Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 12 (август 2012)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

Лито

 

 

«ЛИТСТУДИЯ  КОТОВСК»

 

 

Юлия АКИМОВА

 

* * *

Спокойно спи, родная мама,

Приснится пусть тебе утёс,

Закат пусть алый – самый, самый –

Уносит вдаль. В мечту, в мир грёз.

Пусть ангел сон хранит незримый,

А ветер песни пусть поёт,

Пусть звёзды, месяц столь красивый

Танцуют, водят хоровод.

Всю ночь пусть бабочки, летая,

Сну дарят ясный, чистый свет.

Спокойно спи, я охраняю,

Живи, родная, много лет.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Владимир АЛЕКСЕЕВ

 

* * *

Сосны старого парка
Упираются в небо,
Под руками бугрится
Золотая кора.
Возвращаюсь сюда
К вам, друзья, где б я ни был,
Здесь и детство, и юность –
Золотая пора.

В центре тихого града,
У реки неприметной,
Островок заповедный –
Сосны стали стеной,
Им столетье не время.
Здесь желанья заветные
Загадай и всё сбудется,
В сердце боль успокой.

Здесь, ветрами навеяны,
Грусть и радость встречаются
Под шатром крон высоких
Великанов лесных.

 

 

 

 

Елена ВАТОЛИНА (СЕРЕБРЯКОВА)

 

ДЕТСТВА УГОЛОК

 

Заходящее солнце сквозь щёлки сарая
Золотистым лучом освещает чердак.
Под дождём из пылинок, бросаясь дарами,
Жёлто-рыжие блики танцуют гопак.

Тишина замирает сквозь яблони листья...
Здесь не властно ни время, ни ветер, ни бог.
Просто летнее солнце смеётся, резвится
Там, где детству всегда открыт уголок.

 

 

 

 

 

 

 

 

Андрей ВОРОЖЕЙКИН

 

* * *

Под голубою крышей мира,
Под синью легких облаков,
Где из земли сочится мирра
Прохладных чистых родников,

Я снова воскресал из пепла
И, землю взрыв за пядью пядь,
И кость моя, и плоть окрепла.
И я готов гореть опять...

 

 

 

* * *

Я свет любить не перестану,
Пусть режет мне порой глаза.
К нему, когда я пылью стану,
Опять потянется лоза.

Жизнь, не отравленная страхом,
Где вдоволь солнца и воды.
С неё, моим вскормленной прахом,
Вкушайте сладкие плоды.

 

 

 

 

Александр ЕВДОКИМОВ

 

* * *

Весною город наполнен,
Мелодии капели звонкой...
Мне образ твой напомнил
Стан берёзы тонкой.

Ручьями твой смех разливается
По улицам старого города,
Весною всё снова рождается,
Весною всё зелено, молодо.

И ты молодая, красивая
Меня зачаруешь глазами
Послушно, в объятьях любимого
К губам прикоснёшься губами.

Ты нежная, добрая, милая
Весною дышать меня учишь.
Берёзка моя красивая,
Ты в жизни моей светлый лучик.

 

 

 

Александр ЗИМИН

 

* * *

Уронил я мысли на листок,
А они забились в рукопашной.
Мне бы жизнь свою забыть чуток,
Да могильный свет луны вчерашней.

Нет надежды, Бог с ней, не беда,
Буду пить расплавленное лето.
Балуют рассветы города,
Как ребёнка мятные конфеты.

И колодцев треснувшие рты
Молока у звёзд наивно просят.
И не знают реки, что мосты
Не всегда душе покой приносят.

Буду ждать последнего звонка
Или крик ночной, уставшей птицы.
И возьмёт дрожащая рука
И сожжёт измятые страницы.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Наталия КАЗЬМИНА

 

* * *

Мой ангел-хранитель, мой вечный двойник,
Что справа к плечу, улыбаясь, приник
И радость пророчит на будущий день,
Едва одолею я грустную лень,
И мир неоглядный спешит показать,
Когда восхищённо открою глаза.
Есть вечная родина, вечный простор,
Для поисков истины – вечный задор,
И вечная память, что теплится тут,
Пока моей радости не изведут.
Покуда не сломят открытость души,
А сердце зверьём растерзают в глуши.
Как страшно доверчиво жить на земле,
И мысли не прятать на грустном челе!

 

 

 

* * *

Жизнь распласталась одинокой чайкой
В пространстве безучастья и проблем.
И только мысли вредоносной стайкой
Кружат вокруг одних и тех же тем.

Как тихо без друзей и без событий!
Как плохо сомневаться вдруг в себе
И жить без покаяний и открытий
Под строгим, чутким куполом небес!

Всё то, что ты восприняла как данность,
Страдая, удивляясь и любя, –
Пройдёт от жизни вечная усталость,
Она пройдёт, усталость от себя.

И вдруг пронзит от мысли, как от боли,
Стремящейся, как гвоздик на магнит:
Что радость в мире есть, и свет, и воля,
И ангел, что от бед тебя хранит.

 

 

 

Вадим КАРАЗЕВ

 

НОЧЬ. ЕСЕНИН У БЕРЁЗЫ

 

Усталый взгляд на вас в упор,
Он в отдыхе. Он время мерит...
В нём оживает боль и нам укор –
Потомкам, от которых мир бледнеет!

Он в думах. Каковы плоды
Бездумья поисков в летах опавших...
Ладонь по дереву скользит,
Освещена луной, как он, уставший.

Всё это прошлое, а грусть о том,

Что всё назревшее напрасно.

Жизнь обесценена атомным клубком,

И волхвы не укажут путь спасенья падшим.

Я знаю, поиск не имеет тот конца,

И там, где смысла нет, не будет и венца.

 

 

                       

 

 

 

 

 

 

 

 

Евгений КУЛИК

 

* * *

Устало вол овеянный везёт

Повозку времени в небесной тишине,

И только эхо гулкое колёс

Оси земной отсчитывает срок.

И вечный странник, путник всех веков.

День за собой сгустил пугливый сумрак,

Сгорая полосой в закатных углях,

В час пробужденья бронзовых ветров.

За горизонтом мрак-деспот факел внёс,
Открыв следы отверженных блудниц
Стрелоподобных каменных куниц
Из бездны в бездну падающих звёзд.
И тронным ложем неземных царей
Поднялся месяц в стан ночной бредущий,
В театре скал, холодных и могучих,
Играя пьесы призрачных теней.

Слагал стихи глазам ночной гюрзы

Поэт с душой, наполненной востоком.

Вино игривое бродило в его строках

И тихий плач изрубленной лозы.

И барсы-ирбисы в нетронутых снегах

Те песни слушали, забыв свою охоту,

И куропаток замерли полёты

В прииссык-кульских вызревших хлебах.

По водной глади лунная свеча

Тропинку в новый мир ему явила,

И дева-птица крыльями обвила

Стать тела крепкого, как ствол карагача.

Весь мир объят! Постелью был им хмель

И пахли губы мёдом, сонным морем,

И груди белые упругие, на воле,

И дно лишь брод, и глубина, как мель.

Шептал камыш священные молитвы.
Зов жизни брошен в зыбкие пески,
И сердце дыбилось, стучало о виски,
Как конь полуслепой на поле битве.
И реки нежности дарила им, любя
От солнц и агнцев бесчисленных отар
Звезда зороастрийская Тиштар,
Возлюбленная ангела дождя.

А с гор туман стекал, клубился, таял,
Как покрывало с девственных ключиц
И ровно падал влагою хрустальной
В ночь гонную кумысных кобылиц.
Устало вол овеянный везёт
Повозку времени в небесной тишине,
И только эхо гулкое колёс
Свой срок земной отсчитывает мне.

 

 

 

Виктор ЛАПИН

 

* * *

Мне Бог дал родиться в Котовске,
Над тихою Цною-рекой,
Где милые сердцу берёзки
Шумели всегда надо мной.

Всё детство провёл я в дубравах,
Лес рос здесь за каждым двором.
Сражался с друзьями на шпагах,
С весны до зимы – босиком.

Мы Цну нашу очень любили,
Была она рыбной рекой.
В ней рыбу такую ловили,
Что с ней не справлялись порой.

Я рос, хорошел и мой город.
Стараньем парней и девчат
Стал выше, красивей и шире,
В зелёный оделся наряд.

Дороги асфальтом покрылись,
Высотными стали дома,
На улицах, в парках и скверах
Всё лето шумят тополя.

Мне этим нельзя не гордиться,
И пусть я сейчас не в строю.
Тот город, где Бог дал родиться,
Люблю и поклон отдаю.

 

 

 

 

Татьяна МАТВЕЙКИНА

 

КУВШИН

 

Кувшин божественным изгибом
Очаровал мой сонный взор.
И бок его мерцал отливом,
В нём мир прекрасный отражён.

Гончар недаром постарался,
Вложил в работу мастерство,
В нём оттиск доброты остался
Таланта, духа торжество.

В кувшине этом, взгляд манящем,
Есть сила страсти и любовь,
И есть величие творящих,
Неповторимое вновь и вновь.

Кувшин божественным изгибом
Очаровал меня опять,
И сон ушел морским отливом,
Чтоб мне вечное понять.

 

 

 

ЯБЛОКИ

 

На чистом подоконнике

В притихшей маленькой избе

Лежит зелёная антоновка,

Напоминая о тебе.

 

Я вспоминаю осень давнюю.

Нам было по шестнадцать лет,

Мы не ходили на свидания

И не встречались тет-а-тет.

 

На чистом белом подоконнике

В уютной старенькой избе

Лежит зелёная антоновка,

Я не забыла о тебе.

 

 

 

Борис ПОЛЯКОВ

 

* * *

Как жаль, что мы порой не видим
Заветных истин в разговоре:
Легко болтать о всяком вздоре
И не поймать межстрочной нити.

Глаза не выдадут притворства,
Уста не изрекут признанья, –
И вновь продолжатся страданья
Застенчивого бестолковства!

Мы забываем о насущном,
Пустой беседой забавляясь,
А в это время, извиваясь,
Змеится фальшь кивком тщедушным.

Друзья! Читайте ж между строчек!
Не будьте к истине глухими:
Над i латинскими строчными
Расставьте, сколько нужно, точек!

 

 

 

 

Алексей ТРУХИН

 

ТАНЕЦ ДУШИ

 

Хрустальной белизной искрящихся

                                                      снежинок

Под томным взором близоруких фонарей

Моя душа, вальсируя, кружилась,

Взвиваясь в вихре всё быстрее и быстрей.

Её уже ничто не тяготило,

Она рвалась в безоблачную высь,

К тому, о чём давно она молила,

К тем небесам, что звали: «Поднимись!

Оставь всё бренное на откуп земным

                                                        судьям,

Зажгись и стань сверхновою звездой,

И будь свободна назло серым будням,

И упивайся небывалой высотой!

И не скорби о том, что уже было,

Оно всё поросло седым быльём.

Живи тем светом, что в себе ты сохранила,

И не дели былое с вороньём!

В стремлении к истине без масок и

                                                     без грима

Держись канонов первозданной чистоты.

Сияй! Светись! И будь неповторима!

Стань Белым Ангелом небесной красоты!»

И, вдохновлённая, в порыве устремленья,

Душа уже не мыслила себя

В трясине страха и тлетворного сомненья,

Что держат в рабстве, нашу жизнь губя.

Уже всё в прошлом — и земное

                                                 притяжение,

И имитации немыслимой любви,

           

 

 

 

 

 

Юрий ХОРЕНКОВ

 

ПРИГОРШНЯ ВОДЫ

 

Опущу я руки в речку Цну,
Зачерпну пригоршню и плесну,
Побегут горошины воды...
Миг один – и пропадут следы.

Но бывает, что горошина одна
Уцелеет, словно ей чужда волна.
Будет миг один – она сама собой
И сольётся вновь с волною голубой.

Так и жизнь коротка моя
Перед вечностью небытия.

 

 

 

* * *

Провинциальный город интересен,

Пока воображенью он не тесен,

Лет до двенадцати задворки, пустыри.

Но лишь на мир пошире посмотри,

Тебя невольно дали позовут,

Хоть сердцем навсегда ты будешь тут.

 

 

 

 

Станислав ЧЕРНЯК

 

ЛЮБИМЫЕ МОИ УЧИТЕЛЯ

 

Казалось, будем вечно молодыми,
Но вот седеть тихонько стал и я.
Лишь вы всегда такие же, как были,
Любимые мои учителя.

Вы разные: кто строже, кто добрее,
И в нас всегда вы видите детей.
Но лишь с годами ценим все сильнее
Любимых мы своих учителей.

Нас год от года жизнь ломает больше,
Я засыпаю, Господа моля,
Чтоб были счастливы и жили дольше,
Любимые мои учителя.

Гоните прочь заботы и невзгоды,
Живите, доброту свою даря,
Не замечайте, как несутся годы,
Любимые мои учителя.

Я счастлив, что опять вы рядом с нами,
Как много вас – любимых и родных.
Сегодня вечер встреч с учителями,
И вам я посвящаю этот стих.

Желаю вам здоровья и везенья,
Живите, счётчик лет свой обнуля,
Дай Бог вам сил, чудес и настроенья,
Любимые мои учителя!

 

 

 

* * *

К тебе мою любовь прошепчет звон капели,

И сизо-дымчатый предутренний туман.

А солнца луч, пробившись сквозь метели,

Растопит всех несчастий ураган.

И о любви тебе расскажет гулкий ветер,

Расскажет нежно в предвечерней тишине.

И вновь потом споёт он на рассвете

О той любви, любви моей к тебе!

 

 

 

* * *

Когда-нибудь наступит это время,

Когда, танцуя в платье на балу,

Я упорхну во взрослый мир со всеми,

Покину школу, ту, которую люблю

Покину дом и, может, этот город,

И жизнь пойдёт мелодией другой.

Лишь только речки лёгкий дивный ропот,

Напомнит мне о юности былой.

 

 

 

 

 

 

 

 

Здесь влюблённых сердца
Свету дня открываются,
Солнца льются лучи
С небес расписных.

Пусть весна или осень,
И порой я не сносен,
Но брожу между сосен,
Ожидая тебя...
Счастье рядом таится,
В вышине неба просинь.
Здесь когда-то под сердцем
Носили меня.

Сосны старого парка
Упираются в небо,
Под руками бугрится
Золотая кора.
Возвращаюсь сюда
К вам, друзья, где б я ни был,
Здесь и детство, и юность –
Золотая пора.

 

 

 

 

 

 

 

ЛИВЕНЬ

 

Безумный хохот дикой высоты
И – падают на землю отголоски:
Разбившиеся вдребезги мечты
И рваные дождливые полоски.

Играет ветер струнами дождя.
Пусть он не профи, но зато похоже
На скрипки плач. А в завершенье дня
Дождь выворачивает зонтики прохожих.

И всё безликое становится другим:
Открытым, дерзким и до боли страшным,
Как будто неумело стёртый грим.
На целый миг становится всё ясным.

 

 

 

 

 

 

* * *

Я молод, грешен и беспечен,
Мне в мир распахнуть окно.
И быть в поступках безупречным,
Как видно, свыше не дано.

Я рад тому, пусть время сложит
Всё по кирпичику, любя.
Насколько скучно день был прожит,
Коль не в чем упрекнуть себя.

Моя стихия – только бунт.
Копилка мудрости пуста.
Мои года – пока лишь грунт
Для жизни грубого холста.

Ты хочешь драки, что ж, изволь,
Я зла не стану вымещать,
Терпеть я научился боль,
А позже научусь прощать.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

* * *

Песками отмерено время,
Всем сердцем осознана суть
Лишь мысли – тяжёлое бремя,
Что кони галопом несут.

Мне в сладость бессонные ночи,
Когда мне не слышна молва.
Лишь трель соловьиная в роще
Найдёт моих мыслей края.

Лишь сердце без устали ропщет,
Сплетается мудрость венца
Россия, моя ты Россия.
Нет края тебе, нет конца!!!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

* * *

Бежала девочка в сандалиях,
Купаясь в солнечной любви.
И бесконечны были дали,
Кричать напрасно – не зови.

Касался ветер детской юбки.
Кудряшки пили блеск бантов.
И, как молитву, пели губки
Весенний марш лесных цветов.

А город вздыбленной змеёю,
Шипел, колёсами грозя.
И ждали крыши, что святою
Водой омоет их гроза.

Шептались тополя украдкой
И удивлялись новизне...
С непостижимою загадкой
Бежала девочка к весне.

А в палисаднике котёнок
Гонял бумаги мятый лист...
Как этот мир наивно-тонок
И не всегда бывает чист.

И тормоза, пропев страданье,
Удара сгладить не смогли...
Бежала девочка к желаньям,
К мечте, сияющей вдали.

 

 

 

 

 

* * *

Вот так обозначается душа:
Безвинный лик с зачатками покоя,
С эфиром ароматнее левкоя,
Сквозь время – чёткий образ малыша.

Хрупка, темна или светла на вид,
Она пружиной сжата до предела,
И никому нет никакого дела,
Что радуется, мечется, болит.

В извечном наблюдении судьбы,
В участии послушна только Богу,
В решеньях проявляясь понемногу,
По жизни не сдаётся без борьбы.

По-детски удивляется, любя,
Всем переменам, свежести и чувству
И радуется тонкому искусству
Оберегать, да только не себя.

Расправив белоперые крыла,
С задумчивым следит полупоклоном
И улетает с колокольным звоном,
Свои земные завершив дела.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ОСИПУ МАНДЕЛЬШТАМУ

 

                       Небо Зарева, в стену влюбившись.
                       Всё изрублено светом рубцов.

                                                 О. Мандельштам

 

В закатах ярых, в бешенстве столетий
Живёт в отсветах, времена поправ,
Немеркнущее слово «затёртого» поэта
В калейдоскопе радуг, отблески храня.

Тараном долбит время мощь пространства,
Уходят сроки обезглавленной звезды,
Сознанья вспышка яркая,

                                  рождённая сверхновой,
Рвёт покрывало бархатной ночи.

Где под каждым ударом тарана
В нескончаемой вечности тьмы
Оживает болезненно рана,
Рана боли поэта и боли Руси.

Небо зарева, в стену влюбившись,
Всё изрублено светом стихов,
Но в прошедшей жизни поэта
Не найти умирающих слов.

Вернёшься вновь в своих твореньях

В людскую память ты,

                               весь в нови откровений.

 

 

 

 

* * *

Ты мне про грех, а я о песне.
В любви звенящей, как в струне,
Нет места лжи и гнусной лести,
Есть страсть, рождённая в огне.
Там у божественного древа
Начало жизни я! Ты жизнь сама!
Бог наделил нас совершенством тела,

Мы на земле с тобой сошли с ума!

 

 

 

 

* * *

Шлю смелым потоки пространства,
Где время таинственный страж.
Спиралью, неистовой, властной,
Сознанье взывает кураж,
Где немощь, разбитая мощью,
И опыт древнее планет.
Частиц растворённая площадь
Сплавляется в солнечный свет.
Где мудрость – ничто и никчёмна.
Зияющий макрос частот.
Гармонии стержень, Вселенная
В себя посвящение ждёт!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

* * *

Такие дни бывают редко,
Когда морозно и светло.
На небе солнце светит ярко,
И снег искрится, как вино.

Деревья инеем одеты,
Блестит он, словно серебро.
Ты, верно в царстве Берендея,
И дышится тебе легко.

А лыжи дальше, дальше мчатся,
След оставляя за собой.
Чтоб дать тебе полюбоваться
Самой красавицей-зимой.

У леса, прямо на поляне,
Стоит красавец леса – лось.
Их не было давно уж видно,
И вот увидеть довелось.

А у сосёнки, на опушке,
Мышкует рыжая лиса.
Тебя она не замечает,
Охотою увлечена.

Уж солнце клонится к закату,
Ты возвращаешься домой.
И знаешь, что пройдёт неделя,
Наступит снова выходной.

 

 

 

 

 

 

ОСЕННЯЯ ГРУСТЬ

 

Печатает Осень монеты из золота,
Из листьев округлых любимых берёз.
Все листья-монеты откованы холодом,
Чтоб встретить бесстрашно грядущий мороз.

Наш двор небольшой превратился в Монетный,
На чёрной земле листья золото льют.

А время уходит совсем незаметно,
И новые листья на смену придут.

Печалью осенние дни неизбежны,
Российской печалью на русской струне,
И чувством любви, по-осеннему нежной
К листочкам, прижатым к тамбовской земле.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

* * *

Когда забуду я тебя,
Когда тебя любить не стану,
Во тьму погрузится земля,
И опустеют океаны.

Тогда же в сумраке земном
Два сердца, любящих друг друга,
Падут, разбившись, как стекло,
И снег закружит злая вьюга.

О, как прекрасен звездопад,
В глазах любимых отражаясь!
Когда забуду этот взгляд,
Сирень цвести не будет в мае.

Любовь земная на века

Хранит наш мир под небом синим,

Не разрушай его, пока

Вольна любить и быть любимой!

 

 

 

 

 

 

 

 

Покрывшей шрамами её с пренебрежением,

И те иллюзии, что сгинули вдали.

Закопан груз страданий и мучений...

Мерцанье звёзд и тонкая вуаль

Благих надежд, пророческих знамений

С соблазном увлекали её вдаль.

В то царство избранных, где Божьим

                                                  провидены

Не зная зим, блаженствует Весна,

И где любой из нас свободен от рождения

Разбить оковы летаргического сна.

Я пришёл к тебе, мама, на исповедь.
Пообщайся с заблудшей душой,
Дай мне крестик, намоленный искренне,
Чтоб вселил в меня вечный покой.

Я уж вдосталь намаялся грешником,
С куражом нагулялся я всласть.
И пришло время с водами вешними
Пред тобой на колени припасть.

Меня душат беспечной никчёмностью
Те года, что я вширь раскидал,
И любовь, что с соседской девчонкою,
Я на плаху разгула отдал.

Может, нет мне за это прощения,
Хоть теперь я и буду с крестом
Отводить от себя рок отмщения
В потаённых молитвах с Христом.

Но ты всё же прими душу грешную.
Не позволь ей в скитаньях пропасть.
В покаяние, её, безутешную
Приголубь, чтоб ей в ад не попасть!

 

 

 

 

 

 

 

РОМАШКА

 

Не стряхну я с ромашки пыльцу,
Она лету и солнцу к лицу.
Я не трону ромашку метафорой,
Не добавлю я к мёду сахару.

И лучиста ромашка, и песенна,
В ней сливаются так естественно
Красота и сама простота,
Не пристала к ней пестрота.

Луговая ромашка лучистая,
Ты скромна, как природный кристалл.
Не хочу, чтоб красу твою чистую
Ограненный эстет затоптал.

 

 

 

* * *

Мои стихи – не проза,
Под ноготь – как заноза.
Пока её не удалить,
То впору палец отрубить!

 

 

 

 

 

 

НЕ ВЕРЬ

 

Не верь в разлуки – бывают встречи,
Не верьте в утро – приходит вечер,
Не верьте в лето – зима стучится,
Не верьте в вечность – она промчится.

В любовь не верьте – она уходит,
Не верьте в счастье, что где-то бродит,
Не верьте в сплетни, слова и слухи,
Не верьте людям, что к стонам глухи.

Не верьте в небо – в нем ходят тучи,
Не верьте мыслям, что ум ваш мучат,
Не верьте в Бога – он в наших мыслях,
И не ищите смысл жизни в смыслах.

Не верьте скрипке, что с фальшью плачет,
Не верь в улыбки, что слёзы прячут...
Жизнь стоит жизни, и даже смерти.
Во всё не верьте. И всё же верьте!

 

 

 

 

 

 

 

 

Тамара САНТЫЛОВА

 

ВОДОВОРОТ

 

Рассказ

 

Утром далеко окрест разносился пронзительно-отрывистый голос Серёги Жучка. Чувствовалось, говорил он напоказ, на публику, хотя вро­де бы обращался к одному человеку. В самом деле, выглядывали из-за изгородей бабы, только что проводившие коров в стадо и ещё не успев­шие нырнуть в прохладу полутёмных сеней, останавливались мужики, спешившие на раннюю колхозную работу.

– Вот, сынки мне рубаху подарили! Белую! В самой Москве купили. Заморскую! Денег не пожалели. Чтобы королём ходил. По нашему селу, да хоть бы и в магазин. Вот так-то! Не чета другим мои сынки. В самой Москве, как это… бизисмены они.

– Бизнесмены, – поправила Серёгу одна из женщин.

– Ну и я то говорю, бизисмены. Торгуют, денег куры не клюют. От деревенского навоза в Москву прорвались. Жизнь за хвост уцепили. Вот так-то! А на нынешнюю молодёжь погляди!.. Не тем концом руки к ме­сту прилажены...

Серёга распалился, грудь его словно распирало от нескончаемого по­тока слов. И в эту минуту он наверняка казался себе важной особой, умело завладевшей вниманием окружающих. Ну, а тем уже, видно, под­надоела речь Жучка, рассеивались потихоньку, растекались по своим домам и делам. Вскоре оказалось, что и слушать-то его некому.

– Эх, да ладно! – махнул он рукой. – У самого дел по горло.

Прозвище Жучок как нельзя точно подходило к облику Серёги. И, скорей всего, не за бывшую черноту волос, которых теперь на черепе осталось, что называется, раз-два и обчёлся, да и те седые, прилепили к нему. Хотя и это свою роль сыграло. А за то, что был Серёга, мужичок маленького роста, смолоду проворным, вёртким, будто жук-плавунец. Смотришь со стороны: коротенькими ножками перебирает – как се­менит, а глянь – и не догнать его. До старости таким шустрым дожил. Иной в его возрасте без бадика ни шагу, а Серёга, так на всю жизнь и оставшийся Серёгой, всё такой же, всё в том же темпе движется по ули­це, что и тридцать-сорок лет назад. Жучок – да и только.

Распахнув калитку, Серёга проворно нырнул в глубь своего двора. Жил он один, но хозяйство имел справное. Бабы иные удивлялись: на что, мол, тебе корова, покупал бы у нас молоко, всё не столько хлопот. Доить утром-вечером, обихаживать бурёнку – не мужичье это дело. И куры-гуси у Жучка не переводились. Псу Набату есть что сторожить.

Двор просторный, сараи добротные, стог сена высится рядом. Дом с большими окнами, с резными наличниками на улицу глядит – залю­буешься. Огромный дом, на большое семейство рассчитанный. В таком жилище счастье да веселье должны царить.

* * *

Но в доме верховодят запустение и одиночество. Какая-то непомер­ная тоска, словно живая, расселась, сгустилась по углам, наложила пе­чать на скудную старую мебель. Ни единого голоса не звучит, лишь под шагами хозяина изредка поскрипывают-постанывают половицы, словно рвётся из них наружу боль. Боль и горе этого большого пустого дома.

...Незавидным женихом был Серёга. Маленький, щупленький да корявенький по характеру в придачу, особенно когда губы в стакане с самогоном помочит. Рисуется, пыжится, на голову своих обидчиков-насмешников проклятье рассылает. В драку, как петух, кидается. «За такого выйти – себя со свету сжить», – произнесла как-то вгорячах Се­рёгина бабка, не жаловавшая внука за его своенравность. И как напро­рочила.

Пришло время – женился Жучок. Вроде сначала остепенился, под ручку с Тоней на пятачок приходил, любуясь, впрочем, больше самим собой: вот он, какой я, не хуже других. Тоня тихая, ласковая была, этим на Серёгу и воздействовала. Только со временем и хмельная зараза всё больше околдовывала, окручивала молодого мужа. Начал на Тоню руку поднимать, если та вдруг, на его взгляд, не то слово ему молвила, пере­чила. «Молчи, дура (это ещё было, можно сказать, ласковое обращение), я больше тебя знаю и умею. Если бы не я, кто бы на тебе женился?» – Серёга любил возвеличивать себя, приписывать себе достоинства, каких и отроду не имел. Нахваливал себя, как только мог, высказывая полнейшее пренебрежение к близким. Ладно бы, в «пьяные» минуты проявлялось его бахвальство, а то житья не давал и когда трезвым был.

Бывают такие люди: всё кажется, что их не почитают, не уважают. И этим своим патологическим, точнее и не скажешь, поведением изводят окружающих. Попробуй поживи рядом с таким недельку – с ума, кажет­ся, сойдёшь. Бежать бы подальше от них. Но терпела Тоня ради детей (двое у них подрастало) унижения, издевательства, не теряла надежды, что муж переменится. Не тут-то было. Однажды в хмельном угаре схва­тился Серёга за топор, бросился за женой, обвиняя её во всех смертных грехах. Та ринулась на деревенскую улицу, спасаясь, и, показалось Серёге, запнулась за что-то, упала... Не споткнулась Тоня – сердце её с испугу разорвалось. Заголосил над мёртвой женой Серёга, вскидывая жалко-униженно залитое слезами лицо снизу вверх, на столпившихся соседей: «Я не хотел... Не хотел...»

Казалось, этот случай изменил Жучка. Отсидев в милиции несколь­ко суток за дебош, притих. Ни одной из бабушек не отдал своих детей, сам стал управляться по хозяйству. Но без женского догляда за ребя­тишками, за ним, мужиком, не обойтись. Присмотрел в соседнем селе черноокую, чернокосую, с крутыми завитками волос на лбу, сильно по­хожую на цыганочку Веру. Та вначале упиралась, зная о недоброй славе детного жениха-вдовца, но ведь и от возраста не отмахнешься, и так в девках засиделась, отец с матерью заупрекали, что всех женихов прово­ронила. А Серёга со сладкими речами подступил: «В моём селе жизни нам не будет, о прошлом всё будет напоминать. В райцентр переедем, дом себе новый поставим, заживём себе на радость, людям – на зависть. И детей побольше чтобы, какое счастье без них?» Ладно говорил, умело – устоять сложно.

* * *

Поверила Вера, потянулась вслед за Серёгиной мечтой. В самом деле, дом строить в райцентре начали, быстро его с помощью добрых людей возвели. Тот самый дом, что большими окнами с резными наличниками смотрит ныне на сельскую улицу – залюбуешься. Друг за другом стали появляться дети, теперь их вместе с двумя старшими пацанами Серёги – Саней и Васей – бегало по дому шестеро. Вера между родными и приёмными ребятишками различий никогда не делала. Саша и Вася, повзрослев и выпорхнув из отцовского дома, продолжали считать и на­зывать её мамой.

Характер человеческий – не пластилин, что не нравится – взял и пере­делал. Что в человеке заложилось с юных лет, то трудно поддаётся пере­ковке. Даже большие потрясения не могут, бывает, внести изменения в него. Грубовато, но верно в народе говорят: горбатого могила исправит. Пережив смерть первой жены (не таким уж и бессердечным предстал он в те безрадостные дни), Жучок вновь окунулся в водоворот нрава себялюбца, водоворот самолюбования. Не умеющий прислушиваться к чужой боли, не видящий в других личностей, считающий себя собствен­ником всего, что его окружает, и всех, кто его окружает, он морально подавлял близких людей. И новой жене без устали доказывал, что лучше его нет, что хозяин он хоть куда, а другие домашние ему и в подмётки не годятся, ничего не умеют, ничего не знают.

Обидные, несправедливые попрёки отравляли жизнь. Не считал Серёга зазорным и кулаками помахать, чтобы навести, как он выражался, порядок в доме. Особенно доставалось жене и детям, когда Жучок при­кладывался к стакану. Крик, шум, гвалт в доме не утихали до поздней ночи. Вере, как и Тоне, оставалось только терпеть ради детей, слишком поздно она поняла, какую чудовищную ошибку совершила. Она, когда муж засыпал, обнимала всех шестерых, испуганных, плачущих, и ры­дала, боясь разбудить своего тирана. Со столькими детьми ей и нечего было думать возвращаться к родителям, не поймут и не примут, соседи осудят, мол, у всех мужики пьют, а твой ещё, в отличие от наших, не­много: под забором не валяется, последнюю рубаху из дома не тащит, напротив, вон какое справное хозяйство завёл и планы новые строит. Так чего дурь на себя нагонять... Не понять им душевной боли Веры. А больше идти некуда. И потом, Сашу и Васю жалко, прикипела к ним сердцем; что будет, если оставит их с отцом, их-то он уж точно не от­даст, если даже сама решится на отчаянный шаг – уйти от него.

Всё это проносилось в голове Веры, не давало покоя, тревожным се­мафором сверкало перед ней, и выхода из тупика она никакого не виде­ла. И в конце концов смирилась с существующим положением вещей. Это её дом – и ей тут жить. Покорность судьбе клещами вцепилась в неё и больше уже не отпускала. Потускнели её глаза, резко обозначилась сетка морщин вокруг них, всё реже стала набегать на лицо улыбка, а при виде мужа она и вовсе угасала, делалась скованной и зажатой. Тот теперь был недоволен и её подавленным видом, заставлял через силу улыбаться. Она улыбалась, а в душе была пустыня, выжженная нещадным зноем. В водоворот Жучка втянулась вся семья, сил противиться ему ни у кого не было. Отца не любили, отца боялись, а может, и скрыт­но ненавидели. А когда тот появлялся в доме, ребятишки стремились схорониться по углам, вжимали головы в плечи, уходили в себя, как в скорлупу. Гнетущая тишина повисала в доме.

* * *

Шли годы, подрастали дети. Саша и Вася друг за другом, окончив восьмилетку, без сожаления оставили родительский дом, уехали в Мо­скву, где их дальнейшей судьбой занялся дядя. Потом вышли замуж Валя, Люба, поступила в училище Лида. Последыш Коля с учёбой ладил, в отличие от остальных, намного лучше, решил кончать десятилетку. Но беда приходит, когда её не ждешь. Как ни пыталась Вера вложить душу в своих детей, оградить от дурного, наносного, всё же та обстановка, что царила в доме, не могла не оказать своего влияния на подрастающих в нём ребятишек. Её робких попыток противостояния, её слабых сил не хватило. Люба выросла взбалмошной, тоже могла выкинуть нечто такое, от чего Вера частенько приходила в истерику, добивая свои силы и без того растрепанные нервы. Вот и на этот раз уговорила Любаша своего мужа-водителя, управляющего машиной с вышкой (которая требуется для проведения наружных строительных работ на высоте, для наладки электроосвещения на столбах и т.д.), посадить её, своего брата Колю и ещё троих знакомых в корзину этой самой вышки, чтобы с высоты полюбоваться окрестностями села. Тот, не раздумывая, согласился и не подумал о том, чтобы закрепить, как положено по инструкции, вышку, чтобы та не опрокинулась. Корзина с пятью молодыми людьми рухнула прямо на асфальт около дома. И надо же такому случиться, что спасти не удалось только Вериных детей – Любу и Колю, остальные отделались ушибами.

С этого дня в Вере совсем надломился жизненный стержень, она ста­ла медленно угасать, не сумев пережить семейную трагедию. А вскоре и с Лидой случилось несчастье: спеша на работу, она попала под автобус, была смертельно травмирована.

* * *

И остался в некогда шумном доме Серёга один. Дочь Валя, живущая буквально на соседней улице, к отцу не заглядывала, говорила: «Я ни­чего не могу забыть, что видела в детстве, и ничего не могу простить отцу». Пытался было Серёга к ней наведываться, всё больше в подпи­тии, и Валя дала ему суровую отповедь: «Забудь ко мне дорогу». Близ­кие люди, они всё больше отдалялись друг от друга, годы не сгладили, а, напротив, обострили отчуждённость между ними, особенно после смер­ти Веры и Лиды. В одночасье буквально вдребезги развалилась много­детная семья, как разваливается карточный домик под едва ощутимым колыханием воздуха. Не война, не стихия разрушила – исподволь руины семьи, согласитесь, «запрограммировал» сам Серёга Жучок. Вода ка­мень точит, говорят. Так капля за каплей подтачивал фундамент своего семейства словами и кулаками хозяин. Печальный итог водоворота нра­ва!

Всякими способами пытался заглушить неожиданное одиночество Жучок: пил, приводил в дом новую хозяйку Не уживался. Семеня свои­ми короткими ножками, куролесил по селу, несмотря на солидный воз­раст, стучал себе в грудь, пьяным голосом выясняя у случайных собе­седников, если их так назвать, за что же его так не любят дет. Вот и Сашка с Васькой домой из Москвы носа не кажут, и Валька заказала к ней не ходить, «Все в них вкладывал, а они...»

Сашка с Васькой объявились вскоре. Приехали оба на собственных хороших автомобилях, с жёнами-красавицами и детьми. Подкатили рано утром к родному дому, поздоровались, подарили отцу белую рубашку, рассказали о житье-бытье. И упирали всё больше на то, что, с юных лет оставив родительский дом, они не пропали, сумели и без поддержки отца добиться определённого положения в обществе. Своими, силами, своей головой, своими руками, отрицая всё то дурное, что видели в род­ном папаше. Вскользь так говорили, намеками, любой бы на Серёгином месте понял. А потом, не доставая чемоданов, поинтересовались, где можно на лето купить домик, оставшийся без хозяйского догляду, под дачу

Растерялся Серёга:

– Какая дача? Свой дом – вон какая махина пустует. Располагайтесь! И корова, куры есть – своё молоко, яйца, мясо.

– Нет уж, отец, нам детства хватило, чтобы на тебя наглядеться. Мы уж как-нибудь теперь отдельно. Хотим вот в родном селе спокойно отдо­хнуть, чтобы никто не мешал.

* * *

Подсказал Серёга сыновьям адресок, только взвилась пыль вслед за машинами. А сам он вырядился в белую, подаренную только что ру­башку – и ну хвастать перед соседями. Чтобы видели, кого вырастил, кто его не забывает, знай, мол, наших! Утром далёко окрест разносился пронзительно-громкий, отрывистый голос Серёги Жучка.

А вечером, сидя на порожке пустого дома, на всю округу уже пьяный Жучок разглагольствовал:

– Белую рубашку подарили! На, говорят, отец, носи, а то ходишь – на помазок похож. Помазок! Нет, это вы слышали? Уважили отца, нечего сказать. На черта мне их рубашка, своих, что ль, нет? В свой дом не вошли – в чужой с радостью помчались. Боже, за что мне это?

Слёзы катились по его исхудалым щекам, и Жучок их не вытирал, и похоже было, что он искренне не понимал, почему так сурово сыновья обошлись с ним. Тревожно мычала у сарая недоенная корова, то и дело пускался в протяжный вой Серёгин пес Набат. А тот всё продолжал свой безрадостный монолог…

И его было жаль.

 

ВВЕРХ

 

 

Hosted by uCoz