Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 12 (август 2012)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

 

Юность

 

Денис ДАРОВОВ

 

 

ЛЮБИМЫЙ УЧЕНИК

 

Рассказ

 

 

Даже самое мерзкое и злое деяние можно совершить с любовью ко всему человечеству, заблуждаясь, или, напротив, понимая соль жизни лучше, чем кто-либо другой. Может случиться так, что останешься с этим пониманием совершенно одиноким. Нас было двое: я и Учитель. Теперь я остался совсем один. Проклятый в веках, гонимый всеми, мучимый сомнениями и совестью. Но что такое все мои нелепые мучения по сравнению с тем, через что прошёл Он – Учитель?!

* * *

Мы сидели в круге у костра. Вечер выдался просто чудесный. Сухие сучья громко трещали, и яркие горящие искры плавно поднимались в небо. При этом пламя слегка подрагивало и показывало нам фиолетовые языки. Лица сидящих казались ярко красными, игриво оттенёнными светом костра на тёмном фоне угасающего дня. Пламя, магнетическое пламя завораживает взор. Пётр взял сук и немного поворошил костёр. Пламя стало ярче, и я протянул над ним свой прут с насаженными кусочками хлеба. М-м-м-м! как пахнет жареный хлеб! Я громко сглотнул набежавшую слюну и подумал, что истинное блаженство можно ощутить только, если есть ограничения и лишения. У меня, например, с утра во рту не было маковой росинки и это счастье, потому что ни один сытый человек так не сможет радоваться ни этому костру, ни этому вечеру, ни чернею-
щим уже от копоти кусочкам хлеба!

Всё было, как обычно, спокойно, умиротворённо, но в воздухе уже витала мысль о том, что сегодня что-то должно произойти – что-то неприятное до крайности.

В голове моей пронёсся прохладный ветерок, будто обозначивший чьё-то почти незаметное присутствие. Я посмотрел через плечо и поймал глазами взгляд Учителя. Мария сидела рядом, положив голову Ему на плечо, а мы смотрели друг на друга и мысленно разговаривали, даже так, в неслышимой беседе понимая друг друга с полумысли, с зародыша слова, и не произносили лишнего (понятного) за ненадобностью.

– Мы скоро расстанемся, и это меня огорчает. Если бы я остался, то смог бы помочь тебе восстать из пепла, но, увы, это не возможно. Свой путь ты должен пройти сам, – во взгляде Учителя появилась тень печали.

– Ты говоришь о смерти…

– Тебе уготовано испытание не легче моего.

– Ты хочешь, чтобы я сделал это?

– Не только я. Нужно дать людям ещё один шанс. Не возлагай это зло на них, они и так несчастны.

– Я не хочу…

– Ты всё равно сделаешь это – я знаю. Вопрос лишь в том, каким ты будешь? Возненавидишь меня и весь белый свет или до конца пройдёшь свой путь и вернёшься к Свету, побывав на самом дне?

– Разве я способен возненавидеть Тебя?!

Способен, потому что любви ко мне в тебе много.

– Но почему я?

– Возможно оттого, что ты носитель имени народного. Ты получил его, когда отрёкся от прежней жизни и остался со мной. И наречённый так Отцом, ты сможешь вынести боль и грязь целого народа! Сможешь и снова придёшь к Истине. Я верю. Только ты способен сделать этот шаг. Ты сильнее остальных.

– Как же я буду жить потом, как смогу смотреть людям в глаза?!

– Да, это трудно. Моя смерть будет с очищением, а твоя с позором. Люди будут плеваться, заслышав имя твоё. Тебя станут проклинать те, кто живёт сейчас и те, кто будут жить после. Но ты не бойся ничего, потому что я буду молиться за тебя и потому, что Отец всё видит и благословляет нас.

– Сколько же мне быть изгоем?

– До нового прихода. До следующего падения мира. Я не вправе просить. Я вправе предупредить и указать на возможность выбора там, где увидеть его очень сложно. Помни, что смерти нет. Всё – игра, а в игре нет места страху, в игре уходят не по правде… Ты чувствуешь силу, что я даю тебе сейчас?

– Да. Я чувствую. Я проникся уверенностью… Я только не знаю, как такое переварить внутри. Понимание сжигает мою душу, но именно это жуткое жжение способно доказать, что обычным людям, погрязшим в своих житейских делах, напуганным, обманутым…, не переварить её самим. Если не вмешаться в развитие событий, позволить умножающимся ненавистникам собраться в единый кулак, то крови будет так много, что мы утонем в ней!

– Ты всё понимаешь правильно…

Я почувствовал, что тело начинает трясти изнутри от всплеска чувств и настроений, от мерзости, к которой прикоснулся лишь краем. Пётр подошёл ко мне и взял из руки прут с хлебом.

– Сгорит, – сказал он и добавил уже для Учителя, – Может, нам уйти, чтобы не мешать вашему молчанию?

– Не ревнуй, Пётр. Господь любит всех нас одинаково.

– А Ты?

– И я люблю… Но лишь один из вас понимает меня лучше других. И только он любит меня настолько сильно, что способен предать. Он ближе всех мне.

– Прости, Учитель, но я не понимаю Тебя, – надулся Пётр.

– Это ничего… Ты всё поймёшь позже… обязательно поймёшь.

– Ты хочешь сказать, что среди нас – здесь собравшихся – есть предатель? – спросил Андрей, – Кто он?

– Выбирайте.

Все стали недоумённо переглядываться. А я подумал, что горечь и соль слёз – это теперь моя ноша.

– Выбирайте, – сказал Учитель, – Вот солонка. Тот, кто возьмёт сейчас соль из неё, тот и предаст меня.

Недоумение на лицах моих братьев переросло в негодование и испуг. Мария вжалась в плечо любимого и вцепилась в его руку, будто боялась, что вот сейчас его кто-то отнимет у неё. В прохладе вечера на лбах проступили мелкие капельки пота, а взгляды так и бегали по лицам и рукам друг друга. Нет ничего хуже всеобщей подозрительности и недоверия среди тех, кто дорог. Тогда я решительно протянул руку и зачерпнул большую щепоть соли.

– Иуда! – воскликнул Пётр. – Неужели это ты?!

– Иуда, Иуда, Иуда… – пронёсся хор голосов моих братьев.

Я почувствовал соль дела в своей груди. Я почувствовал чудовищную тяжесть и боль, каменной глыбой навалившиеся на плечи. И в одно мгновение я осознал, что с этого момента начинается самое страшное и тёмное время моей жизни. Не сидеть уже нам больше у костра дружной компанией, не петь песен вместе и не вкушать одну краюху хлеба, передавая её по кругу. Всё это в последний раз. А сломать, разрушить это суждено мне. Сломать, опередив всякого ненавидящего. Сломать так, как не посмел бы сломать ни один из злодеев в мире. Сломать великую жизнь, согрешив тем самым неимоверно, и, сняв этим поступком необходимость грехопадения с других, со всех тех, кого я так люблю!

Я посмотрел на хрустящие горячие кусочки хлеба, запахом которых только что услаждался, и понял, что есть уже не могу.

– Теперь ты принял ношу. Спаси Бог тебя! – услышал я в голове мысль Учителя.

– Как же ты можешь, Иуда?! – вспылил Андрей. – Ведь мы называли тебя братом!

Круг сидящих разомкнулся. От меня отпрянули в стороны, как от прокажённого и били-били взглядами…

– Постойте, братья! – воскликнул я. – Вы судите меня за то, чего я ещё не сделал!

– Не браните его, – так же спокойно, как и всегда, сказал Иисус, – примите это знание как должное и любите Иуду так же, как и прежде любили. Потому что в том, что должно случиться – есть его судьба, как и моя.

– Я не могу этого принять! – кричал Андрей, – Не могу!

– Я не буду тебя бранить, – сказал он мне, – но ты должен немедленно уйти, дабы не осквернять это место своим присутствием в нём.

– Хорошо, я уйду. Но разве от этого что-нибудь измениться?

– Всё! Всё измениться! Если ты не уйдёшь, видит Бог, я убью тебя!

– Прекрати! – воскликнул Иисус. – Неужели ты не научился ничему из того, что я говорил?! Когда наступит мой смертный час на земле, то ещё до первых петухов вы все трижды отречётесь от меня! И это тоже сбудется. Должны ли мы упрекать друг друга…

– Учитель, – перебил я его, – не надо… Мне и впрямь лучше уйти. Шаг сделан.

И я ушёл, оставляя за спиной прежнюю жизнь в отблеске вечернего костра. Я шёл во тьму ночи, во тьму грядущих событий, во тьму безысходности.

34 год от Рождества Христова,

окрестности Ерушалаима.

 

 

На тренинге у психолога Максим был сегодня в первый раз. Впечатлений получил много, люди, с которыми там познакомился, показались интересными. Когда вместе вышли из офиса, потянуло на разговоры. Артём и Максим, попрощавшись с остальными, решили проводить Лену до остановки. Пока они втроём шли не торопливыми шагами по вечернему городу, Максим завёл разговор о неформалах:

– Лен, вот ты сказала, что ты неформалка. И прикид у тебя соответствующий: пирсинг, гриндеры, чёрный цвет в одежде преобладает. Но я больше чем уверен, что ты даже не задумывалась никогда о значении этого слова глубже, чем это преподносится от таких же сверстников в компании.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, потому что я уже достаточно много общался с разными… людьми. Эмо наши периферийные даже не знают основ своего движения. Панкам всё по фигу. Готы ещё как-то более или менее подкованы в теории. Люди просто тянутся к тому, что ближе, интуитивно, а потом уже начинают подгонять под эту тягу изящную словесность.

– Не, я не поняла, а чем тебя не устраивают неформалы?

– Меня? Да меня-то всем устраивают. Я говорю о том, что осознанности в этом всём не хватает. Мы же сейчас на тренинге что делали? Осознанно входили в определённые энергии и принимали их, правильно? А если ты сама не знаешь, какую силу берёшь?

– Да забей! Ты слишком заморачиваешься. Просто у каждого свой стиль жизни. Я делаю то, что мне нравится, одеваюсь так, как мне хочется, и общаюсь с теми, кто меня понимает.

– А разве что-то из того, что ты сказала относится к понятию слова «неформал»? Кто такой неформал?

– Макс, ты чё к ней пристал? – вмешался Артём. – Ленка уже дуться начинает.

– Да мы просто разговариваем, – ответил Максим. – Ты вот сможешь ответить?

– Конечно. Неформал – это тот, кто идёт против официальной системы, против культуры.

– Нет. Тогда это антикультура. А таких очень мало. Хиппи, например. Это движение так и называют – антикультура. Неформалами же изначально называли представителей субкультур, причём не только хиппи или рокеров, но и сгруппировавшихся бандитов! Потом уже термин развивал свою семантику…

– Что развивал?!

– Ну, значение.

– Неформал – это человек с нестандартным видением мира.наконец, ответила Лена.

– М-м-м, соглашусь. Неформал тот, кто нетрадиционно мыслит, не так, как большинство. Проблема в том, что вас, называющих себя неформалами, сейчас стало уже больше, чем обычных людей. Значит, неформалы они – не вы. А, если серьёзно, то неформал тогда остаётся неформалом, пока он один или имеет очень узкий круг сподвижников. Когда же мы говорим о менталитете, т. е. об образе мысли, мы имеем ввиду конкретные всем известные вещи. В твоей компании слушают определённую музыку, разговаривают на темы, которые интересны, может быть, только вам и пытаются даже создавать литературу своей направленности. А как следствие притягивается и образ жизни: одежда, атрибуты, места тусовок и т. д. Но все возможные движения, которые есть в мире – это лишь ответвления, порождённые основной системой, социумом. Всё в балансе, всё имеет противовес, а принципиально нового ничего и нет. Где то, что может разрушить старую систему или создать новую? Неформалы переростают в в формалов (если можно так сказать), когда взрослеют, за редким исключением. Они подчиняются законам быта, законам пространства, законам государства… Вот о чём я хотел сказать. Я, например, тоже могу назвать себя неформалом, потому что слушаю и Nightwish, и Металлику, и System Of A Down по настроению. Но это не заставляет меня красить волосы, носить берцы летом в тридцатиградусную жару или ошейники с шипами.

– Ой, да молодец! – съехидничала Лена.

– Нет, если кому-то нравится, пусть носят, пожалуйста. Не хватает энергии металла – вставляй пирсинг, мучает ощущение беззащитности – надевай косуху и очки… Вопрос в причинах. Вот мы опять и вернулись к осознанности. Убери шелуху внутренних проблем и многое из того, что сейчас кажется жизненной необходимостью, полетит в мусорное ведро. И это не только к одежде относится.

– Ладно, пусть ты прав (хоть я и не согласна), – Лену явно зацепило за живое, – тогда, кто по-твоему может считаться неформалом?

– Кто? Христос. Пожалуй, он мог бы…

– Эк тебя заносит! – усмехнулся Артём. – Ты что-то, братец, не в тот лес забрёл.

Лена звонко расхохоталась заливистым, заразительным смехом. Даже Максим невольно хихикнул пару раз, но всё же поспешил разъяснить:

– Он действительно пошёл против общепринятой системы: системы ценностей, системы верований, системы, регламентирующей уклад жизни. И образ мыслей у него был неповторимым, совершенно новым на тот момент.

– Вообще-то что-то в этом есть, – поддакнул Артём, поразмыслив, – но всё равно… Звучит как-то дико: Иисус Христос – неформал.

Он снова хихикнул. Лена же, вытерев слёзы смеха, достала зеркальце и начала разглядывать себя:

– Блин, тушь потекла. А всё ты со своими разговорами.

Она посмотрела на Максима и снова прыснула от смеха, смешно надув щёки.

– Теперь точно вся красота к чёрту, – сказал тот. – Ну, а что Иисус не человек что ли? Что вы так разошлись?

– Да нет, всё нормально, – ответила Лена, – это у меня бывает…

– Смешинку поймала, – улыбнулся Артём. – Слушай, Макс, а разве он не был порождён этой же стандартной системой?

– Конечно, был. И частью её был. Более того, можно сказать, что он выполнял стандартную роль жертвы. Но ведь, кроме этого, он оставил учение. Те самые нестандартные мысли, которые были чужды всем и которые стали родными и близкими людям с течением времени.

– Можно про жертву поподробнее? – попросила Лена. Она была теперь совершенно серьёзна.

Троица уже дошла до автобусной остановки, и Максим задумчиво почесал подбородок:

– Лен, а ты не боишься, что потом не уедешь?

– Нет, не боюсь. Ещё рано. Ты не отвиливай. Разжёг любопытство, теперь выкладывай всё, о чём думаешь, иначе живым не уйдёшь, – Лена сделала игриво злое лицо, подняла до уровня груди руку и продемонстрировала свои длинные лакированные ногти чёрного цвета.

– А мы ещё поспорим и покритикуем, – добавил Артём.

– Ладно, тогда давайте сядем на лавку в остановке.

Они сели и Макс продолжил:

– Про человеческие жертвоприношения все знают. Все знают, что в жертву всегда приносили самых чистых, самых светлых и безгрешных представителей племени. Правда, в школе нас учили, что это всё шло от глупости и недоразвитости этих народностей, а так же от веры в языческих богов и от жестокости.

– Хочешь сказать, что Христос стал такой жертвой? Но ведь тогда уже не было этого обычая.

– Дело не в обычае, а в законах пространства. Закон сохранения энергии в частности. В обществе постоянно идёт процесс расслоения по принципу развития – деградации. Под деградацией я имею ввиду не только интеллект, но и мораль, нравственность, религиозность и т. д.

– Это понятно.

– Ну, так вот. Расслоение: чем ниже опускается большая часть людей, тем выше будут те, кто не оступился. Когда достигается максимум зла, а светлых людей остаётся катастрофически мало, тогда снова появляется человек с самой высокой положительной энергетикой на планете. Достигнув своего предела развития, он должен погибнуть – стать жертвой, чтобы разрядить биополе, выбросить свой положительный заряд в пространство. Люди станут чище, добрее…

– А вот ты и попался, – гордо заявила Лена, – во время убийства происходит огромный выброс агрессии, негатива. Значит, никакой разрядки биополя быть не может.

– Это смотря как уйти из жизни, – парировал Артём. – Иисус даже умирал с любовью к людям.

– Да-да, совершенно верно…

– И ничего не верно! – спичкой вспыхнула Лена и потянулась за сигаретами. –Этот процесс непроизвольный. Разве можно контролировать свою энергетику, когда умираешь?

– Это для нас с вами он непроизвольный. Йоги, например, учатся даже собственные мысли созерцать как что-то приходящее извне, – Максим улыбнулся.

– Ты чего?

– Я подумал, хорошо, что среди нас атеиста нет. Вот бы спор разгорелся! Знаете, как вообще в древности обряд жертвоприношения совершался?

– Расскажи, – Лена затянулась и выпустила изо рта первый клубок дыма.

– Ну там танцы всякие и песнопения – это у всех своё. Главное, что в процессе ритуала жертва вводится в состояние транса и не испытывает ни страха, ни агрессии, ни даже боли – уходит из жизни спокойно. Иногда это сопровождалось оплодотворением Матушки-Земли или мольбой о хорошем урожае, но это опять частности. Так что предки-то наши дураками не были, а язычество – это не только деревянные идолы. Мы, кстати, тоже на иконы молимся.

– Ага, вот закончатся у них безгрешные люди и что тогда? – усмехнулась Лена.

– Тогда всё, жди беды: засуха, наводнение, война…

– Слушай, откуда ты набрался всего этого?

– Из жизни, – Макс пожал плечами, – только не думайте, что я умнее вас.

– А мы и не думаем.

– Вот ещё.

– Просто я чаще задаюсь вопросами, до которых остальным нет дела. Зато не знаю многих элементарных вещей.

– Да ну?

– Ну да. Например, я до сих пор не могу отличить «восьмёрку» от «девятки», хотя это каждый школьник знает.

– Да ты что? У них и кузов разный, и…

– Да говорили мне сто раз. Только я забываю. Понимаешь? Эта информация в моей голове не держится, потому что не интересно.

– Зато философствовать ты любишь!

– Люблю, что есть, то есть. А главное, что всё сказанное сегодня – это всего лишь догадки, предположения, хоть и не беспочвенные, но малодоказуемые. Хорошо, когда после таких вот бесед люди начинают сами задумываться.

– Во-первых, я тебе верю, – сказала Лена, – во всяком случае, твоя логика кажется убедительной, хоть и слегка шокирующей, а во-вторых, не нужно никому ничего доказывать. Всегда можно лишь помочь, подсказать, а решение принимает каждый сам.

– Подведём неутешительные итоги, – решил Артём и встал со скамейки, – Язычники – умнейшие люди, христиане – последователи Иисуса, который был неформалом и принёс себя в жертву по традиции предков!

– Вот ведь до чего договорились!

               2011 год, Россия,

Тамбов.

 

 

В ту ночь Искуситель сам явился ко мне красивым молодым человеком в белой рубахе до пят и светящимся нимбом над головой, что удивительно. Только холодом загробным веяло от него. Он протянул мне руку с открытой ладонью, на которой лежал бутон красной розы. Я взял бутон и он растаял в моей руке, обагрив её каплями алой крови. Меня бросило в жар, и я стал вытирать руку об одежду, но крови становилось всё больше. Я весь перепачкался, но оттереть её так и не смог. Сатана улыбнулся, заговорил и изо рта его повалил ледяной пар.

– Не брезгуй кровью – это жизнь, что течёт в каждом человеке и в тебе тоже. И только она – кровь – помогает торжеству справедливости и разума. Тебя обидели незаслуженно. Обидели те, кого ты
любил и кому безгранично верил.

– Учитель говорит, что нужно прощать…

– Учитель? Он же предал тебя! Он не защитил, хоть и мог, от нападок. Он сам спровоцировал твоё изгнание, пошёл на поводу у завистливых плебеев, называющих себя учениками, которые не простили тебе таланта, которого у них нет, способностей… Они глупы, но он… Как же он мог так поступить с тобой?

Его слова проникали в самый мозг и резали сердце, но я старался изо всех сил не слушать этих лицемерных выпадов.

– Я не могу смотреть на твои страдания без сочувствия. На предательство можно ответить лишь предательством более сильным, – продолжал он, – таким, чтобы кровь смыла позор и боль, только кровь!

– Ты зря расточаешь свои речи, Дух Тьмы, – сказал я ему в ответ, – я и так весь твой. Я готов сделать то, что задумал.

– Не обманывай себя. Ты тешишься мыслью, что хочешь совершить зло во имя добра, смерть во благо, но это лишь игра слов. Предательство ничем не оправдать, а смерть есть смерть. Ведь Его убьют. Ты понимаешь это?

– Понимаю, – угрюмо сказал я и помрачнел более прежнего.

– Тогда перестань терзаться и позволь благородной всеочищающей ненависти направлять твою руку, чтобы не дрогнула она в решающий миг, чтобы разум твой просветлел, а душа возликовала от свершённого правого суда! И будет в твоём доме великий праздник, когда поймёшь ты, что смерть предателя – это твоя заслуга, именно твоя, только твоя и никого другого. Прими же это как должное.

Я слушал его с содроганием и думал о том, что, наверное, действительно не смогу свершить зла, если не позволю тёмным силам владеть мной. Не бывает такого. Он пришёл, чтобы завладеть мной и завладеть так, чтобы я стал его послушным исполнителем. Я смотрел в его красивые холодные глаза и понимал, что он слышит каждую мою мысль, слышит и смеётся. Он знает, что сейчас я отдам себя в его руки и просто ждёт. Но смогу ли я восстать потом, вырваться из его кровавых лап и вернуться к пути, по которому идёт Учитель? Как тяжело сделать выбор. Он стоит передо мной, не касаясь земли ногами, а мои ноги дрожат всё сильнее. Слёзы навернулись на глаза, когда я представил Учителя мёртвым, когда будто в зеркале увидел своё лицо, перекошенное злобой и ядовитой радостью. Отдать себя, впасть в последнюю крайность и рвануться в противоположность. Больше зла – больше света. Крайность ненависти – крайность любви. Но всё это только после смерти и после предательства!

А-а-а-а-а… – я упал на колени и застонал, обхватил голову руками, а солёные слёзы брызнули из глаз полноводными реками и потекли по лицу, начали капать на землю. – Учитель! Прости меня!!!

– Впрочем, ты ещё можешь отказаться. В этом городе есть много достойных людей, готовых в любое время исполнить мою волю, – Сатана продолжал смеяться надо мной, хоть и говорил совершенно серьезным тоном.

– А вот это ты врёшь, – сказал я, размазывая руками слёзы по щекам, – Учитель очень силён. Сейчас он достиг предела своей силы, и ни один из твоих рабов не сможет даже приблизиться к нему. А приблизившись, он перестанет быть твоим, потому что уверует и не захочет сделать то, чего ты так сильно желаешь. Это могу сделать только я. Ты же бессилен перед ним как ребёнок. А потому цени меня, цени размах дела, которое я собираюсь свершить и цени жертву, которую я бросаю на алтарь, как священное животное.

– Ты дерзок, но я прощаю тебя.

– Чего ещё ты хочешь от меня?

– Я хочу помочь. Ты разрываешься на части изнутри, а я хочу унять твои терзания. Любое решение должно быть полным и окончательным, без сомнений. Знай же, что по завершении дела ты станешь моей правой рукой, Иуда. Я знаю, тебе не нужны деньги сейчас. Но любая работа должна быть достойно вознаграждена. И потому я дам тебе всё, чего ни попросишь!

– Ты обещаешь мне это, Дух Тьмы?

– Я сделаю так.

– Тогда подари мне очищенье от тебя! А больше мне ничего не нужно.

– Что ж, мне жаль тебя, Иуда. Да будет так. Прощай.

– Прощаю. Теперь уходи. Я не могу этого вынести…

Дух растворился, а я продолжал плакать и катался в исступлении по сырой земле.

* * *

Вина моя безмерна! Всё свершилось. Я написал донос. Отнёс пергамент во дворец Каифы. А на следующий день после ареста, получил благодарность и благословение первосвященника. И деньги взял, чтобы падение моё было полным и окончательным. Взял, а ночью закопал эти проклятые деньги в землю и долго мыл руки в ручье. Мне казалось, что по ним бежит кровь Учителя, тёплая ещё, липкая, густая, красная кровь. Связь с Учителем прервалась – я перестал чувствовать его. Потом я собрал вещи и решил уйти босиком по дороге, куда глаза глядят. Но Господь сказал мне:

– Откопай деньги. Это я дал их тебе, потому что для тебя грядёт трудное время, и скоро тебе будет нечего есть.

Так я и сделал.

Гроза, начавшаяся в тот страшный день казни, продолжалась трое суток. Природа будто сошла с ума и решила стереть человеческий род с лица земли. Ураган небывалой силы обрушился на город. Деревья, вырванные с корнями, падали на дорогу, а те, что полегче – летали по воздуху. Молния пожгла многие дома, а холодный ливень пронизывал до костей. Небеса рыдали. Но это не останавливало меня.

Покинув Ерушалаим, я решил первым делом добраться до Гамлы. Почему-то меня тянуло именно туда, на родину Учителя. Одинокими вечерами на меня наваливалась такая жуткая тоска, что хотелось выть на луну. Память постоянно выбрасывала перед взором картины казни и мучений, распятых на крестах людей, измождённое, уставшее лицо Учителя, худое израненное тело и горькую еле заметную улыбку Его синеющих губ. Пытаясь заглушить голос совести, я начал придумывать причины, в которые хотелось поверить, причины, подкинутые Сатаной. Я думал и о том, что Иисус сам толкнул меня на этот поступок, и о том, что остальные ополчились на меня, когда я был ещё чист и не сделал ничего дурного, и о том, что рано или поздно Учителя всё равно убили бы, потому что он стал опасен для существующего ныне строя. И я по-настоящему радовался, когда узнал, как отрекались от него ученики, они, презревшие меня… А их ведь даже не пытали, только напугали… А они и затряслись, словно кролики, узревшие крыс. Мерзость всё больше переполняла меня и вырывалась наружу непонятной дикостью. Я начинал метаться, прыгать, рвать на себе одежду, биться головой о камни… А когда наступало утро, опустошённость и усталость позволяли мне хотя бы чуть-чуть поспать.

Однажды такой безумной ночью, вырвавшись из пелены наваждения, я вдруг понял, что больше так продолжаться не может. Я достал нож и проткнул им свою ладонь…насквозь. Резкая боль окончательно привела меня в чувства и мысли сделались чистыми и прозрачными как горный ручей. Там тоже был ручей неподалёку. Тогда я скрутил верёвку, намотал на шею, привязал с другого конца камень потяжелее и прыгнул в воду.

Открыв глаза, удивился неописуемо, потому что понял, что меня спасли. Рыбаки с лодки увидели моё падение и поспешили на помощь. Вот так. Даже уйти из жизни мне не позволено. В тот миг отчаянию моему не было предела. Я кашлял, изрыгая из лёгких воду и катался по траве в слезах. Спасители мои негодовали. А я словно наяву видел тот скрытый оскал Искусителя, что являлся мне ночью перед тем, как… Я понял, что он побеждает. Я перестал любить себя, совсем перестал, более того – возненавидел, занимаюсь членовредительством и, значит, ухожу всё дальше от пути света. Смешно звучит «путь света» из уст человека, совершившего такое непоправимое зло. И всё же эти мысли давали мне веру, а вера – силу.

Я решил, что должен снова полюбить себя. Я должен любить Бога в себе, а ненавидящих меня теперь и так хватает с лихвой. Постепенно я стал принимать себя «нового», таким, какой есть и успокоение мелкими каплями утренней росы начало медленно проступать где-то внутри. И всё же отчаяние ещё не раз овладевало мной. Полнолуния были ужасны! Душевная боль рвала сердце на части, я падал в обмороки, не ел, не пил, не спал… Когда становилось невмоготу, пытался наложить на себя руки и уйти из этого мира, но Господь всякий раз отводил беду в сторону. Я судорожно искал правильный ответ, но каждый раз спотыкался об одни и те же барьеры и понимал, что меня ждёт безумие. Бегая по замкнутому кругу, рано или поздно вытопчешь себе канал, из которого уже не сможешь выбраться.

34 год от Рождества Христова,

Ерушалаим

 

 

– Лен, почему ты не хотела сегодня говорить о своей проблеме? Что-то очень личное?

– Да. Я… я не готова ещё поделиться.

– Ладно, извини, проехали… Подожди минутку, я сейчас.

Максим быстро побежал за угол и пропал. Прошло уже минут пять, а его всё не было. Артём набрал номер телефона сбежавшего товарища, и уже нажал на кнопку вызова, когда тот показался из-за поворота с букетом цветов.

– Это тебе, – сказал он, протягивая цветы Лене, – роз не было, но вот гвоздики…

– Ой, – опешила Лена от неожиданности и сразу покраснела, – спасибо, конечно, но… честное слово, не стоило. М-м-м… очень приятно.

Она чмокнула Максима в щёку, и тот тоже покраснел, как мальчишка на первом свидании:

– Да не за что.

Один Артём улыбался во весь рот и светился от удовольствия, будто ему самому подарили букет:

– Ну, ты, Макс, даёшь!

– А я как раз люблю гвоздики, – сказала Лена. – Ну, что пойдём?

– Да, пошли. Только цветочками ты, Макс, не отделаешься, – Артём всё ещё улыбался.

– Тебе тоже что-нибудь подарить?

– Не надо. Меня два дня мучил разговор про Христа-неформала. Кому ни рассказывал, все смеются!

– Значит, не так рассказывал.

– А стоило ли вообще об этом трепаться? – спросила Лена.

– А что, секрет что ли? – почти обиделся Артём.

– Не секрет. Но ты же сам сказал: «…все смеются».

– Ну, ладно. Смысл в том, что я завтра уезжаю в командировку недели на две. Так что увидимся теперь не скоро, а любопытство-то жжёт изнутри.

Он улыбнулся.

– Ну, давай, спрашивай, не тяни, – поторопил его Максим.

– Мне непонятно, почему ты стараешься опустить Иисуса до нашего земного уровня? Что, не хочется верить в божественное начало или боишься в полной мере оценить Спасителя? Недаром же его называют именно так.

– Его трудно недооценить. Я уже говорил, что Иисус имел самую высокую энергетику на земле. Он играл роль компенсатора, что бы баланс добра и зла сохранялся неизменным. Именно в этом вся соль. Не в том, что он наш Бог и не в том, что он погиб мученически. Что такое смерть одного человека, когда они гибли тысячами? Кто знал, скажем, у нас на Руси о каком-то там несчастном, которого распяли за тридевять земель? Нет, главное не в этом знании, а в том, что он просто жил, лечил людей, учил их, любил… Если же говорить современным языком, то он был очень сильным экстрасенсом и целителем.

– Ага, теперь у тебя он уже и целитель…

– А кто же ещё? Он лечил наложением рук – типичное целительство. И будущее знал.

– Между прочим, этих всяких телепатов, экстрасенсов церковь отказывается даже отпевать после смерти, утверждая, что они пользуются помощью Сатаны, – вставила Лена.

– Так ведь они расшатывают веру в религиозное учение – конкуренты. Ради поддержания авторитета церковь и Иисуса могла бы в сатанисты записать. Ха-ха! Да и разные бывают они – целители.

– Но почему же тогда он не пресёк предательство Иуды, если знал заранее?

– В чём же тогда был бы его подвиг? А Иуда стал громоотводом. Он взял на себя всю ненависть людей! И здесь возможны два варианта: либо его действительно искусили (как говорится: «от любви до ненависти…»), либо он сам пошёл на это, осознавая всю тяжесть того, что предречено. Кстати, вполне возможно, что Иуда – это имя литературное (библейское). Это имя, которое символизирует весь народ иудейский, а рассказывая о предательстве, библия говорит, что именно иудеи предали Спасителя.

– Хочешь сказать, что Иуды вовсе не было?

– Ну, почему же? Был, наверное, просто имя носил другое.

– Значит, всё-таки был человек, который написал донос, а потом подох, как подлый шакал! – Лена произнесла это таким ангельским голосочком, что грубость фразы вызвала лишь улыбку.

– Кстати, это тоже интересный момент. Иуде в библии определили смерть. Почему? Ведь даже Каин подвергся гонению. А он был первым душегубом, да ещё собственного брата. Не потому ли, что Иуду забрали отсюда, будто бы смертью своей он до конца искупил содеянное?

– Нет. Он же сам повесился, мучимый совестью, какое здесь искупление?

– Смерть – это факт, а всё остальное лишь человеческие толкования. Может быть, он искренне раскаялся? Или даже больше…

– Что может быть больше раскаяния?

– Дело – искупление. Например, скрытое самобичевание. Или… да точно… если он сам как апостол ходил по земле и рассказывал историю о Христе людям. Но рассказывал со своей точки зрения так, чтобы вызвать презрение и ненависть к собственной персоне, т. е. стать зеркалом определённых пороков. Знаешь, как говорят, что чем больше отрицание, тем больше в тебе самом того, чего стараешься не принимать в другом.

– Но о таком паломничестве Иуды нигде нет никаких упоминаний.

– А чего ты ждал, что религия раструбит по всему миру о том, что Иуда чуть ли не герой? Ну уж нет, здесь как раз всё правильно. Предал? – получи, «фашист», гранату и… спи спокойно, дорогой товарищ!

У Артёма был такой вид, будто он съел кислую сливу и теперь не знает, что делать дальше:

– Знаешь, Макс, с тобой сложно спорить. Твои ответы обезоруживают, но где-то в глубине сознания я всё равно понимаю, что это жуткая хреновина!

– Верить или нет – это твоё дело. Я же не учёный, претендующий на правоту своих выводов.

– Хочешь сказать, что Иуде позволили умереть, когда там наверху сочли, что с него уже хватит? Уж не считаешь ли ты, что он попал в рай? – продолжила тему Лена.

Максим пожал плечами:

– Рай и ад – это тоже очень спорная тема для отдельного разговора. А меня и так уже несколько дней от Иуды колбасит.

– Так ты уже думал об этом?

– А то! Раз уж тронули Христа, тут же и Иуда рядом.

– Кстати, а чё это ты его так защищаешь?

– Мне почему-то очень жаль его.

– Кого, Иуду?!

– Его. Христа – это само собой, но его все жалеют… А мне всё больше кажется, что Иуда прекрасно понимал, что делает, зачем делает и что ждёт его самого после этого. Не мог не понимать. Он же был учеником Великого экстрасенса и притом любимым учеником.

                2011 год, Россия,

Тамбов.

 

 

Какое блаженство упасть в искушение! Я только теперь это понял. Я могу купаться в контрасте и видеть весь мир, как объёмный макет! И чувство свободы абсолютно другое. Только теперь я действительно знаю, от чего отказываюсь, когда борюсь с искушениями, только теперь я совершенно чётко понимаю, что меня не обмануть воздушными представлениями неведомых благ, которые сулит Искуситель, потому что уже учёный. И я так благодарен ему за эту науку! Пусть, это безумство, но я люблю Сатану. Я полюбил его так же сильно, как и Господа Бога и теперь в моём сердце поместились они оба! Как это возможно для воина света? Как помыслить о таком воителю Тьмы? На такое оказался способен один лишь Иуда. Только я вместил в свою душу и зло и добро как два проявления Высшей воли Господа, как две крайности вечной всеобъемлющей силы – ЛЮБВИ!!!

Учитель – Сын Божий. А я всего лишь человек. В этом моё счастье и моя беда. Стремление ввысь – извечный тернистый путь, на котором развиваются оба начала одинаково: чем больше в тебе Добра, тем больше Зла вокруг и наоборот. Как Искуситель подкарауливает праведников и нашёптывает им на ухо сладкие гадости, так и Господь тем громче призывает сынов своих одуматься, чем глубже заблуждения их и чем слабее вера!

Что же остаётся мне теперь? Снова бежать, скрывать своё имя, которое уже стало самым худшим из ругательств? Нет. Испить эту чашу до дна. Я сам взял щепоть соли из солонки. Я сам предал. Сам должен искупить. И только так, в этой последней крайности подлости нутра, на моём примере люди увидят самих себя! Они уже увидели. Потому молва и прошла по всем землям иудейским, потому и кажется преступленье моё столь постыдным. Себя видят. Мир не должен воскреснуть просто так, умертвив лучшего из людей. Нет. Он должен отработать и отмолить свои грехи. Хотя бы один-два греха самых распространённых, самых почитаемых, ставших нормой жизни человеческой – это предательство и жажда денег. Для этого нужен был я – Иуда. Ещё и для этого…

И я сделаю так, что эти грехи будут отработаны. Я уже делаю это… А ты молись обо мне, Учитель, молись, как обещал. Молись там на небесах! Молись, Иисус дорогой… И прости, если можешь.

– Я молюсь за тебя, – раздалось откуда-то с неба, – я молюсь, любимый мой ученик!

Я увидел, как ярко вспыхнула звезда в чёрно-синем небе и свет вспышки, долетев до земли, даже ослепил меня на какое-то время. И душа моя возрадовалась радостью великой! И сердце моё забилось встревожено! В то мгновение я понял, что справлюсь со всеми невзгодами, вытерплю любые нападки и плевки. Учитель вынес больше.

Я долго всматривался в густеющую краску небес, в маленькие светящиеся точки, которые всегда напоминают мне о вечности, на красавицу луну, окружённую большим туманным ореолом света, и вдруг почувствовал себя таким спокойным, каким не был со дня, когда ушёл от ласкового костра, отвернувшись спиной к тем, к то был дорог.

Пусть плюют в лицо, – думал я, – пусть хулят и бросают камни. Пусть убивают у кого рука поднимется… Всё это только о себе. В себя плюют…

Что ж, завтра снова в путь. Но теперь открыто, смело и без оглядки. Я иду к тебе, Учитель, и рано или поздно мы снова будем вместе, как когда-то раньше. И опять же, я иду к себе.

Пишу сей пергамент просто так, а вернее оттого, что из добрых людей и поговорить не с кем. Да и нет того, кто бы понял. А пергамент терпит всё, как немой слушатель. Впрочем, я его сожгу. Такому знанию рано ещё быть в мире. Может быть, лет эдак через тысячу или через две тысячи понимание Добра и Зла станет достаточно глубоким и тогда Господь, решив, что люди уже готовы, приоткроет им завесу высших тайн. Тогда и обо мне вспомнят уже иначе. Хочется верить, что будет так. Как он сказал: «…До нового прихода».

Я знаю, что скоро меня убьют. Я не жилец теперь. Я просил очищения у того, кто не чист по природе… И средство есть только одно – смерть. Но я не боюсь, я готов. И, если бы мне пришлось принять муки, подобные тем, которые принял Учитель, я и тогда бы не испугался.

Всё. Пора. Костёр ещё горит. Лети и ты в огонь, мысль моя, пером изложенная, самому себе высказанная…

* * *

Когда первосвященнику доложили, что его осведомителя Иуду нашли зарезанным в лесу в двух милях от города Гамлы, он ничуть не удивился и не огорчился такому известию. Только отошёл подальше от камина и вопросительно взглянул на говорившего.

– Нам удалось прибыть на место прежде местных властей и даже прежде людей из тайной службы, – продолжал рассказывать тот.

– Имена преступников известны? – спросил первосвященник.

– Нет, к сожалению. Скорее всего – это дело рук каких-нибудь бродяг или лесных разбойников. Место совсем безлюдное.

– Их нужно найти, во что бы то ни стало. В крайнем случае, придётся объявить убийцей кого-либо из тех, кто уже содержится под стражей в ожидании приговора за подобное преступление.

– В этом есть необходимость?

– Если имя убийцы не будет известно, то злые языки немедленно объявят, что Иуду настигло правосудие Божие. Они же только и говорят о нём и о распятом по его доносу «Мессии», которому народ уже готов был поклоняться, отдав на поругание веру. Впрочем, версия о самоубийстве тоже будет нам на руку. Человек мог наложить на себя руки, затравленный несправедливыми толками молвы. Есть ещё что-нибудь по этому делу?

– Да. В сумке убитого мы обнаружили обгоревший пергаментный свиток, свидетельствующий о тяжёлой душевной болезни того, кто его написал.

Говоривший передал свиток Каифе. Первосвященник развернул свиток, внимательно прочёл:

– Да, этот человек, несомненно, был лишён рассудка.

Сказав так, он бросил пергамент в огонь, который с радостью принял новую порцию «пищи» и долго с наслаждением облизывал красно-синими языками тлеющую кожу.

34 год от Рождества Христова,

Ерушалаим

 

– Хороший сегодня тренинг был, да Лен? Меня, правда всё ещё потряхивает, но настроение отличное, светлое какое-то!

– Мне тоже понравилось. Даже петь хочется.

– Так пой, кто тебе не даёт?

– Ты знаешь, Максим, меня недавно парень бросил. Я, собственно, поэтому и решила походить на занятия к психологу – пережи-
вала очень сильно и истерики не прекращались… Через несколько занятий уже почувствовала себя намного лучше, поняла, что он ни одной моей слезинки не стоит…

– Он что, полюбил другую?

– Нет. Он меня предал. Просто банально переспал с одной девчонкой из нашей общей компании, а потом устроил грандиозную провокацию. Сначала распустил через третьих лиц слухи, будто я ему изменяю. А когда его друзья расспрашивали, вместо того, чтобы опровергнуть, делал удручённый вид, как мог, и не отрицал. А потом ещё представил всё таким образом, будто я хочу поссорить между собой всю нашу компанию. От меня отвернулись все, даже те, кто знает меня много лет. А он, ведомый «справедливым гневом», порвал со мной все отношения. Да ещё и оскорблял при всех…, такие гадости говорил. Я только тогда поняла, что он за «фрукт» и что это именно он придумал и воплотил в жизнь всю комбинацию. Я увидела это в его злорадствующих глазах. Я спросила его потом по телефону:

«Если ты хотел расстаться, то почему просто не сказал мне этого, не поговорил по душам? Зачем ты сделал всё так гадко?»

Он долго молчал, а потом сказал:

«Не звони мне больше»

И повесил трубку.

– Тебе неприятно говорить об этом, давай не будем. Я не хочу тебя тревожить…

– Забей. Я же сама начала. Но самое интересное, что после наших разговоров о Христе, об Иуде, я словно ещё один тренинг прошла. Сама тема будто нарочно притянулась именно в это время. Я прожила эту ситуацию очень реально и поняла, как можно простить и как можно любить того, кто предал! Ведь, Христос любил Иуду. Мне так легко стало… Ты не представляешь!

– Ты молодчина! А мне сегодня ночью приснился Иуда. Он был весь изодран, тело в язвах, одежда – лохмотья и стоял босиком. Он сказал мне одно только слово: «Спасибо». А затем развернулся и ушёл в радугу. За ним сияла замечательная радуга. На какой-то момент переливы света окутали и ослепили меня, будто и сам я был в радуге!

– Радуга во сне – это очень хороший знак, счастливый.

– И ещё… Наверное, это не вовремя… но ты мне очень нравишься. Может, погуляем сегодня подольше, если ты свободна?

– Я свободна. Я совершенно свободна. Я же сказала, радуга во сне – это очень хороший знак.

                2011 год, Россия,

Тамбов.

 

_________________________________________________

Денис ДАРОВОВ родился в Тамбове в 1982 году.

Окончил Кирсановский авиационно-технический колледж гражданской авиации. Работал в тамбовском аэропорту, продавцом-консультантом автомобильных запчастей, спортивных товаров. Сейчас учится на заочном отделении института русской филологии ТГУ им. Г. Р. Державина.

Пишет стихи и прозу. Размещает их в Интернете.

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz