до убогости. За столом ЧАЛОВ-СТАРШИЙ, КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА, потом  МАССИ-ПАЯ.

 

ЧАЛОВ-СТАРШИЙ. Задерживается что-то наша с тобой Масси — и не звонит. Уж все ли благополучно на их метеостанции?

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Бог милостив. На дворе белый день, а в гарнизоне в последнее время вроде все спокойно.

ЧАЛОВ-СТАРШИЙ. Времени еще достаточно, хотя и в обрез. Подождем.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. С минуты на минуту должна быть. (Выглядывает в окно.)

ЧАЛОВ-СТАРШИЙ. Столько лет подряд вы с ней нас провожаете. Сначала меня одного, а теперь вдвоем с сыном. Помнишь, Клава, какие у нас были в пятидесятых субмарины. Водоизмещение, что водовозная бочка, коптят, дизеля ненадежные. А теперь! Идет, что крейсер гигантский. В толщину, что акула, увеличенная в миллион раз, а скорость хода… Все меняется. Прогресс.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. А в каких гарнизонах мы с тобой только не обитались. И на Балтике, и на Черном, а больше всего вдоль Ледовитого кияна. Морячка я, чистое дело — морячка. А скажу тебе, отец, по откровенности, к морю я так и не привыкла. Не утаюсь, боюсь я моря. Его, если разобраться, никто не разгадал еще. Таинственно. И рыбы, и все животные, что там живут, не разгаданы. И какие-то там рыбы-иглы, и электрические скаты, и восьминоги. Уму непостижимо, сколько лет пришлось господу Богу, создавая этот мир и его обитателей, трудиться, чтобы сказать: ну, хватит, вроде сделал все, что мог. Миллионы, больше.

ЧАЛОВ-СТАРШИЙ. Что, Клавдея, перед морским походом мне хочешь сказать?

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Что сказать? Надо подумать. (Пауза.) Кроме спасиба, отец, мне и сказать-то тебе нечего. И за сына — красавца, Володеньку, он весь видом в меня, и за дочку Масси-Паю. Ей-бо, Коля, живу, не нарадуюсь. Такую ты мне, муженек, на склоне лет расхорошую дочку подарил! Ежели мне не изменяет память, привез ты ее с Обской Губы, где мореходствовал, как сиротку пяти с половиной годков возраста. А я хоть и из простых крестьянок, но, скажу, не совсем дура набитая, сразу умом своим смикитила, что к чему. Уж шибко она, доложусь я, проказник, на персону твоей милости похожа была. Естественно, как всякая на моем месте, штыками ощетинилась, понесло меня словесным соромом, как из полной бочки. Ты засобирался с уходом в неизвестном направлении, я на попятную. Тут между нами обоюдный мир и понимание объявились, и побочная дочка нашла в нашей с тобой семье хорошее пристанище. А потом меня Бог вразумил, я сердечно восполюбила дитеныша и стала ее считать своею кровною. Так с тех пор и ведется. А таперича, признаюсь я тебе, старый, милей ее и краше для меня никого на свете нету. Сын-от, Володя, оженившись, отдалился, а она, голуба душа, со мною рядышком. Одно плохо, про свое замужество не хочет поминать. Скажешь ей: пора бы, дочка, охота, скажешь ей, мне дитяток повнучатить, а у нее один ответ: ни за кого не хочу, одна, говорит, как мамонька кровная, царство ей небесное, хочу жизнь прожить… Такая Паюшка у меня ласковая, говорунья, приникнет к тебе — у нас так заведено вечерами перед сном — и лопочет, лопочет свое, у меня ижно от счастья дых займется. Вот и говорю, а ты, старый хрыч, внимай: спасибо тебе сердечное за Масси-Паю! Мне, не скрою, ревностно бывает, когда она о матери кровной говорит ласковое, но я свои чувства от дочки скрываю, да и бывают-то они во мне редко. И то думаю: коли человек про матушку свою помнит, значит, он человек хороший.

ЧАЛОВ-СТАРШИЙ. Кедра крепкая — орех от нее ядреный, а от ядреного ореха подрост мочный к солнцу тянется.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Истинно, отец! Сказывает дочь-то: часто ей матушка кровная, покойная, снится, разговаривает с дочерью. Я в эти суеверья шибко-то не верю, но иной раз и возьмет за загривок сумление: может быть, в самом деле наша с тобой дочь мудрёная.

ЧАЛОВ-СТАРШИЙ. Сочиняй больше. Просто она умней многих, в том числе, может, и нас с тобой, видит дальше. И книг много читает, и со стариками любит разговаривать — мудростью земной пропитывается. Да и работа у нее хорошая — метеоролог.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. То же самое и я о ней думаю. Мне не так на свете страшно, когда она рядом. Не дай Бог, случись что с тобой в глубине вод, мне легче с нею будет горе перенести, потому что родная душа рядом… Чу, в прихожей скрипнуло, то Масси-Пая… Пойду встрену. (Выходит.)

 

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Те же и МАССИ-ПАЯ.

 

МАССИ-ПАЯ. Прошу прощения, отец, припоздала. Метеосводки. Шторм надвигается. Непонятные явленья: вода на море коловоротом, валы срезает, как пилой, поперек и повдоль. Красиво, но и жутко.

ЧАЛОВ-СТАРШИЙ. На глубине штурм не страшен. Как в могиле там, покой и тишина. Держи курс по компасу да внимательней следи за локатором — и ажур. Чайку, может, дочка, вместе с нами изопьешь — в честь нашего похода. (Пьют чай.) Может, Паюшка, есть отцу что сказать на прощанье?

МАССИ-ПАЯ. Есть, папа.

ЧАЛОВ-СТАРШИЙ. Говори.

МАССИ-ПАЯ. Я чувствую, мои слова улетят в пустоту, но я не могу смолчать. Видение… Я с мамой разговаривала.

ЧАЛОВ-СТАРШИЙ. Что тебе сказала мама?

МАССИ-ПАЯ. С походом переждать надо.

ЧАЛОВ-СТАРШИЙ. Нельзя, не нашего ума дело.

МАССИ-ПАЯ. Отец, я буду настаивать. Отмени поход! Виденье… Мама, как живая. Спаси, говорит, отца и брата. Не пусти их в море. Пустишь — осиротеешь. И брата, сказала, и отца потеряешь.

ЧАЛОВ-СТАРШИЙ. Я понимаю, дочь, иным снам нельзя не верить. Было, и у меня сбывались. Только я скажу ради откровенности: заикнись я о походе, меня не послушают. Кто я? Я всего-навсего капитан-наставник. Старик. Меня и в море-то берут ради сына. Прошусь — Володя не хочет меня обижать. Да и то: как остановишь поход, когда собрались. И начальство явилось, и адский котел — этот самый реактор разожгли, тронь рычаг — динамо-машина зазвенит, гребные винты завертятся.

МАССИ-ПАЯ (закрыв лицо). Я лишаюсь отца и брата.

ЧАЛОВ-СТАРШИЙ. Будем верить, дочь, в лучшее. (Целуя.) С суевериями, милая, надо помаленьку расставаться. Время колдунов и прорицателей ушло… Ладно, мне пора. До свиданья. Пошел. Да и вам пора. Опаздывать на митинг супруге капитан-наставника и его дочери не пристало. (Уходит.)

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Вижу, душой ты страдаешь, дочка. Угомонись. (Присаживается рядом, обнимает.) Полно, я с тобой. Не впервой, чай. Вернутся ко сроку. Не плачь, успокойся. Может, валерьянку накапать? Ишь, разволновалась. Сердчишко-то, как у воробья стучит… То помни: не одни они там. Народу в лодке полно. И начальство с ними. А коли начальство в лодке, то и бояться нечего. Не думай, начальство не проведешь, оно в опасный поход не ходит.

МАССИ-ПАЯ (у окна). Прощай, отец!

 

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Те же и АНКА ЧАПАЙНИЦА.

 

ЧАПАЙНИЦА (вбегая). А вы чего медлите? Все царство небесное проспите. Весь гарнизон на берегу. Оркестр играет. Командиров из дивизии ждут. Ваш Володя с Эммой… Скорей, скорей, слушай мою команду! Что за напасть — слезы. Как на войну. У меня трое уходят: мужик родной, два племянника. Денег куча. Бросай горевать! Пошли! За мной шагом арш! (Мать и дочь остаются недвижимы.) А ну вас! Прямо чудные вы какие-то. Ты-то, Клавдия Георгиевна, еще туды-сюды, а суразка-то твоя привозная, ей-бо, как словно малохольная.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА (ухватив за шиворот). Постой-ка, красавица ты моя! А ну, пущай твой скабрезный язык повторит, что ты посмела тут вымолвить?

ЧАПАЙНИЦА. Пусти, старуха! Я сказала и от своих слов не откажусь. Всем ведомо, она у вас незаконная, нагулок, привозная, сураз одним словом. Из-под забора сломанного.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Вот как! Смотрю, низко ты пала, Чапайница. Пущай замараю я руки о такую погань, но иначе я не могу поступить. (Бьет Чапайницу в лицо.)

ЧАПАЙНИЦА. Ой-ой, спасите, убивают! (Вырвавшись, убегает. С улицы доносятся ее вопли.) Ой-ой, едва я спаслася. Эти командеры бляцкие чуть было меня не прихлопнули. Не на ту напали. Ужо вам. Я уж покажу, как обижать Анку Чапайницу.

МАССИ-ПАЯ. Зачем ты так, мама?

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Пусть эта стерва мне на глаза не попадается, я ее где-нибудь прихлопну за ее мерзкие речи.

МАССИ-ПАЯ. Пережитки прошлого. Суразка… Не нахожу я в этом слове для себя ничего оскорбительного. О человеке не по его происхождению судят, а по делам его. Пусть так, я побочная, но от этого я не становлюсь ни хуже, ни лучше, а отец с матерью оттого, что я побочная, не становятся мне чужими. Родные вы мои, я вас обоих люблю, как себя, даже пуще. Готова даже жизнь за вас… Сейчас вот… Я с удовольствием бы пошла в поход заместо папы.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Спасибо тебе, мое дитятко, на добром слове. Мы ведь тоже от тебя без ума. Особенно я. Я даже жизни для себя без тебя не представляю. Бывает, чуть задержишься на холмах, на своей метеостанции, я сама не своя.

МАССИ-ПАЯ. Работа, мамочка, такая. Срочные сводки к вечеру.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Дома никого, никто не услышит. Скажи, миленькая, почто выход в море нашим подводникам нежелателен? В сам деле тебе во сне какое ни на есть видение было?

МАССИ-ПАЯ. Было, мама, было, вот тебе крест святой. (Крестится.) Мою первую маму я как словно наяву увидела. Под кедром стоит, в двух шагах, вот как тебя сейчас, ее вижу. Вверху черный орел, каракуш, нашего рода шаманского охранитель, горлом клекочет. На плечах мамы паница из оленьих шкур, а на голове шапка из шкуры бурого медвежонка. Голос ее как наяву слышится. Такое я от нее узнала, такое, что даже язык не поворачивается выговорить.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА (в волнении). Говори, доченька, говори, не терзай промедлением мне сердце!

МАССИ-ПАЯ (волнуясь). От слова до слова запомнила. Вот. Нижняя струя соленая, кверху бьет вострием кола. Роковая струя — булатной твердью режет, как кинжалом. А нижняя — пиками, пиками… Акула, угребая плавниками, щерится — зубья вострые, как клинки воинские. А ей встречь кашалот в стальном панцире. Море бурлит. Со дна тина и ил, песок и камни. Битва. Схватились друг с другом два чудища. Крылатые, хвостатые. Окровавилось море. Одно чудище морское своего супротивника проглотило. Лежит в брюхе чудище, а внутри его люди. Много людей. Говорит мама: поди, дочка, доложись людям: пойдут в поход — их погибель ждет. Пусть поверят старой Массе-Пае, дщери шамана и вождя Ачигеча!.. Вот что сказала мне мама.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Страшно, дочка, мне от твоих слов.

МАССИ-ПАЯ. Надо идти, мама.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Пойдем, дочка, может, убережем от погибели подводных пловцов.

МАССИ-ПАЯ. Я надену память от мамы — паницу.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Надень, милая, видно, так надо.

МАССИ-ПАЯ. И шапку из бурого медвежонка я надену на голову. Память от дедушки Ачигеча.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. И шапку воздень, милая, видно, Богу так угодно… Одевайся скорей! И я наряжусь — сейчас выйдем вместе.

 

СЦЕНА ПЯТАЯ

Квартира Посейдоновых. Обстановка современная с претензией на вкус и роскошь с провинциальным оттенком. ЛЮДМИЛА возлежит на софе, в руке мобильный телефон, рядом раскрытая книга, которую она читала. Входит ПОСЕЙДОНОВ.

 

ПОСЕЙДОНОВ. Я помешал?

ЛЮДМИЛА. Нет, Исай, разговор я закончила.

ПОСЕЙДОНОВ (раскрывая книгу). О чем это?

ЛЮДМИЛА. «Зуб дракона» — новейшее достижение передовой русской литературы и криминалистики. Очень интересно! Захватывает. За уши не оторвать.

ПОСЕЙДОНОВ. Что в ней такого?

ЛЮДМИЛА. Вырывают из могил мертвецов. Выбивают молотками золотые зубы — в духе времени.

ПОСЕЙДОНОВ. Куда полезней читать советы домохозяйкам.

ЛЮДМИЛА. Ты, я вижу, Исай, ждешь с нетерпением часа, когда я искусство поменяю на кулинарию.

ПОСЕЙДОНОВ. Работа на кухне куда полезней, чем орудовать киркой и лопатой, добывая из земли золотые зубы.

ЛЮДМИЛА. Ты явно не в духе. Наверное, тебе не охота в морской поход. Походатайствуй — и я с удовольствием заменю тебя в подлодке.

ПОСЕЙДОНОВ. Сажусь за рапорт по команде.

ЛЮДМИЛА. Ты не в духе. Какая муха?..

ПОСЕЙДОНОВ. Я зашел сказать, ты по мобильнику говоришь так много и часто, что я не успеваю оплачивать по счетам. Ужель тебе кажется, что с неба мне сыплется манна небесная? Я весь в долгах, как в шелках. Если мне придется внезапно умереть, по мне десятки моих товарищей взвоют от досады.

ЛЮДМИЛА. Тебе не нравятся мои расходы?

ПОСЕЙДОНОВ. Нет-нет, все в порядке, просто я обеспокоен, что не успел перед походом оплатить за телефон. У тебя без меня могут возникнуть проблемы. Чтобы этого не случилось, оставляю тебе на мелкие расходы. (Кладет в шкафчик купюры.)

ЛЮДМИЛА. Спасибо!

ПОСЕЙДОНОВ (присаживаясь). Что говорят твои московские друзья?

ЛЮДМИЛА. Ах, если бы не мои московские друзья, в этом диком краю, где ходят сгорбившись, чтобы не коснуться головой ледяного неба, можно было бы умереть от тоски. Вечный шум моря я сравниваю с рыком дикого зверя, требующего очередной жертвы. Убогая примитивная жизнь. Развлечения — телевизор, где бесконечная реклама и больше ничего, дни рождения с возлияниями, однообразными разговорами о делах, вахтах, дежурствах и прочих прелестях корабельной жизни. В библиотеке ни фига, один «Зуб дракона» да еще книжка о приключениях детей в семнадцатом веке. Господи, кто придумал эти приморские гарнизоны и эти библиотеки с двумя книжками каких-то никому не известных знаменитостей…

ПОСЕЙДОНОВ. Неужель, Люда, все так плохо в приморском гарнизоне?

ЛЮДМИЛА. Я далека до этой мысли. Жизнь на берегу океана имеет свои приятные стороны. Море, как ни сурово, навевает хорошие мысли и будит мечтания о далекой древности, о Гомеровых героях, Одиссее, например, скитавшемся по воле богов по морскому безлюдью в поисках дороги до родного дома.

ПОСЕЙДОНОВ. Твой монолог о гарнизоне прекрасен, но ты не ответила на вопрос о своих друзьях.

ЛЮДМИЛА. Если тебе так хочется знать о моих друзьях, то послушай. Моим друзьям, Исаюшка, живется вольготно, они обедают в дорогих ресторанах, пьют испанские вина и изволят кушать крокодилово мясо. Кое-кто из них собирается на Канары или куда-нибудь в Испанию, Францию.

ПОСЕЙДОНОВ. После похода мы, может быть, тоже позволим себе такую роскошь.

ЛЮДМИЛА (присаживаясь к нему на колени). Улита едет, когда-то будет. Жорик, ты его хорошо знаешь, зовет меня проветриться в Таиланд. Я давно мечтаю о юго-востоке — вьетнамцы, тайцы… Разреши мне съездить туда дней на десять.

ПОСЕЙДОНОВ. Ладно, с Богом. Жорик — хороший парень, в обиду не даст.

ЛЮДМИЛА. Спасибо, милый. Я так тебе благодарна, что мне даже расхотелось ехать. А что? Возьму и не поеду. Сяду на гранитный валун и буду смотреть в море и ждать твоего возвращения. А на устах, знай, будет только твое имя. (Долгий «упоительный» поцелуй.)

ПОСЕЙДОНОВ. Ладно, Люда, ладно, в твоих руках я как разогретый в кипятке воск: лепи из меня любую фигурку. Чувствую, что ты свой отлично отрепетованный монолог чем-то хочешь подсластить?

ЛЮДМИЛА. Да. Понимаешь, Исай, я почти разучилась танцевать…

ПОСЕЙДОНОВ. Немудрено. С тех пор, как тебя попросили из ансамбля, прошло четыре года.

ЛЮДМИЛА. Мне нужна балетная практика, постоянный наставник и учитель. Эдуард Кузьмич… Пусть меня накажет Бог, но я не могу за него не заступиться. Он ни в чем перед тобой не виноват. Твоя ревность лишена оснований. Короче, он снова зовет меня к себе в ансамбль.

ПОСЕЙДОНОВ. Что это обозначает?

ЛЮДМИЛА. Мне подолгу придется бывать за границами, проживать в Москве. Я понимаю, для нас с тобой это сложно, но без этого не обойтись. В противном случае я потеряю форму и во мне как в балерине никто не будет нуждаться.

ПОСЕЙДОНОВ. Я понял. Жизнь тебя ничему не научила. Поездка в Бангкок, занятия с Эдиком, художник Серафим, с которым по мобильнику ты изматываешь мою казну — все это меня не касается. Хочу я того или нет, но я вместе с вами четверыми составляю пятую по счету партию. Полный квинтет. Понимаешь, милая, у меня такое ощущение, что вскоре этот квинтет, к твоему неудовольствию, как это ни прискорбно, ляжет плашмя на дно. Все. Прощай. (Уходит.)

 

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Телефонная кабина межгорода. У аппарата с трубкой, приставленной к уху, ВАНЯ КУРОЧКА.

 

КУРОЧКА. Колпащево, Колпащево? (Радостно.) Мама, это ты? Здравствуй! Узнала?.. Как твой артрит? Вот беда! Надо к морю. Выход? Найдем! Заработаю деньги и я отвезу тебя на море. Купим квартиру с садом и верандой и видом на открытое море. Я поступлю рыбаком. У нас будет богатый улов, это обозначает и деньги. Ты будешь загорать на золотом пляже и дожидаться меня с рыбалки. Айна? Она по-прежнему будет жить вместе с нами, и я ее буду прогуливать. Есть она будет, конечно, одну горбушу и, может, кету. Кормить нечем? Как то есть? Я высылаю вам все свое денежное довольствие. Не хватает? Тогда вот что. Надо потерпеть. Сейчас мы уходим в плаванье. Но это ненадолго. Вернусь — что-нибудь придумаю. Отпуск возьму. Рапорт подам. И причину укажу: ты у меня больна и собачонку-спаниеля, Айну, кормить нечем. Уважут. Не могут не уважить. Я занимаю ответственный пост — старшой над местом общественного пользования… Продать? Нет, мама, ты уж, пожалуйста, ее не продавай. Скоро приеду. Я ей подарок привезу — собачий корм. Вкуснятина, говорят. Богачи своих бульдогов прикармливают. Телевизор смотришь, — показывают. С таким аппетитом бульдоги хряпают. Я всегда смотрю и за Айну радуюсь: привезу ей пакетов семь — вот уж она наестся. Все. Целую. Ждите, скоро увидимся…

 

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Другая телефонная кабина межгорода. У телефона БАГУЛЬНИК.

 

БАГУЛЬНИК. Тетка Ага? Это я, Иннокентий. Здравствуй! Как вы там?.. Как Митенька?.. Слава Богу!.. Посылочку получили… Еще пришлю. Сейчас мне некогда. Мы в поход уходим. Вернусь — в отпуск. Я такой знаткий подарочек Митеньке приготовил. Сюрприз. Для него, конечно. А для тебя — откроюсь. Откуда-то с юга, из-за границы, обезьянку привезли. Игрушку. Большую. Нажмешь кнопку — музыка, и обезьянка в пляс пускается. Забавная. Два года… Да, два года, как ее нету. Я тоже ездил в соседний поселок. Поставил свечку… Ты ему, Митеньке, почаще говори о маме. Пусть помнит. Рассказывай о ней. О Ледовитом океане чаще говори. Пусть знает. И мама, говори, и отец с севером неразрывно связаны. Пусть и он готовится. Внушать надо. Читать. И самого наталкивать. Ведь он уже в третьем классе. Большой… Ладно, все. Берегу копейки. До скорой встречи. Ждите. Митеньке скажи, пусть ждет отца. Целую.

 

СЦЕНА ВОСЬМАЯ

 

Домашний кабинет начальника штаба дивизии Креммер-Набатова. КРЕММЕР-НАБАТОВ расхаживает по кабинету, ЗИНАИДА ТИХОНОВНА за столиком чуть в сторонке за пишмашинкой. Она печатает под диктовку мужа. Сейчас отдых, отвлеченный разговор.

 

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Я не люблю философствовать, Зина. Судьба, Бог… Эти категории для меня неподступны. Я не оголтелый атеист, но и не верующий. В церковь стараюсь ходить пореже, хотя, подчиняясь моде, этого делать не следовало бы. Вон вице-адмирал Бессонов каждое воскресенье в Божьем храме. Стоит впереди на ковре. Бьет поклоны. Устанут ножки — архиерей за белы ручки ведет его за царские врата — отдохнуть в алтаре, хотя мне известно, туда вход посторонним, как в реакторный отсек подлодки, строго воспрещен. Радеет Богу Бессонов и своего добьется. К Новому году жди контр-адмирала.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Кто тебе, дорогой, мешает последовать примеру вице-адмирала Бессонова?

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Я хоть и грешен перед людьми и перед Богом, но уголья совести в ямках моей души все-таки тлеют.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. А ты, Тимофей Ильич, на эти тлеющие угольки полей из кружки водицы — погаснут.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Не могу.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Чего же ты хочешь?

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Остаться при своем мнении. Во всяком случае совесть будет чиста.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Может быть, пояснишь?

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Мы думаем о Боге, о Христе, говорим о Матери Пресвятой Богородице и тэ дэ. Но ведь двое последних, в существовании земной жизни которых никто не сомневается, были заядлые, так сказать, пацифисты. Не убий! А я, заглядывая в рот архиерею, думаю между делом о своей субмарине, туго начиненной оружием, которое может одним залпом накрыть всю Европу. Как тут увязать одно с другим?

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. У тебя есть недостаток: ты залезаешь в такие дебри, откуда даже обитатель тайги — медведь — не выберется.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Что же мне делать, по-твоему?

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Смотреть на вещи просто. Думать, как все, жить, как все.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Воровать, как все.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Надо любить жизнь и брать от нее все, что можно.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Я не задумывался об этом. Однако чего это мы все обо мне да обо мне. Ты скажи о себе: во что ты, дорогая, веришь?

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Я верю в свой уживчивый характер. От моей уживчивости наше с тобой благополучие и счастье.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Интересно!

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Да, твое быстрое продвижение по службе зависело от моего ума и поведения. Я всегда одевалась скромно. Не дай Бог нарядиться лучше жены вице-адмирала или, тем паче, контр-адмирала. Я всегда старалась искренне восхититься умом, вкусом жены твоего старшего начальника. Об ее муже говорю одно хорошее, хвалю и восхищаюсь. Этот подводный поход, насколько мне известно, считается небезопасным. То, что ты в него отправлен, не могу не признаться, муженек, мой прокол. Я расхохоталась над глупым словом такого-то, даже фамилию его в домашней беседе опасаюсь произнести, и вот результат: командир дивизии ушел в отпуск, а ты от дивизии идешь в поход.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Тут ты, миленькая, завралась. Я сам хотел в этот поход. Он давно готовится. Мне надоело ходить в первом ранге.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Пусть будет так: я ошиблась. Умолкаю. Но давай закончим начатое: жить, ни во что не веря, нельзя.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Согласен. Однако стыдно признаваться, но я тоже верующий… Я верю, для тебя это, конечно, неожиданно. Я верю… в крысу.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. В кого, в кого?

КРЕММЕР-НАБАТОВ. В крысака Менелая. Не делай удивленных глаз. Я беру его с собой в плаванье не для забавы. Менелай — надежный прорицатель. В случае опасности он непременно даст об этом знать. Так крысы устроены. С тонущего корабля или с судна, которому грозит опасность, они, известно, бегут первые.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Я слышала об этом. Но твой крысак тебя не спасет.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Спасенье утопающего — дело рук утопающего. Зато я заранее узнаю о том, что меня ждет.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Будем думать, что в этом подводном ходе Менелаю не понадобится его талант.

 

Телефонный звонок.

 

КРЕММЕР-НАБАТОВ (в трубку). Да… Я готов. Через четверть часа. Мне остается допечатать небольшой кусочек доклада. (Жене.) Поспешим. У причала ждут.

 

СЦЕНА ДЕВЯТАЯ

Чета КРЕММЕР-НАБАТОВЫХ у крыльца своего дома-особняка.

 

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Все куда-то торопимся. Как на пожар. Даже перед отъездом не посидели.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Посидим. (Садятся на ступеньку крыльца.) Да, Зина, я забыл клетку с Менелаем.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Я — сейчас… (Уходит и возвращается, держа в руках клетку с крысаком.) Вот твой Менелай.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. А-а, друг, здорово. Я чуть было тебя не забыл. Без тебя, браток, мне неуютно в море. Помнишь, у Шпицбергена?.. Локатор никакого знака не подал, а ты заволновался, забегал в клетке, как угорелый. Я приказал сделать маневр — ускользнули, не то улеглись бы на дно. А там, в глубине, все творится без свидетелей. Кто — кого. (К жене.) Как пойдем по улице, ты уж постарайся ступать солидно. Как-никак завтрашняя адмиральша.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Не учи, знаю… И новый мундир пошит, и деньги на пир горой отложены, остается за малым: пройти девять тысяч миль под водой и вернуться домой благополучно.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Атомный двигатель — не дизель, не подведет.

Встают. Уходят по улице.

 

 

СЦЕНА ДЕСЯТАЯ

Квартира Шакировых. У входных дверей ШАКИРОВ, ЛИЯ.

 

ШАКИРОВ. Мне пора. Останешься, дочь, за хозяйку четырех домов. Один здесь, на севере, казенный. Другой — свой, в Москве, третий, напоминаю, на Кипре, четвертый — на юге Франции, к сожалению, недостроенный. Муж — прораб твой оказался несостоятельным, пришлось прогнать, так что на время похода все ложится на твои плечи. Ты — баба боевая, прошла огни и воды, и, не в обиду, медные трубы — управишься. Тем более нанятые люди двух заграничных строек — надежные, хотя, сама понимаешь, за ними нужен пригляд. Грек на Кипре верующий, православный, чужого не возьмет, а вот твой собеседник во Франции — служитель Аллаха, этот, я думаю, способен на все. Будем надеяться, однако, на лучшее. Полагаю, мой поход надолго не затянется. Не успеешь встретиться со своим Аллахом, как и я прибуду — помогать достраивать виллу.

ЛИЯ. Не волнуйся, отец, все будет нормально. И православный на Кипре будет под надежным надзором, и служитель Аллаха во Франции. Тебе надо понять одно: я работаю не по найму.

ШАКИРОВ. Что ж, оставайся с Христом и Магометом. Пророки разные, но Бог един.

ЛИЯ. Проводить?

ШАКИРОВ. Не надо! Ты же знаешь, я не люблю телячьих нежностей. Да, забыл. Навести мать в больнице, пусть выздоравливает. Няньке оставь денег. Скажешь, я не успел.

ЛИЯ. Исполню все, как есть, отец.

ШАКИРОВ. Последнее слово: раз доверься, тыщу раз проверь. Все, до свиданья. (Уходит.)

ЛИЯ (одна). Не понимаю, чего он не доверяет моему Аллаху. Может, боится, что, пока ходит в свой поход, я выйду за него замуж. Идея хорошая, не мешает подумать…

 

СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ

Контрольно-пропускной пункт. Дежурят КУРОЧКА, БАГУЛЬНИК.

 

БАГУЛЬНИК. Эта вахта нам с тобой, Иван, совсем некстати, будто наряд вне очереди. Работы в отсеке невпроворот, да и с личными вещицами надо разобраться, что взять, что оставить, а тут стой, как дурак, да одергивай каждого: кому льзя, кому нельзя. (Проходят офицеры, мичманы, матросы.) Стой, документы!

МИЧМАН. Какие документы. Мы с тобой в лицо друг друга знаем. В одном поселке…

КУРОЧКА. Пропусти, Иннокентий. Я их знаю. С соседней субмарины.

БАГУЛЬНИК. Проходи! (К Курочке.) А ты, Иван, не мешай. Я — старшой. Порядочек, как в танковых войсках.

КУРОЧКА. Какой там порядочек! Всюду одно и то же.

БАГУЛЬНИК. Митинг собирается…

КУРОЧКА. Такое разведут! И с моря, и с Дона. А кончится одним: «Прощание славянки» сыграют — и на подлодку.

БАГУЛЬНИК. Положено. Чтоб, значит, сердце у баб пощипало.

КУРОЧКА. Между прочим, Кеша, наши с тобой персоны старпомом в особый список внесены. Речь толкать будем.

БАГУЛЬНИК. Это можно. Люблю. Жаль, комсомола нет, был бы я комсоргом. Ни вахт тебе, ни нарядов, сиди в кабинете и принимай взносы.

КУРОЧКА. Ты, видать, с партейной работой знаком. А мне, гальюнных дел мастеру, о чем говорить?.. Стоп! Документы!.. Проходи! Я что тебе, Кеша, хочу сказать. Мой дед, Селиверст Семиверстыч, как с войны пришел, любил сказывать. Говорит, как, бывалочи, наступленье, так митинг проводят или актив, или собранье, или конференцию. Наговорятся вдоволь — и в атаку. А в атаке ты пан или пропал. Пуля, она, знаешь, дура. Ей все едино. Оратор ты или на галерке сидел, молчал в тряпочку.

БАГУЛЬНИК. Справедливость!

КУРОЧКА. А ты, смотрю, шибко подкованный.

БАГУЛЬНИК. А ты что думал?

КУРОЧКА. Брошюр, наверно, перечитал кучу.

БАГУЛЬНИК. И брошюр, и книг — много куч. Я даже до «Капитала» добрался. Мировая книга — не баран чихал. Советую освоить, сразу новорусским сделаешься. Прибавочная стоимость — это тебе почище, чем яблоко Ньютона. Ну а ты что читал?

КУРОЧКА. Кроме романа «Муму» Гончарова, я ничего не читал. Да еще личной инструкции моряка. Я эту брошюрку у сердца ношу. Чуть время — изучаю, чтоб, значит, узнать, как спастись.

БАГУЛЬНИК. Ты меньше всего должен о себе думать — о подлодке.

КУРОЧКА. Сразу видно, что ты в инструкции ни бум-бум. О подводной лодке?.. Ты сначала о себе подумай. Уцелей. А если захлебнулся и не дышишь, то на кой хрен, прости за выражение, ты подлодке нужон?

БАГУЛЬНИК. Правильно! Отсюда толк один: зря ты, Ваня, меня дурачишь. Я тебя раскусил: ты человек надежный, с тобой не только в поднебесной высоте, но и на дне морском не пропадешь.

КУРОЧКА. Это точно.

БАГУЛЬНИК. Я с теткой Агой говорил по телефону. Подарочком для сына, он у меня еще маленький, похвалился. Такой подарок, такой подарок!

КУРОЧКА. Покажи (Рассматривает). Обезьянка. И что она?

БАГУЛЬНИК. Заведешь — пляшет под музыку.

КУРОЧКА. Подари ее мне!

БАГУЛЬНИК. А тебе зачем. Ты что, отец?

КУРОЧКА. Для собачки. Айной звать.

БАГУЛЬНИК. Нет, не подарю.

КУРОЧКА. Тогда продай. Будет смотреть Айна и выть от жалости. Уступи, сто долларов, которых у меня нету, не пожалею.

БАГУЛЬНИК. Все равно не продам.

КУРОЧКА. Да пойми, утятница она. Спаниель. Ума палата.

БАГУЛЬНИК. И не проси.

КУРОЧКА. Жила!

 

СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ

Те же и КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА с МАССИ-ПАЕЙ. Последняя одета в доху из оленьей шкуры. На голове шапка из шкуры бурого медвежонка.

 

БАГУЛЬНИК. Стоп, что за маскарад?

КУРОЧКА. Кеша, осади осла! Что, не видишь, это супруга капитан-наставника Николай Николаича Чалова, а это ихняя дочь Масси-Пая Николавна. Я у них бывал в гостях, они меня чаем с карамелью угощали.

БАГУЛЬНИК. Я старшой. Не велено посторонних.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Какая же я, сынок, посторонняя? Я самая что ни на есть здешняя, своя.

БАГУЛЬНИК. А маскарад зачем?

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Масси-Пая перед вашими флотскими для увеселения номер отколоть хочет.

БАГУЛЬНИК. А-а, артисты? Тогда проходи.

Клавдия Георгиевна и Масси-Пая проходят.

 

 

 

СЦЕНА ТРИНАДЦАТАЯ

Проводы. На трибуне из свежих досок военачальники: ЧАЛОВ-МЛАДШИЙ, ЧАЛОВ-СТАРШИЙ, КРЕММЕР-НАБАТОВ, ШАКИРОВ, ПОСЕЙДОНОВ. Справа духовой оркестр. Слева участники митинга, провожающие: матросы, мичманы, гражданские: ЛИЯ, ЗИНАИДА ТИХОНОВНА, ЭММА, АННА ЧАПАЙНИЦА и др. Шум, говор большой толпы.

Первая группа провожающих: ЛЮДМИЛА, ЛИЯ, ЗИНАИДА ТИХОНОВНА.

 

ЛЮДМИЛА (громким шепотом). Посмотрите, на командирше-то, на Эммочке-то платье с иголочки, модное. Слышно, Чалый в Париж гонял вместе со своей пассией, привез, чтоб жену задобрить.

ЛИЯ. Платье как платье. Мы и получше, бывает, носим. С целью тайной конспирации отец запрещает в гарнизоне наряжаться, а не то я примадонной бы на берегу океана была.

ЛЮДМИЛА. Откровенно, мне завидно птицам, и рыбам, и зверям всяким: без платья обходятся. Люди-то хуже зверей и птиц. Наряжаются. А все с одной целью, чтоб перед другими выпендриться.

ЛИЯ. Люди на то и люди, чтоб красоту выставлять.

ЛЮДМИЛА. Если она есть.

ЛИЯ. Ты в чей огород камнем метишься. Не в мой ли? Так я на это отвечу такими словами: сама на себя посмотри.

ЛЮДМИЛА. Мне до твоей красоты дела нету, хотя люди при встрече с тобой отворачиваются в сторону. Тебе никакое платье не поможет.

ЛИЯ. Зато у меня их много. А у тебя поклонников пруд пруди, а порядочный фартук тебе и не снится.

ЛЮДМИЛА. Чем чужие фартуки считать, ты лучше своим дворцам за границей наладь ревизию. Не то придет времечко, придется тебе со своими виллами расстаться навсегда. По винтику, по кирпичику…

ЛИЯ. Революций в ближайшее тысячелетие у проклятого капитализма не предвидится. А если ты про заварушку какую-нибудь, так у оных проклятых стража надежная, не то, что у нас.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Хватит, девки, языки чесать. Все равно вы тесто из одной квашни, вам ли враждовать! Платья!.. Платья — дрянь, тряпки, материал для утильсырья. Вон моему мужу, Набатову, за то, что он на подлодке командира дивизии подменил, адмирала дают, я и то молчу. А они: тряпки, тряпки…

ЛЮДМИЛА. Адмиральский мундир оно, конечно, хорошо, только ты-то, Зинаида, тут причем? Надень его на тебя, ты будешь как словно корова с седлом.

ЛИЯ. Еще хуже: верблюд трехгорбый.

ЗИНАИДА ТИХОНОВНА. Ничего, девки, мне и того довольно, что на банкете каком-нибудь вы передо мною в три погибели согнетесь.

Фыркнув, Людмила с Лией отходят в сторону.

Вторая группа провожающих: КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА, МАССИ-ПАЯ.

 

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Не раздумала, дочка?

МАССИ-ПАЯ. Выскажусь, кровная мама велит.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Смелая ты у меня. А я, как зайчиха, трусоватая. Мне и пискнуть-то при таком громадном скопе не посметь. Сама понимашь: наше дело бабское — кухня да стирка. А они, мужики-то, тем часом всем миром завладели. И морское дно подобрали к рукам. От Шпицбергена до Новой Земли кладбище такое, что ни в сказке не скажешь, ни пером не опишешь. Сколько кораблей-то улеглось на вечный упокой!

МАССИ-ПАЯ. Война была. С запада караваны шли…

Третья группа: матросы, в их кругу Анка ЧАПАЙНИЦА.

 

ПЕРВЫЙ МАТРОС. Слышь, Анка, ты скажи мне, что это за аборигенка такая из воркутинской тайги в лохматой дохе? Лето, а она в оленьей, кажись, дохе преет, как клушка на гнезде.

ВТОРОЙ МАТРОС. Я так и эдак к ней приглядываюсь, как к клоуну в цирке, а все равно догадливости не достает, чтоб определение сделать. Может, нганасанка какая ни на есть с полуострова Таймыр? Тебе, может, что про нее известно?

ЧАПАЙНИЦА. Я все знаю, что деется в гарнизоне.

ВТОРОЙ МАТРОС. Тогда говори, не тяни за пищевод!

ЧАПАЙНИЦА. Она — такая. Она, ежли захотит, вмиг в себя тебя, дурака, влюбит.

ПЕРВЫЙ МАТРОС. Вот хорошо-то как! А то что за жизнь без горячей любови. В походе ты пан или пропал, а при любови тебе хоть на дне лежа, будет о ком думать.

ЧАПАЙНИЦА. В брюхе у кита, там тебе про любовь позабыть придется. Был со мной такой случай, едва откачали.

ПЕРВЫЙ МАТРОС. И все-таки, что скажешь ты про эту дикую?

ЧАПАЙНИЦА. То и скажу: колдовка. Она что хошь на наши головы напустит. Что цунами, что еще какой-нибудь тайфун, а не то подводный коловорот. Вот тогда и чихай в глубине.

ВТОРОЙ МАТРОС. А не врешь, Чапайница, с тебя станется. Не зря про вас с Чапаем анекдоты ходят.

ЧАПАЙНИЦА. Не вру, бля буду. (Крестится)

На трибуне ЧАЛОВ-МЛАДШИЙ, ЧАЛОВ-СТАРШИЙ, ПОСЕЙДОНОВ, ШАКИРОВ и другие.

 

КРЕММЕР-НАБАТОВ (капитану подлодки). Владимир Николаич, пора начинать.

ЧАЛОВ-МЛАДШИЙ. Митинг, посвященный историческому походу нашего атомохода, считается открытым. Слово предоставляется начальнику штаба дивизии капитану первого ранга товарищу Креммер-Набатову.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Я буду краток. Значение нашего похода трудно переоценить. Пусть смотрят наши супротивники, мы не одичали, мы не отстали, мы не заблудились. Пусть видят, курс наш прямой и правильный. Вершины счастья по-прежнему сияют впереди — нам есть к чему стремиться. Эти вершины покрыты позолотой и украшены драгоценными камнями. Чтобы бандиты не содрали с наших куполов украшения, мы и ходим при полном боевом в подобные походы. Дружеское рукопожатие нашего многомиллионного народа и двухмиллиардного китайского зиждется не на пустой почве. Итак, путь открыт. Мы идем показать всему миру, на что мы способны. Ура!

Клики: «Ура! Ура! Ура!» Оркестр играет бравурную мелодию.

 

ЧАЛОВ-МЛАДШИЙ. Слово предоставляется матросу Ивану Курочке.

КУРОЧКА. У сердца я ношу бумажный наказ. В нем сказано, что делать мне при случае аварии или того хуже. Денно-нощно я читаю наказ. Измусолилась бумага, а строчки стерлись. Иду к начальству: замените наказ. А мне в ответ: бумаги нету. Как так? Мне нужен наказ, а бумаги нету. Почто нет бумаги? Я слепой и глухой без наказа. Я не могу без наказа.

ЧАЛОВ-МЛАДШИЙ. Регламент!..

КУРОЧКА. Мне наказ нужон, а не регламент. (Сходит с трибуны.)

ЧАЛОВ-МЛАДШИЙ. По ходатайству капитан-наставника Николай Николаича слово предоставляется сотруднику местной метеостанции Масси-Пае.

МАССИ-ПАЯ (с трибуны взволнованно, сбивчиво). От солнца жарко. Бамбук растет толстый. Хороша трость, хороша дубина. Взмахнешь — свистит. Размахнешься вкруговую — на морс шторм. Ой-ой, не маши дубиной, человек! Слаб ты, недружен, пьяница. Вор. Зря машешь. Себе на голову. На море шторм подымается. Волны бурлят, пенятся. Коловоротом вода. Рыбы ходят хищные. Скат извивается. Искрят щупальца. Бойся! Не ходи в море. Подожди. Пусть улягутся в свои норы хищники. Не задирай кашалотов — загрызут, утопят.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Чалов, прекратить безобразие! Что за новогоднее шоу!

ЧАЛОВ-МЛАДШИЙ. Оркестр!

Оркестр играет марш «Прощание славянки». За спиной стоящих на трибуне, чеканя шаг, проходят подводники. Стучит барабан.

 

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

Сцена состоит из трех составных частей.

Верхняя — изумительной голубизны августовское небо с круглыми облаками и

вьющимися в воздухе птицами.

Средняя часть — это глубина морской воды, темно-зеленая, вверху светлая,

ниже-ниже все темнее и темнее, переходящая в черноту сажи.

Нижнее пространство — черное, непроницаемое для глаза. Это — донное пространство. Первая сцена почти вся должна быть проиграна в темноте, при небесной голубизне, при зелени морской воды и плавающих в ней рыб, в основном крупного размера — сказочного кволли-козара, сури-козара, кашалота, акул и проч.

 

 

СЦЕНА ПЕРВАЯ

В левом углу нижней части сцены за крохотным столиком примостился растерянный в новой для него обстановке АВТОР. Он торопливо пишет, составляя строки, абзацы, из которых рождаются живые сцены. Он работает много и упорно. Он торопится, как Бальзак, которому остается мало жить. Он то и дело швыряет исписанные листы на пол. Пишмашинка его старая, дребезжит со звоном и, кажется, способна подчиняться лишь своему хозяину.

В первозданной тишине рождается звук. Приставив к уху козырьком ладонь, автор вслушивается в тишину: что это? Может, волк, может, лев, может, рысь задрала обезьяну, поймав ее на дереве, и она исходится в безнадежном крике?

 

ГОЛОС (приглушенно, невнятно). Ау-ау, отзовися? Люди!

Вселенная будто вымерла. Ответа нету.

Слепящая снизу тьма. Оглушительная повсюду тишина…

 

ГОЛОС. Эй, отзовися? Может быть, есть кто тута? Или, может, я один уцелел от тротилового аквивалента? (Плачущим тоном.) Пусто… Давит… Будто жернов… В висках стучит — бьют молотом. В голове гул, будто горы обвалились. Но я пока живой. Я — человек. Я не могу обойтись без себе подобных.

Молчит пустое пространство.

 

ГОЛОС. Ну, отзовись же, отзовись. Я надорвал грудь: есть ли тут кто-нибудь живой?

ОТВЕТНЫЙ ГОЛОС. Аз есмь!

ГОЛОС. А ты кто такой? Старославянин или, может, новорусский прощелыга?

ОТВЕТНЫЙ ГОЛОС. Я Кешка Багульник, механик, чином мичман. А ты кто?

ГОЛОС. Я Ванька Курочка, гальюнных дел мастер. Рядовой матрос, статью мне еще не пришили. Твой друг.

БАГУЛЬНИК. Отлично. Нашего полку прибыло. Мы с тобой, кажется, в лодке… на дне. Давай кричать, может быть, кто и отзовется.

КУРОЧКА, БАГУЛЬНИК (вместе). Эй, зараза-вселенная, отзовись! Чего молчишь?

ГОЛОС. Чего вы тут надрываете пуп, как московские бирючи семнадцатого века? И без надрывов все слышно. Акустика.

БАГУЛЬНИК. А ты кто будешь?

ГОЛОС. Не будешь, а есть. Я начальник штаба дивизии подводных лодок Креммер-Набатов, Тимофей Ильич, капитан первого ранга. В боевых учениях я заглавный.

КУРОЧКА. Кешка, нам с тобой как утопленникам повезло. Таперитко мы не пропадем. С начальством дело пойдет повеселей. Оно непременно найдет выход. Скоро сто лет — ищет. Еще один поворот — и нить Ариадны приведет к тупику. Бля буду! Товарищ капитан первого ранга, Тимофей Ильич, какой будет с вашей стороны на всю вселенную первый приказ?

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Слушай! Нам необходимо срочно связаться с командиром подводной лодки и узнать из первых рук, что с нами стряслось? Почему мы оказались на дне? Или нас подорвали западные негодяи, или сработал внутренний враг. Может, мы наскочили на гранитный монолит или небесный камень-болид, что упал с неба, преградив нам дорогу? Спросить от моего имени, что он думает делать в создавшейся обстановке.

КУРОЧКА. Есть узнать все, как есть. Разрешите идти?

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Стоп, ни с места! По пути загляните на камбуз, может, что сыщется из пищи. У меня с собой крысак-прорицатель, Менелай, я о нем проявляю заботу. Кто знает, от него, может, наше спасение.

КУРОЧКА. Есть сыскать еду для спасителя! Пошли, Кеша!

БАГУЛЬНИК. Идти-то идти, но куда и как? Тьма такая, что вырвут тебе кинжалом глаз, и ты не узнаешь, кто это сделал.

КУРОЧКА. Этой кромешной тьме, товарищ капитан первого ранга, позавидует сам сатана. У него там, в аду, хоть от сковородок тепло, а здесь на дне от воды по грудь холодрыг — зуб на зуб не попадает, а от соленой воды разъедает кости.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Претензия законная, но почему на субмарине нет света?

БАГУЛЬНИК. Атомный реактор заглушён и закупорен. Динамо-машина не крутит магнитные линии. Ток не вырабатывается. Оттого на подлодке нет света.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. А аккумуляторы?

КУРОЧКА. Аккумуляторы старые. Сели. Они еще от Ноя, когда он в своем безопасном ковчеге ходил лет пятьдесят подряд по морям и окиянам вокруг нашего круглого шарика. Их чуть тряхнуло тротиловым эквивалентом, они и рассыпались, как словно необожженные горшки из мягкой глины. А серная кислота пролилась в трюмные глыби.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. А новые? Помню, для похода закупались новые. Где новые аккумуляторы?

КУРОЧКА. Новые аккумуляторы, товарищ капитан первого ранга, обращены в церковное вино — кагор, когда на нашу лодку изволил приезжать со святой молитвой сам архиерей владыка. Я как гальюнный мастер пострадал больше всех. Во-первых, мне не досталось ни капли, во-вторых, у меня от швабры на ладонях образовались кровавые мозоли.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. А кто виноват в этом? Ведь кто-то должен быть в конце концов виноват. Или мы, как всегда, обойдемся без оных?

БАГУЛЬНИК. Виноват Пушкин.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Подать сюда Пушкина!

БАГУЛЬНИК. Пушкин погиб.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. А заместитель? Командир не должен быть без заместителя. Кто замещает ответственного за электричество Пушкина?

Пауза. Молчание.

 

КУРОЧКА. Чует мое сердце, это вон тот, который пишет. (Показывает.)

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Эй, мичман Пушкин! Ответь мне, почему на подлодке нет света? Немедленно подать аварийный свет! Без света во тьме мои подчиненные не могут исполнять мои приказы.

АВТОР (негромко). Да, эти несчастные актеры морского театра без света обойтись не могут. Собственно, какой спектакль может быть без освещения?

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Какой, черт бы тебя побрал, спектакль? Нам не до театра. Мы стоим по грудь в воде. От ледяной стужи у нас, как у голодных волков, чакают зубы. Нашел время для шуток. Вишь, вода прибывает.

АВТОР (негромко). Я все вижу. Всем им суждено одно… Мне жаль режиссера: где он найдет новых актеров. Да если и сыщутся охотники, кто согласится играть в ледяной воде на дне моря.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Это — сумасшедший, как все писатели! Слышь, писака, свет давай, иначе я тебя пришибу или отдам на съедение акулам, тем, что над нами.

АВТОР. Обстановка на дне трагедийная. Но получится ли из нее классическая, в духе Софокла, трагедия, не уверен. Ладно, будь что будет. Придется им дать свет. (Включает рубильник.)

Вспыхивает свет.

 

КРЕММЕР-НАБАТОВ (к подчиненным). Выполняйте приказ!

КУРОЧКА, БАГУЛЬНИК (вместе). Есть выполнять приказ! (Уходят.)

 

СЦЕНА ВТОРАЯ

АВТОР в углу, пишет. КРЕММЕР-НАБАТОВ по грудь в воде, держит над головой клетку с Менелаем. ШАКИРОВ висит на кронштейне.

 

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Это ты, Шакиров?

ШАКИРОВ. Так точно. Кавторанг Шакиров, Хасан Абдуллович, заместитель начальника оперативного отдела дивизии подводных лодок.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Ловко ты, Хасан Абдуллович, устроился! Вижу, ты, кажется, даже сухой, как в палящей от зноя степи.

ШАКИРОВ. Только здесь, находясь в подвешенном состоянии, я уяснил для себя философский вопрос о том, что человеческий желудок есть тот же атомный реактор, который излучает тепло, необходимое для превращения его в энергию движения. От тепла моего желудка мундир на мне просох, и мне сравнительно тепло и комфортно.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. А мне, представь себе, кавторанг Шакиров, далеко не тепло и не комфортно. Стоя по грудь в воде, я промок до мозгов. От холода у меня даже кости ссохлись, а из суставов испарилась жидкость. Ты бы пустил меня, Хасан Абдуллович, на свою печку, я немножко обогрелся бы и высох, в противном случае я простужусь и получу если не мигрень, то непременно воспаление легких. Сил нет терпеть такую ледяную пытку.

ШАКИРОВ. Не могу, Набатов, не могу. Рад бы пустить, да, знаешь, своя рубашка… Да и тесновато. Да и боязно — кронштейн, на котором я подвис, вдруг сломается, и мы, к взаимному неудовольствию, очутимся в воде. Зачем страдать двоим, когда можно обойтись одной жертвой.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Вон ты какой!..

ШАКИРОВ. Политработа меня взрастила, а оперативный отдел, который я возглавляю, довершил мое воспитание.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Ты циник и демагог.

ШАКИРОВ. Хоть как ругайте меня, но высоту я не уступлю никому. Мне она досталась недаром. Сидя в ледяной купели, я сушил мозги, как обрести спасение. И нашел выход. Я догадался. Прибывающая через пробоину вода в лодку вытесняет воздух, и он скапливается в закрытых помещениях пузырем. Благодаря собственному уму я в кромешной тьме отыскал такой пузырь и теперь дышу остатками его кислорода. По праву я хозяин положения. Если нам суждено погибнуть, то я скончаюсь последним.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Странно слышать такие слова от подчиненного. Как закончим поход, в чем я ничуть не сомневаюсь, и вернемся на базу, меня непременно представят к вице-адмиралу, тогда, не думаю, Шакиров, что тебе сделается комфортно.

ШАКИРОВ. Твое адмиральство, Набатов, — как бы остроумнее выразиться? — сгорело без дымного выхлопа. Мы лежим на дне, а что будет с нами дальше, даже старпом Посейдон и его хозяин морей тезка не знают. О воинских званиях и продвижении по службе на сей момент надо позабыть.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Что из того следует?

ШАКИРОВ. Каждый спасается, как может. Истина. Я сюда никого не пущу, кроме твоего прорицателя Менелая, на которого я питаю слабую надежду, может быть, спасет.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. И на том спасибо. (Передает ему клетку с крысой.)

Пауза.

 

ШАКИРОВ. О чем ты, Набатов, думаешь?

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Мысли замерзающего во льду передать почти невозможно. Но больше — о тепле. О Канарах, где мне благодаря царящему беспорядку на вышке довелось побывать не однажды… О Бразилии, куда мы мотали с женой три раза на знаменитый карнавал. О Бангкоке, низкорослых тайцах, с коими мы общались, и тэ дэ, и тэ пэ.

ШАКИРОВ. Что, сладко вспомнить?

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Нет, Шакиров, горько! Ей-богу! Лежа на дне моря, не хочу лицемерить, как лицемерил последние два десятилетия. Если, Шакиров, толково разобраться, это мы с тобой пустили на дно такое прекрасное сооружение человеческого ума и таланта, как наша подлодка. Мы разворовали армию и флот. Мы пропили, пролюбили, проездили по заграничным курортам дармовым, конечно, способом и новейшие вооружения, и стратегию, и тактику, и многое другое. Мы вплотную подобрались к самой душе народа — я имею в виду душу рядового солдата-матроса, мы готовы и его разложить, чтобы сделать ни на что не пригодным, но тут нам мешает стена. Нет, не Китайская стена, а Русская, стена души народной, она нам с тобой не по зубам. Душа народа вечна, здорова, нетленна.

ШАКИРОВ. Слова, слова… Доведись тебе спастись из этого ледяного заточения, ты ведь, ей-ей, снова примешься все за то же, чем был занят последние годы.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. В этом и моя, и твоя трагедия. Трагедия, может быть, всей нации, которая, увы, повторяется в столетиях. Еще передовые умы начала семнадцатого века признавали: чиноначальники погубили русскую землю. Кто знает, может, с той знаменитой смуты, сопровождаемой войнами и иностранной интервенцией, и продолжается трагедийное действо на сцене России. Трагедия, Шакиров, не в том, что подлодка беспомощная лежит на дне, а в том, что наши с тобой, как и множество других людей, души погрязли в донной тине и иле. Не субмарину надо спасать, а искать способ, как очистить от грязи наши души.

ШАКИРОВ. Надуманная философия.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Я спорить с тобой, Шакиров, не собираюсь: время на то нам не отпущено. Скажи, что ты про себя сейчас мыслишь?

ШАКИРОВ. Да все о том же, что ты осуждаешь. Затеял я за границей, за казенный счет конечно, грандиозное строительство, а тут этот подводный поход. Пришлось дела оставить на дочку. А она, мягко говоря, блудница Вавилонская. Боюсь, как бы не пошло все прахом.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. И, лежа на дне моря, к какому ты приходишь выводу?

ШАКИРОВ. Шкурная мыслишка: спастись бы не мешало!..

КРЕММЕР-НАБАТОВ. А если это невозможно?

ШАКИРОВ. Тогда у меня оставлены про запас соображения: Экклисиаст, который заявил, что все суета сует, наверное, тыщу раз прав.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Тогда вот тебе моя рука: пожми ее, совсем закоченелую. У меня пальцы не гнутся… (Рукопожатие.) Путь заграничных строек, дарового обогащения за счет военного или какого другого ведомства — путь гибельный.

ШАКИРОВ. А путь беззаветной службы?

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Тут хоть можно на что-то надеяться, ждать.

ШАКИРОВ. Вот и дождались… Дурак я, дурак. Мне предлагали отпуск, а я на богатый заработок польстился.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Не надо паниковать. Еще, может, обойдется. Наверное, весь флот поднят на ноги. В Москву, конечно, доложились. Путин рвет и мечет. Все средства в ход пустят. Водолазов-глубоководников нагонят со всего света. Какие-нибудь понтоны придумают…

ШАКИРОВ. Воздушный пузырь, который нас подпитывает, не бесконечен. Душновато. Чувствуется недостаток кислорода. У твоего Менелая учащенное дыхание. Тахикардия. Не дал бы дуба великий прорицатель.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Гонцы наши что-то долго не возвращаются.

ШАКИРОВ. Если не заблудятся в кромешной тьме, то придут.

 

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Те же, КУРОЧКА, БАГУЛЬНИК, ПОСЕЙДОНОВ.

 

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Ну что, друзья?

ШАКИРОВ. Какие вести?

КУРОЧКА. Порядочек!

БАГУЛЬНИК. Задание выполнено от и до. С трудом, преодолевая тьму шахтных забоев, добрались до рубки. Нашли в ней по пояс в воде товарища Посейдонова Исай Исаича. Вот он перед вами собственной персоной. Жив-здрав и даже слегка, кажется, навеселе. Да и мы с Ванькой тоже. Имеет он возможность сам отчитаться перед вашим величием.

ПОСЕЙДОНОВ. Разрешите доложить?

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Ты нас, старпом, угости поначалу. А то совсем невтерпеж. Кости инеем обросли.

ПОСЕЙДОНОВ. Угостить угощу. Но сначала доложусь по форме, как того требует воинский устав.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Что командир?

ПОСЕЙДОНОВ. Капитан первого ранга Чалов Владимир Николаич, исполняя свой служебный долг, погиб на посту героем. А отец его — капитан-наставник Николай Николаич — тоже. Вечная им память и царство небесное.

Пауза.

 

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Как это было?

ПОСЕЙДОНОВ. Как взорваться первому тротиловому эквиваленту, Владимир Николаич, не дожидаясь никого, бросился к атомному реактору, чтобы заглушить. Мы с Николай Николаичем последовали за ним. Ни маски на нем, ни защитной одежды. Все сам сполнял голыми руками, с открытым лицом, дорожа каждой долей секунды. Как заглушил — выговорил: спасена Россия! И без сознания. Мы понесли его наверх. Тут последовал второй взрыв. Николай Николаича ударило об острый выступ, он тут же скончался. Положил я отца с сыном рядом в рубке. Тут вода стала прибывать. Знать, брешь такая, что никакой заплаткой ее не зачинишь. Что это: наше разгильдяйство, умысел врага — непонятно. Одно мне ясно: не зря вещала дочь капитан-наставника Масси-Пая с трибуны митинга. (Пауза.) А теперь за упокой души отца и сына. Пусть лодка им будет братской могилой…

КУРОЧКА (Шакирову). Эй, ты там, на крюке. Ты что, полулежа собираешься творить поминки по погибшим?

ШАКИРОВ. Я обсох, пригрелся. А у вас зябко. А потом я спасаю от погибели прорицателя Менелая.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Оставь его. Пусть он пребывает там в обществе с крысой.

КУРОЧКА. Нет, я это дело так не оставлю. (Гневно.) Он любимого нами командира путем помянуть не хочет. Кому говорят: слезай! Иначе я нарушу устав и сдерну тебя с кронштейна, как с руки перчатку. (Шакиров слезает и передает клетку с крысой Креммер-Набатову.) Становись рядом, в круг! Как придет твой черед, так ты из баклажки испей каплю.

Первым пьет из баклажки Посейдонов. Баклажка обходит по кругу.

 

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Царство небесное, как говорится, Володе. Я знаю его давно. В один день в училище поступали. Романтик. Неплохо разбирался в новейшей истории. Любимым деятелем, перед которым, как он говорил, не стыдно преклониться, был Александр Колчак.

ШАКИРОВ. Между этими людьми не может быть ничего общего. Колчак наш враг, а Владимир Чалов, командир атомохода, флагман — воспитанник… так скажу: воспитанник нашей системы.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Оставь демагогию, Шакиров. Ужель ты не осознал, что мы на дне. Кривляться нечего. Чалов, член партии, тогда капээсэс, любил Колчака и преклонялся перед ним. Колчак — полярный исследователь. Отважный воин. В русско-японской войне отличен, как герой. За его храбрость японцы ему, военнопленному, разрешили носить личное оружие. На Балтике даже немцы ему за подвиги со своих кораблей кричали виват. Но главное, он был полярный исследователь, его именем назван остров Колчак… Это был человек чести. О Колчаке от Володи я узнал многое, говорить сейчас неуместно…

БАГУЛЬНИК. Можно подумать, что один Колчак воспитал капитана Чалова.

ПОСЕЙДОНОВ. Правильно! Что нам Колчак!

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Я понимаю, что вы мне внушаете, не ту, мол, не партийную, линию гнет начальник штаба. А я знаю, что говорю. Александр Колчак вдохновил Володю на подвиг. А воспитал его отец Николай Николаич. Они вместе, когда Володя был совсем молодым, морской коч близ Архангельска построили и на нем до Мангазеи добрались морским ходом. К морскому делу его отец родной приохотил. Так получилось: и погибли они на боевом посту в одну минуту.

ПОСЕЙДОНОВ. За Николай Николаича, наставника. (Фляжка обходит по второму кругу.) Чалов-отец был моим другом. Разница в возрасте ничего не значила. Этот человек — загадка. Он знался с одним шаманом с Оби. Когда Николай Николаич обновлял первую на севере дизельную лодку, он брал с собой подо льдом пробираться советником шамана. И что? Удачно прошел под громадами льда. Вот какой был человек Николай Николаич. От доброго семени взросло могучее древо. Таких, наверно, долго на нашей земле не будет.

КУРОЧКА. Позвольте мне!

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Говори, матрос.

КУРОЧКА. Наш старпом Исай Исаич усомнился. А я не верю. Будут у нас герои. На весь мир. Что на весь мир — на всю вселенную. Мы на Антимир слетаем, посмотрим, как там люди наоборот живут. У нас героев не сеют, не жнут, они сами… Я про себя. Думаете, я по случаю на подлодку пришел. Как бы не так! Я к подводному ходу всю жизнь готовился. Я Пржевальского и Миклуху-Маклая штудировал. Я Арсеньева назубок выучил. Я на Бедуху, что на Алтае, забирался. Я лодку построил из черемухи и бересты и хотел на ней всю Евразию обогнуть.

БАГУЛЬНИК. И что тебе, Ванечка, помешало?

КУРОЧКА. Скала конгломератная. На пути… Лодка в щепки, меня плотогоны выручили.

БАГУЛЬНИК. А ты, Ванечка, герой.

КУРОЧКА. А то что? Я и говорю: вместо погибших другие на их место станут. По-иному быть не может. Бабы у нас плодовитые, таких нарожают!..

КРЕММЕР-НАБАТОВ (Посейдонову). Ты с этого паренька, Исай Исаич, глаз не спускай. Свою специальность он перерос. Из него отличный офицер выйдет. (Курочке.) Согласен в военно-морское?

КУРОЧКА. А почто нет! Айну на поводок — и хоть в Питер, хоть куда в иное место.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Решено и подписано. Вернемся из похода, я сам твое дело под контроль возьму.

ПОСЕЙДОНОВ. Ох, зябко мне, так зябко мне, ребята, что хребтину напополам раскалывает. Не выдержать мне, видно, такое испытание. Помру. И почту за счастье.

КУРОЧКА. Что ты, что ты, товарищ Посейдонов, Исай Исаич, старпом ты наш любимый. Как же мы без тебя? А я? Как я без старпома? Ты меня, Исай Исаич, в хвост и в гриву, да ведь за дело. То за бутылки, то за дерьмо: за всеми не углядишь, — а все одно я тебя любил, потому что ты справедливый. Не умирай! Скажи сам себе: живой останусь — и останешься. Вот я. Ни в какую смерть не верю. Тьфу мне смерть. Ее — нету, ей-бо! Пока живой — живу. А умру — все равно живой. Мой дух героический в ком-нибудь останется и дальше в века уйдет. Это я для тебя, Багульник, знай, не один ты такой умный.

ПОСЕЙДОНОВ. Нет, Ванечка, не уговаривай, пришел мой карачун. Ты не думай, я не печалюсь: не по чему. Я ведь детдомовский. У меня родни ни души. И жена. Что мне жена? Я субмарину любил. Я жить без нее не мог. Сутками… По этой причине и жена-то квинтетом обзавелась. Бывало, просит: пойдем туда, пойдем сюда, в кино или в театр в Большой сходим, а я никуда. На кого я свою Субмариночку оставлю! А теперь ее, считай, нету, — к чему жить?!

КУРОЧКА. Может быть, Исаюшка, ты в чем-то и прав. Я по себе знаю: без Айны, собачонки, мне не житье, но все равно о жизни надо думать. А смерть, это успеется… Уж кому-кому, но тебе я помереть не дам. Все меры… Свою матушку я всю жизнь лечу. У нее застарелый ревматизм, а я ее на ноги поднял. Теперь быстрее моей Айны бегает… А тебе, начальник, погреться надо. Передрог ты во льду. Окоченел. Четыре градуса жары — не шутейное дело. Даже слона с ног свалит. Даже у кашалота воспаление легких получится. Ему что, кашалоту — он на свободе резвится. В чужие подлодки носом… А ты в ледяном отсеке посиди, по-другому запоешь… Полезай-ка, старпом, на этот кронштейн, на нем хитрец Шакиров отсиживался, пока я его оттудыва не турнул. Непременно согреешься. (Помогает старпому.) Вот так. Ремнем привяжись — и уснешь. И силы вместе со сном прихлынут. Против всех болезней одно лекарство — сон. Ревматизм-артрит — болезнь, что насморк. Спи больше — спасешься. Бегать станешь, тебя ни один борзой кобель не догонит. Тебе отдохнуть надо. Закрой глазки — спи.

ШАКИРОВ. Плох наш старпом. Не поможет ему мой кронштейн. Холодная вода, конечно, вредна, только не в ней одной причина. Кислород. Если бы нам не дышать, то и углекислота не выделялась бы. Но ведь мы покуда живые. Вдох-выдох — углекислоте прибавление. Легкие, что меха в кузне. Ишь, бледный какой, того и гляди.

КУРОЧКА. Не каркай, ворон. Он еще нас с тобой переживет. Как дуб. При распределении в училище я к нему на подлодку попрошусь. Он к тому времени командиром сделается. Заявлюсь: товарищ капитан первого ранга, капитан-лейтенант Иван Курочка для дальнейшего прохождения службы прибыл. Он мне руку протянет: ну, на какую должность, Иван, нацелился?.. (Прислушивается.) Кажись, уснул. Дышит ровно. Подремлет — и буди здрав.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Да и нам, ребятушки, слегка так подремать не помешает. Для восстановления сил. Да и кислород в пузыре съэкономится.

ШАКИРОВ. Подремать — это, конечно, полезно. Но как? Ведь на ледяную подушку голову не преклонишь.

БАГУЛЬНИК. Я догадался, ребята, как нам поспать. Стоя. Давайте обнимем друг друга за плечи, в кругу-то теплее будет.

Становятся в круг, по-братски обняв друг друга за плечи. Затихают.

В отсеке глубокая тишина. Ниоткуда ни звука. И свет меркнет. То догадливый Пушкин убавил фитиль своей волшебной лампы.

 

 

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

В глубине сцены, обнявшись, стоя в ледяной воде, дремлют в полусне моряки. На левой стороне авансцены на ворохе разбросанных в беспорядке черновиков стоит недвижимо АВТОР. Приставив ладонь к уху, вслушивается во тьму. Откуда-то издали, из замутненного пространства просачивается напев колыбельной песни. Напев едва слышен. Автор нетерпеливо схватывает со стола старый портативный приемник, ищет волну.

 

АВТОР. Э-э, черт, что за техника, ничего не слышно. Да погромче же, погромче! Это, кажется, колыбельная Лермонтова. Она так нужна! Всем. И тем, кто на юге, и здесь — северянам. (В раздражении стучит кулаком по приемнику, звук усиливается.) Ага, пронял!..

…Стану сказывать я сказки,

Песенку спою;

Ты ж дремли, закрывши глазки,

Баюшки-баю.

По камням струится Терек,

Плещет мутный вал;

Злой чечен ползет на берег,

Точит свой кинжал.

Но отец твой старый воин,

Закален в бою.

Спи, малютка, будь спокоен.

Баюшки-баю.

Сам узнаешь, будет время,

Бранное житье;

Смело вденешь ногу в стремя

И возьмешь ружье.

Я седельце боевое

Шелком разошью…

Спи, дитя мое родное,

Баюшки-баю.

Богатырь ты будешь с виду

И казак душой.

Провожать тебя я выйду –

Ты махнешь рукой…

Сколько слез тогда украдкой

Я в ту ночь пролью!

Спи, мой ангел, тихо, сладко,

Баюшки-баю.

 

В полутемноте мелодию обрывает вскрик.

 

КУРОЧКА (истерично). Обидно! Обидно мне! Это — «Колыбельная» Лермонтова… Меня не станет… Она останется… Обидно! Я хотел подольше. Почто так рано? (Всхлипывает.) И колыбельная останется… И Шубертова «Серенада» — все останется. А меня не будет. Скажите, почто? Я не наслушался. Меня еще никто, кроме мамы, не целовал…

БАГУЛЬНИК. Успокойся, Ваня. Ну… Мы не погибнем, мы будем жить. У нас с тобой еще все впереди. Надо надеяться и верить.

Дам тебе я на дорогу

Образок святой;

Ты его, моляся Богу,

Ставь перед собой;

Да готовясь в бой опасный,

Помни мать свою.

Спи, младенец мой прекрасный,

Баюшки-баю…

 

СЦЕНА ПЯТАЯ

АВТОР. Кто говорит о моем народе: плохой! Кто говорит о моем народе: пьяница! Кто говорит о моем народе: самоед! Кто подло шутит, что сосед рад беде соседа? Корова в поле издохла, объевшись клевера, — кто говорит, что соседушка радуется и пляшет по поводу чужой беды? Кто говорит, что мой народ завистник? Кто говорит, что мой народ не умеет постоять за себя? Кто говорит, что мой народ раб? Кто говорит, что мой народ на войне берет скопом, а не умом и уменьем?

Не верьте!

Не верьте лжецам и завистникам! Наш народ — добрый и участливый. Наш народ незлобив и не завистлив. Наш народ трудолюбив. Не хуже японцев. Он способен работать до изнеможения, был бы толк, была бы польза!..

Беда моего народа в том, что он смешлив. Но смеется он больше над самим собой, но других просмеивать он не склонен. Наша беда — мы не ладим с начальством. А почто? По то, что оно безначально. Исстари, со времен Рюрика. «Я мудрый из мудрых!» — говорит начальство. Мы верим и ждем, и, как всегда, утопаем! Не в реке, так в болоте. Не в озере, так в море!

О народ мой русский, творец и созидатель! Доколь ты будешь жить умом твоих самозванных Рюриков? Зачем тебе Вавилонская башня? На земле уже была одна. Разрушилась. Время ее поглотило.

Перестань воздвигать башню!

Она тебе ни к чему. Не гордость нации ты воздвигаешь, а рупор лжи и клеветы и обмана. Брось! Прекрати стройку! Бог предупредил тебя пожаром. Не послушаешь — сам исполыхаешь в огне!

Мирный, доверчивый, простодушный! — к чему тебе размахивать, пусть понарошку, бамбуковой дубинкой?! Зачем посылать в глубину и атом, и водород, и, может, что еще похуже?

О народ мой, стань на тропу мира, справедливости, правды! Пойдешь ты — потянутся за тобой другие.

Зови к добру! К Богу! Другого пути для нас нету!

Другой путь — путь гибели, путь зла и насилия — омут!

Из него не выбраться никому!

 

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Тишину отсека разрушает человеческий стон и падение с высоты чего-то тяжелого. Вспыхивает свет. Среди дремлющих подводников смятение.

 

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Упал! Вы слышали?

БАГУЛЬНИК. Посейдонов сорвался…

КУРОЧКА. Товарищ старпом, Исай Исаич, не умирай! (Поддерживает тонущего на плаву.) Тебе — нельзя. Мы остаемся без командира. Я же собрался служить у тебя, когда ты сделаешься командиром своей подлодки.

БАГУЛЬНИК. Он скончался.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Это точно. Не дышит. Сейчас он пойдет ко дну. Он будет рядом с нами, только в самом низу.

КУРОЧКА. Как же так? Минуту назад живой, и вдруг его уже нет. А мертвый — это уже не человек, а что-то другое.

БАГУЛЬНИК. Останки.

КУРОЧКА. Он погружается в воду.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Не мешай ему утонуть. Никто не должен мешать покойному обрести покой.

КУРОЧКА. Я не мешаю. Я только отстегну у него с пояса баклажку.

 

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Исай был человек исполнительный и честный. Это был щепетильный человек. Интеллигентный. Он любил одну женщину. Ее звали Субмариной. В обществе с нею он проводил дни и ночи. А еще он любил море. И знал его. Его знаниям животного мира глубин позавидовал бы любой ученый этого профиля. Он знал людей. Он умел подобрать к каждому ключик. Несмотря на сравнительно молодой возраст, он был, можно сказать, отцом всего экипажа. К нему шли за советом. Он радовался чужим радостям. Он оплакивал чужое горе. Он разбирался в морской стратегии и тактике. Посейдонов — будущее русского флота. Вот почему не жаловало его начальство. По сравнению с Исаем я был вонючим дерьмом. Не мне, черт подери, быть начальником штаба дивизии, а ему, Исаю Исаевичу, знатоку, эрудиту, однолюбу. Оттого-то, может, и дела-то у нас шли бы получше, не вздымали бы мы на брегах Средиземноморья роскошные виллы, не прожирали бы мы, не пропивали бы мы в лучших ресторанах Европы ни запчасти, ни новейшие технологии. И взрывов не было бы. И мы сейчас уверенно резали бы глубины Атлантики вместо того, чтобы лежать на дне близ родных берегов.

Сверху доносится глухой стук.

 

КУРОЧКА (радостно). Слышите, стучат! К нам идет спасение. Сейчас откроют люк и вызволят нас на волю.

БАГУЛЬНИК. Похоже, что это так.

КРЕММЕР-НАБАТОВ. Может быть, что это и так, но для нас слишком поздно. Запаса кислорода в воздушном пузыре, которым мы дышим, едва ли хватит на полчаса. А сколько дней потребуется водолазу, чтобы нас найти, об этом никому не известно. Простите, ребята, но я, хоть и оптимист по натуре, не верю, чтобы мы обрели спасение. Тем более, что прорицатель Менелай, тезка царю Менелаю, убитому подлым Эгисфом, отдал концы.

КУРОЧКА. Что нам твой крысиный царь Менелай? Как нам ни трудно, мы одолеем эту крепость!

КРЕММЕР-НАБАТОВ (косно). У меня задеревенел от холода язык. Мне нечем дышать. Я чувствую, мой пульс заглохает, как лишенный бензина мотор. Прощайте!

БАГУЛЬНИК. Умер. Не стало начальника штаба. Мы на него перенадеялись, а он оказался слабым и наперед нас дал дуба.

КУРОЧКА. Помянем добрым словом и его. Вечно в разъездах, но все равно он был хороший командир.

БАГУЛЬНИК. Осталось там в баклажке?

КУРОЧКА. Ни капли.

БАГУЛЬНИК. Тогда насухую. Прощайте, товарищ начальник штаба. Мы на тебя не в обиде. Но и ты на нас не обижайся, что тебе, большому начальнику, придется, видно, лежать вместе с нами, простыми моряками, в одной братской могиле.

 

СЦЕНА ВОСЬМАЯ

ШАКИРОВ, КУРОЧКА, БАГУЛЬНИК.

 

ШАКИРОВ. Не приспело ли время, ребятушки, нам сделать, выполняя корабельный устав, перекличку?

КУРОЧКА. Ты старший по званию тут, решай сам.

БАГУЛЬНИК. Не надо никаких перекличек! Что, не видишь, остались мы втроем.

ШАКИРОВ. Супротив не скажешь: слово истинное. Ни больше ни меньше, трое.

КУРОЧКА. Может, укажешь, как нам обрести спасение?

ШАКИРОВ. Нет, ребята, такого пути я не укажу, потому что сам не вижу. Но чувствую, что должен я стукнуть коньками, ибо такое страдание в ледяных оковах не по моей натуре.

БАГУЛЬНИК. Раньше того, чем придет конец, ты все равно не умрешь.

ШАКИРОВ. Правильно. Поэтому я хочу накануне сделать официальное заявление. Можно?

БАГУЛЬНИК. Делай, как знаешь.

КУРОЧКА. Интересно, что заявит перед личным составом подводной лодки начальник оперативного отдела дивизии. Говори скорей, иначе не досчитаешься еще процентов сорок личного состава.

БАГУЛЬНИК. А то и сам с копылков…

ШАКИРОВ. Поспешу, ребята. Я сначала про своего деда. Богатый был. Работящий. В тридцатом его раскурочили как кулака и все у него отобрали до нитки. А самого на лесоповал. Там его лесиной чуть не убило. Чудом уцелел, перевели его на легкую работешку — сучки жечь. А потом ему, калеке, каким-то образом удалось со ссылки сбежать и даже позже семью оттуда вызволить. Тут он сыну своему, моему, стало, отцу, наказ сделал. Говорит, как вырастешь, так ты этой власти, которая нас так обидела, отомсти. Как, сам не знаю, но постарайся. С худыми людьми не связывайся, сам по себе действуй. Отец обещал исполнить наказ отца — и исполнил. Работая на приисковом складе, он так беспощадно воровал, что лет за двадцать в тайге, в тайниках, поди, сотни тысяч метров всяких материалов наворовал и распрятал. И габардин, и ситец, и сукно, и постельное белье, и ношебную одежу, и обувь, и головные уборы. Потихоньку торговал награбленным — жил припеваючи, золотишко прикупал, драгоценные камни и жемчужины… Сам на войну не ходил и меня отстоял, направив по инденданству, где я, следуя примеру отца, тем же макаром принялся обогащаться… Позже, ребятушки, я сообразил: мой исподвольный грабеж — это мелочевка. Познакомился с военными, сам воздел погоны — тут дела пошли повеселее. Белье и одежа, награбленные моими предками, моль съела. Со шмутками я решил не связываться, стал хапать по большому счету. И танки переправлял за границу, и самолетами подторговывал — денег, валюты куры не клюют. Короче говоря, иссволочился я вместе с товарищами единомышленниками донельзя. Грабим, воруем, хапаем, а нам все мало: аппетит приходит, сами понимаете, во время еды. Так и дальше, наверное, продолжалось бы, если бы не этот несчастный поход… Понимаю, на дне лежу, не подняться, а каюсь ли в содеянном? Нет, ребятушки, ни капельки во мне раскаяния. Мне в генах, видно, мстительная злоба от предков передалась. Грабил — так надо. Поведись со дна морского встать живым, я тем же занялся бы. Не подумайте, хлопцы, что от жадности у меня такая аномалия в душе получилась. Ей-богу, жадность тут ни при чем. Идейные соображения, хапаньем да грабежом я мстил за то великое унижение, которое мои предки от этой власти испытали. Я все сказал. А сейчас, поскольку мне от холода невмоготу, я погружусь с головой в воду — и буль-буль, как, будь она неладна, «Галина-бланка».

Тонет.

 

БАГУЛЬНИК. Капут ему. Ничего другого не выговоришь.

КУРОЧКА. А этот, в углу-то, слышит ли наши голоса.

БАГУЛЬНИК. Не глухой, поди.

КУРОЧКА. Ну, тогда запишет и людям передаст: пусть знают, разные люди были на нашей подлодке.

БАГУЛЬНИК. Точно, Ваня. Мы с тобой тоже не одинаковые.

КУРОЧКА. Скажи, Кеша, плохой он аль сам на себя наговариват?

БАГУЛЬНИК. Он, кажется, с ума спятил. Сам на себя наговаривает… Шакиров был хороший моряк. Подлодкой командовал. Орденами пожалован. При Брежневе и Горбачеве его лодка курсировала где надо, в самых опасных местах. Что касается хапанья, так кто ныне в этом не грешен. Не хапнешь — просмеют, презирать начнут. Да и вышка им будет недовольна. Ишь, скажут, какой белоручка.

 

СЦЕНА ДЕВЯТАЯ

       БАГУЛЬНИК, КУРОЧКА.

 

КУРОЧКА. Душновато мне. Будто кто хлорофос в целлофановый мешок взбрызнул и насильно мне на голову надел. Чую, в легких пузыри вздулись. Сердце дает тормоз.

БАГУЛЬНИК. Терпи, Ваня. У меня у самого в висках будто два молотобойца: стучат и стучат.

КУРОЧКА. Скажи, Кеша, тебе, поди, не охота отбрасывать копыта?

БАГУЛЬНИК. Вопрос неправильный. Ты спроси, Ванюша: о чем ты жалеешь, Иннокентий?

КУРОЧКА. Ладно, спрошу. О чем ты жалеешь, уходя на тот свет, Иннокентий?

БАГУЛЬНИК. Я об одном, Ванечка, жалею, что не успел переслать сыну игрушку.

Подымает над головой игрушку — музыка играет, обезьянка — пляшет. Багульник медленно уходит с головой под воду. Вот одна рука над водой — обезьянка на ладони человека отплясывает трепака.

 

 

СЦЕНА ДЕСЯТАЯ

   КУРОЧКА один.

 

КУРОЧКА. Таперитко, кажись, и моя очередь. Один. На всю лодку, может быть, один. Али, может, акромя меня кто остается в живых. Не узнать. Военная тайна. Я и лодка. Я и вселенная. Я и рыбы. Акулы рядом. Кашалоты. Восьминоги обвили лодку щупальцами. А выше воздух. Небо. Что сейчас: день, ночь? Незнамо. Может, месяц в небе. Звезды. Галактики какие-то говорят. Хороводом ходят. Земля, как волчок. Меняется день и ночь. Вокруг солнца мотанет круг — году капут. Новый приходит. Праздник. Бог мой, какой интересный мир приходится покинуть. Мать от болезни не вылечил. И Айну жалко. Кормить нечем — будет скитаться меж двор… Мне-то сейчас легко сделается. А каково тебе, моя спаниэлюшка, в этом мире! Ведь сухой корочки никто не подаст.

Медленно погружается в воду.

 

 

СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ

АВТОР. Лодке, ясно, погибель. И людям тоже. Всем. Перед нами Смерть! Костлявая, скалозубая безнаказанно гуляет по свету. Смерть ежечасно, ежеминутно идет рука об руку с нами. Часто она — избавление от мучений. Желанна. Ожидаема.

Но трагедия ли это? Кирпич, случайно упавший с крыши на голову человека и убивший его, что это, трагедия? Роту из засады расстреляли — трагедия?

Нет!

Подлодка легла на дно насовсем вместе с экипажем — трагедия?

Нет!

Так где же она?

Почему зритель древних времен, зритель Эсхила, Еврипида, Софокла, Шекспира видел и слышал ее голос, а у нынешнего глаза застлало белой пеленой, а уши заткнуты ватой? Софокл и Еврипид живут, и Сенека до сих пор здравствует, а в современном мире у нас трагедии нет. Почему? Ответа нет.

Грустно мне и тоскливо. Не верю, не может быть того, чтобы трагедия растворилась, как легкое облако в синем небе.

Эврика! Нашел! Умом дошел! Догадался. Я понял, узнал, где прячется трагедия. Она — во мне. Во внутреннем вместилище моего живого существа.

Ни один Эсхил, ни Софокл, ни Шекспир в свое время не очаровали бы спектаклем своего современника, если бы трагедия не гнездилась в душе каждого человека. Трагедия — это воля неба. Трагедия — это ощущение рока или судьбы. Всеми, не исключая никого.

Трагедия — это чувство вины за свои дела и поступки, и за деяния народа, всего человечества. Не будет в тебе этого осознанного чувства вины, не быть трагедии, не привьется она ни на какой сцене.

Скорей всего трагедия — не литературный жанр. Это — нормальное естественное состояние человека.

Трагедия — это возвышение духа. Стремление к чистоте. Это обращение к Милости Божией.

Очищение, катарсис — это то, к чему должен стремиться каждый.

Без чувства вины, без стремления очиститься от скверны не может быть нормального человека, тем более артиста или просто человека, исполняющего свою роль на жизненном ристалище, тем более трагедийного жанра, самого высокого из всех видов искусства, не считая музыки.

 

СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ

Ясный, веселый солнечный день. Море тихое, спокойное. Небо голубое, в вышине белые крупные облака. Вьются чайки. На берегу моря толпа — жены, матери, сестры, братья, отцы затонувшей субмарины. Среди них: ЭММА, ЛЮДМИЛА, ЗИНАИДА ТИХОНОВНА, КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА, ЛИЯ, АНКА ЧАПАЙНИЦА, МАССИ-ПАЯ.

Толпа молодых матросов во главе с Анкой Чапайницей подступает к Массе-Пае.

 

ЧАПАЙНИЦА. А-а, колдовка. Наконец-то мы с тобой повстречались на узкой тропиночке. Некуда тебе от меня сегодня скрыться, если только не нырнуть в море. Сознавайся, дьявольская сила, перед народом: твоих рук дело! Утопила!.. Чего ты на меня уставилась своими буркалами! Одна, может, я твоих зыркалок и испужалась бы, а с народом мне ты не страшна.

МАССИ-ПАЯ. Чего тебе, Анна, от меня нужно?

ЧАПАЙНИЦА. Мы пришли тебя судить моральным самосудом. Заслужила. Субмарину вместе с экипажем утопила. (К матросам.) Наподдавайте ей, пусть помнит, как колдовать! (Сквозь слезы.) У меня муж родной на дне остался да два племянника. Была семья — нету. Одна. Чем я теперь поправлю убытки?

ГОЛОС ИЗ ТОЛПЫ. Зря ты на нее валишь, Анна. Ты же слышала, она просила не ходить в поход — не послушались.

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА. Как у тебя, Анна, язык поворачивается супротив моей дочки? Разве могла она хотеть нашей субмарине зла? У нас там двое — Володя и Николай Николаич. Каким надо быть извергом рода человеческого, чтобы хотеть родным зла! Окстись, Анна!

ЧАПАЙНИЦА. Опять, получается, никто не виноватый. Ни Сталин не виноват, ни Ленин. Ни Хрущев не виноватый, ни Брежнев. И за Чернобыль никто не ответил. Все правы, круговая, как словно в народном суде, порука. Не проткнешь. Воюем — у нас человечья жизнь дешевле куска мыла. Чернобыль взорвался — отрава на всю Европу — виноватых ни одного. А мне от того не легче. Я какой день подряд расплакаться не могу. Заклинило. Выдавливаю слезы, а они ни с места. Как заговоренные. Кто ответит за это мое состояние?

КЛАВДИЯ ГЕОРГИЕВНА (привлекая ее к себе). Милая ты моя Аннушка. Оттого ты расплакаться не можешь, что ожесточилась сердцем. С чего тебе вздумалось кыриться на мою Паюшку?! Зачем? Ведь вместе росли. Подружки. На холмы за цветами всегда вместе. У нас ты, бывало, день-деньской пропадала. И приданое, как замуж тебе, мы с Николай Николаичем приготовили. Я к тому: смягчись сердцем! Обратись к Богу. Ты — добрая. Душа у тебя. Не чуждайся людей. Полюби человека, тебе, Аннушка, легче сделается. А утоплых не вернешь. Они обрели покой. Я об одном молю Бога, чтобы лодку не стали со дна доставать. Не к чему нарушать покой усопших. Братская могила. Мало ли их! Наше море усеяно могилами. И русскими, и английскими, и американскими — целый интернационал. Все мирно спят. Ни ругани, ни ссор. И ты успокойся. Войди в себя. Обрети себя. Легче станет. Погибших не вернуть, а нам надо жить дальше.

Анка Чапайница, уткнувшись в грудь Клавдии Георгиевны, плачет.

 

МАССИ-ПАЯ. Прости, мама, но я хочу тебе возразить. Говоришь: погибли? Никто не погиб. Все живы… (К женщинам.)

Подчиняется мне Время,

Пространство,

И высота горных вершин,

И бездонная глыбь морей.

Я — простая, как вы,

Но я немножко другая…

Верьте мне, верьте: они — живы!

И лодка цела, и люди живы.

На ходу субмарина,

Рассекает глыби,

Кипит ее реактор,

Угребают соленую воду ее винты.

Быстро идет.

Мелькнула — скрылась из виду.

Я слышу, вижу, от моих глаз

Ей не скрыться. В рубке у перископа мой брат,

Мой отец с ним рядом.

Они спокойны, они на вахте.

На службе они.

И экипаж цел, не пострадал:

Кто на вахте, кто отдыхает…

Они уходят все дальше.

Будущее им расстилает дорогу

Скатертью.

Там не обойтись без них.

Там не обойтись без нас.

Не обойтись там без нас —

Добрых сердцем,

Честных и справедливых,

Любящих,

Почитающих Бога! Перестаньте плакать!

Не надо рыданий! Возрадуемся:

Наш посланец ушел в будущее.

Как прибудет на место субмарина,

Любимые нас позовут к себе,

И мы пойдем быстрым ходом

По морю,

По морю! Верьте мне, верьте,

Я говорю правду!

 

ЭММА. Я верю. Они живы!.. (Поет.)

Чайка смело полетела над седой волной,

Окунулась и вернулась, вьется надо мной.

Ну-ка, чайка, отвечай-ка: друг ты или нет?

Ты возьми-ка, отнеси-ка милому привет!..

 

Закрывает лицо руками. Динамик продолжает:

 

Милый в море на просторе в голубом краю,

Передай-ка, птица чайка, весточку мою:

Я страдаю, ожидаю друга своего,

Пусть он любит, не забудет, больше ничего!

Верь, мой сокол, ты далеко, но любовь со мной,

Будь спокоен, милый воин, мой моряк родной!..

Чайка взвилась, покружилась, унеслась стрелой.

В море тает, улетает мой конверт живой…

 

 

КОНЕЦ

Томск – Тамбов, 1952-2002 гг.

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz