Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 11 (август 2011)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

Проза

 

Марина ФАДЕЕВА

 

 

ГРУСТНЫЕ ИСТОРИИ

 

 

 

Гороскопы

 

Она сидела напротив помятого жизнью мужичка и вела с ним неравный бой. Чем более просящим, умоляющим становилось её лицо, тем более неуловимым был его взгляд за толстыми стёклами очков.

– Пожалуйста, дайте мне адрес N. N.! Ведь я специально ехала из Заречья, автобус оттуда только два раза в день идёт, я с работы отпросилась…

– И где же вы работаете? – лениво полюбопытствовал он.

– В музее, экскурсоводом.

– Ну вот – грамотная, неглупая девушка, и о чём вы меня просите?!

– Мне очень нужно, очень!

– Не даём мы адресов наших авторов, не даём! Да и зачем вам нужен её адрес? – он начинал раздражаться.

– Я хочу написать N. N. письмо или встретиться с ней! – продолжала она упорствовать.

– А вы представляете, что будет, если все наши читатели – а их у нас почти… почти четыре тысячи, – для большей убедительности он поднял вверх указательный палец, и она тоже подняла голову вверх, будто ожидая увидеть на потолке заявленный тираж, – а если ещё и с членами семей, так это вообще – как минимум на три умножьте…

Он замолчал, как бы прикидывая, продолжать ли ему столь рекламную кампанию для столь малочисленной аудитории.

Она решила сменить тактику:

– А если вы мне не дадите её адрес, со следующего полугодия я подпишусь на «Вечерние новости».

От возмущения он чуть не подпрыгнул на стуле:

– Да вы просто шантажистка какая-то! Ну что ж, подписывайтесь себе на здоровье! Кстати, там гороскопы сочиняет сам Великий Магистр Белой Магии! Вот так, не больше, и не меньше! Чушь, рассчитанная на тупых и недалёких баб!

– Значит, в «Вечерних новостях» чушь, а у вас – не чушь! Значит, «Вечерние новости» читают тупые и недалёкие бабы! А по-моему, в вас просто говорит ревность, вы завидуете своим конкурентам!

– Вы хотите меня разозлить, но выбираете какие-то наивные методы…

– Вот-вот, скажите ещё, что я тупая и недалёкая!

– Да нет, вы просто наивная девочка, и мне кажется, у вас всё разложено по полочкам, для вас и гороскопы эти – тоже полочки, вам так удобнее жить, вы не хотите сами думать, принимать решения: протянул руку и взял с полочки готовенькое. «Сегодня вам не следует ехать в командировку, завтра – одалживать деньги…» Каждый шаг расписан.

– Вы ничего обо мне не знаете. Нет у меня никаких полочек. Мне иногда просто не с кем посоветоваться, понимаете… чувствуешь себя порой такой одинокой… N. N. для меня –лучшая советчица. Может быть, это мистика, но у меня сбывается всё, о чем она пишет в гороскопах. У мужа и дочки – только изредка, а у меня – всегда.

– А вам не казалось, что вы сами себя программируете… На уда-
чу или неуспех… Это трудно объяснить… Хотите, я вам принесу специальную литературу, почитаете, поймёте, что к чему, и уже по-другому будете относиться ко всем этим прогнозам и предсказаниям.

– Да не нужна мне ваша литература. Мне нужен адрес.

– Ну, ладно… Вас как зовут? Лена? А я – Вадим. Так вот, милая Лена, мне, конечно, очень жаль вас разочаровывать, но… сами этого добились. Должен вам признаться, что никакой N. N. нет. Видите ли, все эти гороскопы пишу я, за неимением в нашем городе астролога. Ну, знаете, чтобы привлечь читателя… У нас народ без гороскопов никуда… Причем, дикость жуткая. Недавно бабка одна полчаса меня мучила – вынь ей да положь, что там гороскоп говорит о том, какое ей лекарство принимать.

– Так вы обманываете своих читателей?

– Ай, оставьте этот пафос! Редактор настаивает, а я-то во всю эту астрологию мало верю. Людям хочется, вот я и стараюсь. Рынок, знаете ли, нужно как-то выживать.

– А как же…Великий Магистр? Он что – тоже?

– Да что там у вас, в вашем Заречье, крыши, что ли, у всех посносило? Вы воображаете, что тут центр Вселенной? Какой, к чёрту, Великий Магистр?! Это какой-нибудь Сидоров Иван Иванович сочиняет на досуге гороскопы. И читателю приятно, и Иван Иванович рад заработать на пару бутылок пива.

Вадим пошуршал ворохом газет у себя на столе, извлёк «Вечерние новости», раскрыл их на странице с гороскопом.

– Вы, Леночка, кто? Овен?

Вполголоса заметил: «Ага, вот понятно, откуда такое упрямство…»

– Ну-ка, вчитайтесь-ка в этот бред!

Вадим торжествующе помахал перед носом у Леночки газетой и с неподражаемым сарказмом зачитал:

– «На этой неделе вам следует носить фиолетовый цвет…» А если вам не идёт фиолетовый?! Если у вас нет ничего фиолетового?! Если, в конце концов, вы терпеть не можете фиолетовый?! Что – из-за этого ваша жизнь не сложится? Дальше читаем: «Ваш идеальный партнёр в апреле – Телец». А в мае, что же – побоку Тельца?

Вадим отбросил газету.

– Нет, Леночка, профессионализм должен быть во всём. Магистру надо меньше пить пива. Вот я – стараюсь писать более деликатно, расплывчато. Например: «Возможны разлады в семье, особенно если супруги не сумеют договориться о том, как потратить деньги». Разлады в семье всегда возможны, не так ли?

Вадим вдруг стал рассеянным, закурил, поглядывая на часы. Леночка поняла, что пора прощаться. Она хотела что-то спросить у Вадима, но не решилась, будто ещё не додумала какую-то свою то ли просьбу, то ли вопрос. Она вышла на улицу. Теперь предстояло самое главное – позвонить Игорю. Сердце билось так, что пришлось прислониться к стене. Леночка постояла, вбирая её холод, казалось, так легче будет справиться с бившей её дрожью. Стена не помогла. Трясущимися руками Леночка набрала номер, единственный телефонный номер, который помнила наизусть, чтобы сказать всего лишь: «Привет, я приехала!».

Нужно было ещё подождать, пока он приедет за ней, добежать до его машины, шепча на бегу: «Господи, прости мне мой грех, прости мне…», перевести дух, сесть рядом с ним и, не смея ни обнять, ни поцеловать, просто коснуться его руки, торопясь скорей наглядеться на него, надышаться его запахом, запомнить все звуки, краски, свет и тень этого мгновения. И, досадуя на себя, что не смогла скрыть всё это от него, услышала отрезвляющее: «Леночка, ну нельзя же так любить, нельзя, не надо!»

А потом, как всегда после этих встреч, ей хотелось плакать, и она долго бродила по светлому апрельскому городу, пока вновь не очутилась возле редакции. В окнах четвёртого этажа уже зажёгся свет. Она поднялась, постучалась, приоткрыла дверь кабинетика. Вадим удивлённо поднял на неё глаза.

– Вы только не подумайте, я не сумасшедшая. Просто я где-то однажды прочитала, что можно выстроить судьбу. Ты её сначала выстраиваешь на бумаге, а потом это становится реальностью. Стоит только захотеть…

– Вот вы и захотите! Бумага-то тут при чём? Судьбу выстраивает сам человек.

– Вы прямо… Максим Горький какой-то.

– Максим Горький, кстати, не какой-то, а талантливый… Испорчен, конечно, был своим временем… Ну да не нам судить. И не вам! Вы вообще… Средневековая поселянка какая-то. И какого вам рожна, скажите, нужно? Молодая, симпатичная, хорошо одетая дамочка… Муж, дочка… Куча времени, чтобы ехать в город по каким-то пустякам.

– Я не по пустякам…

И она неожиданно заплакала, прикрыв глаза ладонью.

– Вы, мужики, такие бессердечные…

– Да что с вами?! Вы что – опять объявились здесь, чтобы меня оскорблять? Что вам нужно?

– Мне нужно, чтобы вы написали для меня гороскоп.

Он взглянул на неё: розовые, какие-то совсем детские щеки, измазанные тушью пальцы, которыми она прикрывала глаза, избегая его взгляда. Невольно он сжалился над ней:

– Ну, не плачьте, не плачьте… Расскажите лучше о себе.

– Ну, вы уже знаете… Я замужем, дочке четыре года, мне – двадцать четыре. Знаете, как в таких случаях говорят: мой муж хороший человек, но я его не люблю. Я люблю другого. Уже два года с ним встречаюсь. Я так устала, знаете…Мне уже всё равно, что будет – бросит он меня или останется со мной. Ему удобно… так… И мужу удобно… А я вся измучилась. А вы говорите – у меня все по полочкам. Запуталась я окончательно, и как дальше жить, просто не знаю.

– Леночка, мне жаль вас, очень жаль… но я вам завидую! Доживёте до моих лет – поймёте, почему. Но я ведь не золотая рыбка! Я старше вас почти на четверть века, у меня больной желудок, маленькая зарплата, я живу у тёщи… Да вы представляете, какой бы гороскоп я себе сотворил, если бы хоть чуть-чуть был уверен в том, что он сбудется! Я бы очень хотел вам помочь… Но как-то иначе. Хотите, поговорю с этим вашим другом?

– Что вы, он рассердится! О нас никто не знает. Я даже подругам ничего не могу рассказать… Вот поэтому-то и хотела с N. N. посоветоваться…

– Ну да ладно, добрые дела я делаю редко, сделаю хотя бы одно за последние лет десять. Хотя – какое доброе? Я что же получается – должен разрушить вашу семью? Или лишить вас любви? И в том, и в другом случае я поступаю как-то неблагородно. Да ещё, пожалуй, Высшие Силы накажут меня за то, что я беру на себя их функции.

– Да что вы, ведь это моя, только моя вина!

– Ну-у.. тогда что же – выбирайте! Муж или этот… ваш…

– Игорь. Это не муж, это – Игорь.

– И вы говорите это, не дрогнув! Нет, это вы, женщины, бессердечные создания. Одним махом готовы всё разрушить!

– Всё уже разрушено, и я не хочу склеивать. Мне надоело всё время врать. Вы, мужчины, можете жить всю жизнь во лжи…

– Да-а, а вы прямо Солженицын… Ну, вот что, давайте не будем начинать всё сначала и препираться. К делу! Кто ваш Игорь по гороскопу?

– Стрелец.

– Ну, вы и вляпались! Знаю по себе – моя первая жена… Ну, да ладно. Бегите вы от него, пока не поздно! Муж-то у вас кто?

– Рыбы.

– Да, для вас это – тоже не подарок.

– Вы же не верите в гороскопы?

– Не верю, конечно, но что-то, в какой-то степени… Есть какая-то предопределённость. Но – не надо зацикливаться! Поезжайте-ка, вы, Леночка, домой, а я уж состряпаю вам гороскоп.

Он проводил её до остановки, посадил в автобус, а потом и сам отправился домой, перебирая по дороге все события этого долгого дня…

 

Вадим всё сделал так, как просила Лена. Гороскоп писал вдохновенно, будто стихи. Для себя – и то лучше не смог бы. Наобещал Леночке взаимную любовь, которой никакие преграды помешать не в силах. Предполагал почувствовать из-за этого угрызения совести, но не почувствовал, и своему предположению даже удивился: «Да что это я, в самом-то деле… Леночка на меня, что ли, так подействовала?»

Дни бежали, он всё реже вспоминал о ней, гороскопы под псевдонимом N. N. составлял уже без прежнего пыла, да и массу других своих обязанностей, куда более важных, нежели гороскопы, выполнял без особого усердия, изредка, впрочем, напоминая себе, что этак он скоро скатится до уровня Великого Магистра, а там, глядишь, и злоупотреблять спиртным начнёт.

Прошло три месяца, жара обрушилась на город, даже небо стало серым, потеряв свою голубую свежесть, и о той нежной апрельской прохладе, которая для Вадима была связана с появлением Леночки, вспоминалось лишь под утро, когда начинало тянуть ветерком из растворённого окна. И вдруг Леночка сама напомнила о себе телефонным звонком:

– Здравствуйте, Вадим! Это я, Лена, помните, я приезжала к вам из-за гороскопа. Знаете, а ведь он мне помог, я ведь говорила, что поможет! Я вам так благодарна, так благодарна! Но вот сейчас снова как-то всё разладилось. Может быть, можно ещё разок, ещё один разочек, а? Я тут внизу, в холле. Можно к вам подняться?

Леночка похудела и повзрослела. Вадиму она улыбнулась, будто старому знакомому, и протянула пакет:

– Это вам, Вадим.

Он заглянул в пакет: бутылка хорошего коньяка и апельсины.

– Это что ещё за глупости!

– Вадим, пожалуйста, возьмите!

– Ну, хорошо, возьму, но только при условии, что мы это сейчас вместе и выпьем.

Он разлил по толстостенным мутноватым стаканам коньяк, нарубил, будто колбасу, апельсины, и приготовился выслушать очередную драматическую историю, которых он за свою многолетнюю работу в газете выслушал не один десяток. Однако Леночкина история всё же волновала его, он сочувствовал ей, хотя и раздражало его её упрямое желание подстегнуть любовь, то ли стремящуюся прочь, то ли топчущуюся на месте.

Леночка вдруг спросила:

– Вадим, а вы когда-нибудь чувствовали себя несчастным из-за любви?

– Да.

– Вас оставляла любимая женщина? Ой. Простите, что я спрашиваю. Просто я пьяная, вот и спрашиваю…

– Меня оставляли, я оставлял. Всякое бывало. Но дело не в этом. Хотите, я стихотворение вам прочитаю? Я тоже пьян, так что…

Леночка испугалась, что он будет читать стихи с подвыванием, как обычно это получается у поэтов, и тем испортит вечер, но Вадим читал хорошо, как-то очень бережно и сдержанно:

 

О, трепет ласк людских!

Как жалок твой удел,

Беспомощной любви

Бесплодная попытка

Достичь смятенья душ

В сплетенье наших тел…

 

– Это Сюлли Прюдом. Но неважно. Просто, когда я прочитал это, я бросил писать стихи. А когда я слушаю вас, я понимаю, что уже не могу почувствовать любовь так, как переживаете её вы. Несчастен из-за отсутствия любви, вот так. Господи, мне скоро полтинник. А чем я занимаюсь, чем я занимаюсь! Да я бы всё отдал, Лена, понимаете – всё… Хотя, а что у меня есть? Да ничего у меня нет!.. Всё бы отдал, чтобы снова влюбляться, мучиться, переживать, надеяться…

– Вадим, зачем нужна любовь, если она уходит?

– А зачем нужна жизнь, если есть смерть?

 

Синие сумерки вползали в кабинетик, сизый дым сигарет перемешивался с острым сладким запахом золотистых апельсиновых корок.

Вадим допивал коньяк и цитировал великих поэтов.

Леночка волновалась, что опоздает к последнему автобусу.

Жена Вадима, вместе с матерью, его тёщей, на тёщиной же кухне сокрушались по поводу дефицита их семейного бюджета.

Леночкин муж укладывал дочку спать, а дочка капризничала и требовала маму.

Игорь несся на своем авто навстречу новым приключениям.

А планеты продолжали свой ход среди созвездий, спеша начертать каждому его гороскоп.

 

 

Новый год

 

…Она взяла взаймы у знакомых деньги накануне праздника и отправилась на базар. Оголтелая толпа несла её мимо прилавков, полных прилавков, но, казалось, все опасались, что не успеют наесться в этом году, и приходилось продираться сквозь плотные ряды внезапно оголодавших горожан, чтобы купить хоть что-то к новогоднему столу. Её это не раздражало сегодня, она уже предвкушала, как, выпросив в магазине у знакомой продавщицы кусок нарядной бумаги, завернёт в неё свои скромные подарки: дочке – медвежонка, свекрови – халат, мужу – рубашку. Она сама давно уже утратила ощущение праздника, но ей нравилось радостное волнение окружающих – может быть, она надеялась, что это чувство передастся и ей, может быть, он хотя бы прикоснётся к нему.

Стол она накрывала вместе с дочкой. Ей казалось, что тихие ангелы летают над их столом, и она боялась хотя бы мыслью спугнуть это благословенное спокойствие, но не удержалась, и подумала о том, что когда всё более или менее утрясается, она боится даже говорить самой себе: всё хорошо. Ей страшно, что придёт кто-то злой, и всё это отнимет.

И вот, мысль, став беспокойной, нарушила равновесие, и, цепляясь одно за другое, заползла змеиными кольцами в сердце тревога…

Сначала в доме погас свет. Мужа ещё не было, он задерживался, а свекровь, прилегшая вздремнуть перед бессонной новогодней ночью, пробудилась от наступившей кромешной темноты, которую почуяла сквозь сон, и теперь ворочалась на кровати, не спеша на помощь….

Наташа отправилась в чулан за керосиновой лампой, ещё не оставляя попытки и темноту, и лампу сделать частью праздника, и дочка уже радовалась, что всё складывается так необычно, таким замечательным образом.

А тут и муж пришёл с работы. Он уже с кем-то выпил, был благодушен, и оттого решил, что раз электричества нет – значит, так оно задумано. Он тоже, как и дочка, был готов принять новые правила проведения праздника, и уселся поудобнее у батареи погреться, но тут же зябко передёрнул плечами – выяснилось, что и с отоплением тоже что-то случилось.

Наташа укоризненно обратилась к ангелам, вообразив, что это именно они не дают катаклизмам происходить по отдельности, а притаскивают их в связке, и затаилась, стала ждать. Что там ещё?

Муж вызвался пойти на разведку к соседям – вдруг и у них случилось нечто подобное?

– Даже наверняка случилось! – радостно предположил он.

Чем не повод для визита в тот момент, когда соседи уже присаживаются к праздничному столу? Тут и вскрики, и сетования, и разговоры, и тосты – за то, чтобы, в конце концов, всё плохое осталось в уходящем…

Здорово, подумала Наташа, что мы не разрушили в свое время старую печку. (Живя в пригороде, семья научилась быть готовой ко всем неожиданностям и городской, и деревенской жизни). И отправилась в сарай за топкой. Ещё не зная, почему, Наташа постояла там мгновение, прислушиваясь к своим предчувствиям… и поторопилась в стынущий дом.

Вместе с дочкой она растопила печку, и теперь они сидели, как зачарованные, глядя на языки пламени. Жизнь снова казалась уютной.

А тут и муж вернулся от соседей, сбивчиво пересказывая услышанные новости о произошедшей где-то аварии.

И только все уселись к столу, как часы пробили двенадцать. У Наташи защипало глаза, но грусти, как обычно в новогоднюю ночь, не было. Она чувствовала лишь напряжение, что-то медленно проворачивалось внутри, будто тяжёлый механизм осторожно настраивался на что-то новое, а она и ждала этого, и сопротивлялась…

Связующее звено участников семейных застолий – телевизор – молчал. Свекровь, пожевав губами, ушла спать, не в силах скрыть сожаление, что её надежды на веселье не оправдались. Муж, растроганный подарком (ой, а я тебе тоже куплю, с получки, ну, чего тебе хочется?), взял гитару. Когда он выпьет, его тянет почему-то на лагерную тематику: «Новый год, порядки новые, колючей проволокой наш лагерь обнесён…»

Наташа чуть отрешённо смотрела на мужа и дочку, которая отказывалась идти спать, и теперь отчаянно боролась со сном, терзая плюшевый подарок.

В юности Наташа любила сидеть в какой-нибудь полузнакомой компании, где никому не было до неё дела, где она была сама по себе, да и ей, в общем-то, тоже никто не был нужен. Тем более что думала она только об одном человеке – неотвязно, неотступно. Пусть его и не было рядом – но, возможно, она скоро встретится с ним. И она лелеет эту мечту. А что может быть лучше этого ожидания? И всё вокруг было испорчено, если кто-то начинал читать стихи. В стихах есть что-то очень интимное. Читать их в компании – всё равно что устраивать стриптиз. Только душу обнажать для многих – сложнее, чем тело. Наташа это знала – она писала стихи. Но никогда не читала их вслух.

А потом стихи были забыты.

Всегда найдётся кто-то злой, кто может придти и всё отнять. Подтолкнуть кого-то к разрушению. Этот кто-то, она чувствовала, всё еще стоял у неё за плечом.

Муж начал просить денег на выпивку: сбегаю, мол, на остановку, там киоск всю ночь работает. Видно, они с соседом туда уже бегали сегодня. Вернее, уже вчера. А денег у Наташи и вправду не было. Потратила всё то, что взяла взаймы. Только разве ему объяснишь? В эту бытовуху, как он выражается, он и вникать не будет. Обиделся, хлопнул входной дверью.

– Мама, – сказала дочка, – папа, наверное, вешаться пошёл.

Что же это за жизнь, если ребёнок так буднично произносит такие слова, которых и знать не должен. Но как не знать, когда папа всегда бегает вешаться в сарай, когда денег нет, а когда перепьёт – на летнюю кухню.

Наташа отправилась за мужем. Он сидел, набросив на плечи старый тулупчик, на перевёрнутом корыте. От холода его колотило.

– Чего сидишь? – поинтересовалась Наташа. – Вешаться ведь собирался…

– Меня просто ни одна верёвка не выдерживает. Я уже пробовал, честно, не выдерживает, – он говорил тоном обиженного ребенка. – Больше тут, в сарае, верёвок нет.

– Ну ладно, пойдём в дом, я найду тебе верёвку.

Всё это было частью их спектакля, который они уже не в первый раз разыгрывали друг с другом.

Муж обречённо побрёл за Наташей в дом.

А она вспомнила, что в стиральной машине у неё запрятана заначка – бутылка вина, и достала её, оправдывая себя тем, что воспитательный момент был уже пережит, но нужного эффекта всё равно не дал. Муж с благодарностью выпил, и дошёл до нужной стадии. Теперь он уже не хотел в сарай, но и не рвался на летнюю кухню.

Он уснул тут же, возле стола, на диване. Спал, как ребёнок, на боку, вытянув к стене руку с оттопыренным указательным пальцем – будто намереваясь расковырять стену. Дочка расковыривала её так же. Как только научилась перемещаться в своей кроватке, нашла себе увлекательное занятие.

Наташа вспоминала, как познакомилась с мужем. В одной из тех шумных компаний, где научилась наслаждаться одиночеством. Это он сказал ей о стихах. О том, что читать их на людях – всё равно
что устраивать стриптиз. Она взглянула – высокий симпатичный парень. Одет проще простого, как человек, которому ничего и никому не надо доказывать – и так ясно, что представляет он собой нечто замечательное. Да ведь так и было! Но с годами этой замечательности поубавилось, и она научилась не только любить, но и жалеть его. Она считала, что должна снять с него всю боль, причинённую ему жизнью. Без всякой надежды на то, что кто-то снимет и её боль тоже…

Дочка спала в кресле, свернувшись в калачик. Наташа осторожно подняла дочку и уложила в кроватку. Ну а потом, наконец, наступило и её время. Каждую новогоднюю ночь она совершала этот ритуал: подходила к окну, отодвигала штору и смотрела на яркую звезду, такую яркую в морозном небе. Она знала, что никогда ничего не изменится в её жизни. Когда-то она боялась этого больше всего на свете. Но потом научилась не ждать перемен, хоть и было это не так-то просто. Только в новогоднюю ночь она позволяла себе заглянуть – не в будущее, нет, в своё прошлое. Она пыталась воссоздать ощущение детства, когда ей было столько же лет, сколько дочке.

Наташа вспомнила, как сияла ей та самая звезда, как льдинка хрустела на зубах, как кололся шерстяной свитер, как пахли связанные бабушкой варежки, когда, мокрые от снега, они сушились у печки – этот их возбуждающий запах, слаще запаха мандариновых корок и подтаявших шоколадных конфет, забытых, а потом найденных в кармане шубки. Запах того чудесного времени, когда вещи еще не имели для неё никакой ценности – гораздо ценнее были её мечты и надежды. Почему мы, взрослея, расстаемся с ними?

В том её, прежнем доме, было темно и тихо. В печке горел огонь. Сейчас её позовут ужинать. Все живы. Все рядом. Ну, чего же я плачу, чего же я плачу… Всё хорошо. Новый год на дворе.

 

 

Последнее стихотворение

 

У Николая Ивановича было изрядное собрание книг. Несмотря на то, что жить ему всё время приходилось в тесноте (наши вожди недаром выдвигали лозунги о сплочении народа, утрамбовывая его повсюду, где только можно – в транспорте, в магазинах, в квартирах, – ведь пространство вокруг человека даёт ему возможность мыслить, заселять его духовными образами, неподвластными государственным законам), он как-то ухитрялся размещать книги так, что любимые постоянно оказывались под рукой. А вот серовато-бежевый томик Жемчужникова обнаружил Николай Иванович недавно, удивляясь, но и оправдывая неожиданное его появление на свет мудростью: мол, каждая книга приходит к человеку в своё время. Издание было старое, дореволюционное – «Санкт-Петербург, 1900». Стихотворение, которое отметил Николай Иванович, ни в советские, ни в постсоветские времена ему не встречалось.

Прочитал его Николай Иванович и несколько ночей не спал. Выходил на крылечко, всматривался в тёмное, беззвёздное небо, сокрушался о том, чему надо бы радоваться – что так и не приобрёл привычки к курению, а как хорошо было бы сейчас прожечь эту темень огоньком папиросы, сразу бы стало уютнее, опять же и оправдание какое-то – а Николай Иванович всегда нуждался в оправданиях – что вот, мол, не просто так сижу, а – курю.

Сколько мне жить?..

Впереди – неизвестность.

Жизненный пламень ещё не потух;

Бодрую силу теряет телесность,

Но, пробудясь, окрыляется дух…

 

«Старость» – так называлось стихотворение, и Николай Иванович, повторяя его строки, думал о том, что немногие поэты сумели с такой пронзительной ясностью написать о закате жизни, да и немудрено – большинство из них умерли совсем ещё молодыми, исполнив на земле всё то, что было им суждено судьбой.

Грустны и сладки предсмертные годы!

Это привычное мне бытиё,

Эти картины родимой природы –

Всё это словно уже не моё.

 

Николай Иванович сидел на крылечке, пока ночная августовская прохлада не загоняла в дом, крепко пропахший яблоками – они хранились повсюду: на буфете, на комоде, в корзине под столом… О многом Николай Иванович мечтал в юности, как и все смертные, – о любви, о славе, о яркой, необычной жизни, и ничего не сбылось, но вот одно утешение ему судьба на старости лет послала – это крылечко. Когда жил с женой, часто видел сон, что свою двухкомнатную квартиру они меняют на небольшой домик, и Николай Иванович так рад ему, его изолированности от окружающего мира – он отгорожен садиком со всех сторон, будто средневековый замок рвом… Николай Иванович очень устал от людей, и не хотел впускать их ни в свою жизнь, ни в свой дом.

Во сне домик порой вырастал до размеров приличного особняка, и старик с радостью и тревогой узнавал его – он родился в нём и жил с родителями. Особняк ещё сохранился в центре города, зажатый многоэтажками. Шагнёшь внутрь, во двор, и – вот он, удивительнейший мир: стены, покрытые внизу, у затенённой кустарником земли, мхом, высокие стрельчатые окна, затянутые диким виноградом, крылечко, и колокольчик у дверей… Ах, да нет, теперь какие-то люди, живущие там, всё перестроили, переделали, и колокольчик выдрали с корнем, и виноград весь давным-давно вырубили, кому-то, видно, показалось темно, вот и вырубили, и ёлочки вырубили у крыльца, а летом закрывали окна от солнца газетами.

«Плебеи, холуи», – думал негодующе Николай Иванович каждый раз одно и то же, перебирая все знакомые ему ругательства. Пожаловался однажды Вале, а она ему ответила: мол, тому, кто родился в подвале, всю жизнь потом солнца не хватает. И Николай Иванович больше уж не жаловался ей на нынешних обитателей дома, продолжая жить, как и раньше, со сложным чувством вины и обиды.

Именно Валя намывала-начищала ему это крылечко, которое он обрёл на старости лет. Трудно представить, что желания человека становятся с годами столь скудными. Впрочем, Николай Иванович привык довольствоваться малым, и видел в этом несомненную пользу – так ведь легче выжить в тяжёлые времена, а времена у нас всегда были тяжёлые.

Жена, конечно же, была против того, чтобы менять их квартиру на домик, однако, когда пришлось им расстаться, квартиру поделили. Жене – однокомнатную хрущёвку, Николаю Ивановичу – четвертушку деревянного, довоенной ещё постройки дома с садиком, огороженным, как и виделось во сне, от всего мира, куда теперь он пускал с охотой только Валю. И рад был такому повороту в своей жизни – казалось, судьба всё обставила с заботливостью старорежимной свахи, жаждущей получить свой законный отрез на платье.

По вечерам Николай Иванович садился на крылечко и обозревал своё маленькое царство. Ему казалось, что нет в мире ничего величественнее заходящего солнца, отблески которого ложились на кроны деревьев. И надо было прожить целую жизнь, путаться, лгать, что-то кому-то доказывать (а больше – самому себе), чтобы придти к тому, с чего всё и начиналось.

Самое раннее воспоминание из детства – он заснул днём, а, проснувшись, будто прозрев, разглядел в распахнутом в августовский сад окне, как солнечные пятна подрагивают на широких листьях и стволах яблонь, и впервые почувствовал и восторг, и умиление от дивной этой картины, и такую тоску… И почему это: чем прекраснее мир, тем больше тоскует человек, то ли томясь своим несовершенством, то ли осознавая, что всей красоты мира ему всё равно не постичь?

Николай Иванович то и дело погружался в воспоминания, и выбирался из них, гонимый законами природы, в своё сегодня, обдирая в кровь душу…

 

Валя снисходительно относилась к стариковским чудачествам и потакала им, простая душа. Порожек помыть – пожалуйста. Яблоки собрать в саду – сколько хотите, это за удовольствие. Работа у неё была такая, а работала она в центре социального обслуживания населения. Ухаживала за одинокими стариками, приносила им продукты и лекарства, сдавала в прачечную бельё, убиралась в их квартирах. Терпела их капризы, их запах – затхлый запах в комнатах, которые проветривались с годами всё реже, запах от одежды и тел старых людей, терпела безнадёжность, которую ощущала в их взглядах и движениях. Терпела, хотя и боялась заразиться ею, потому что не было в её жизни никакого противоядия, а молодость стремительно уходила, даже не потрудившись хоть что-нибудь пообещать взамен.

Но Николай Иванович был другим. В нём не было безнадёжности. Валя уже два года опекала Николая Ивановича. А до этого он за Антониной Петровной числился, пока она на пенсию не ушла. Так Антонина Петровна рассказывала, что Николай Иванович до 90 лет занимался на тренажёре, сделанном из велосипеда, какой-то довоенной ещё, наверное, марки. Сейчас Николаю Ивановичу было 94, и уникальный велосипед пылился, как подозревала Валя, в сарайчике. Но, хоть и не было уже тренировок на чудо-велосипеде, всё же Николай Иванович держал форму. По праздникам он доставал из старинного комода рубашку – когда-то она была белой, а теперь приобрела цвет топлёного молока. За месяцы лежания в комоде рубашка получалась плиссированной. Эти неровные складки травмировали Валю, она предлагала и постирать, и погладить, да и не только рубашку – но Николай Иванович не разрешал:

– Не хватало ещё того, чтобы вы, молодая женщина, кальсоны мои стариковские стирали!

– Так я же в прачечную отнесу…

Нет, и всё тут, упирался Николай Иванович.

Иногда к рубашке прилагалась чёрная бархатная бабочка – это по особо торжественным случаям. Когда, например, Николай Иванович отправлялся с Валей на прогулку. Да, Валя иногда предлагала Николаю Ивановичу прогуляться – брала его с собой на стихийный базарчик у автобусной остановки, в борьбе с которым участковые милиционеры потерпели сокрушительное поражение, и Николай Иванович благодарно опирался на её руку своей дрожащей рукой, созерцая стремительно меняющуюся вокруг жизнь.

– А вот дрожжи покупаем, дрожжи на самогон! – голосила на базарчике торговка.

Валя шла на голос, чтобы укоризненно заметить:

– Ну что вы такое кричите, безобразие какое-то! Какой ещё самогон?! Вы дрожжи на маски предлагайте, очень хорошо для лица, или на пироги… А можно на пиццу. Хотите, я вам завтра рецепты принесу? Вы их перепишите, и будете раздавать всем покупателям, в качестве сюрприза.

Бабка немела, но, однако же, кивками выражала и согласие, и готовность к дальнейшему сотрудничеству. А когда немота отходила, начинала выкрикивать новое:

– А вот кому дрожжи – на пироги, на маски! На эту, как её…пиччу!

А Валя делала замечания и знойным кавказским юношам, и петрушечно-укропным бабулькам, стремясь навести порядок в любом пространстве, которое её окружало – по своему разумению. Ей ни к чему было населять его какими-то образами, вполне хватало реального мира.

«Умница, – думал Николай Иванович, – знает, как жить, чтобы было всё ладно и правильно. Жить вот так – делать добро, помогать людям, и не мудрствовать лукаво…»

А Николай Иванович не знал. Он никогда не говорил: «Я уверен». Ему – казалось. И так – всю жизнь. А теперь ему казалось, что он не боится смерти, потому что уже сотни раз переживал свой собственный конец света. Да, Николай Иванович не боялся умереть. Жизнь истончилась до такой степени, будто он давно уже существовал на грани, разделяющей миры видимый и невидимый. Но он боялся, что однажды Валя придёт утром, ведь она чаще других бывает у него, и увидит его – мёртвого…

Он смотрел на Валю с беспокойной нежностью. Нет-нет, чувство это не было сродни мужскому восхищению. «Я уже давно среднего рода», – говорил о себе Николай Иванович. А ещё он говорил, что ему просто интересно наблюдать за перипетиями чужой судьбы. А Валя невольно давала ему такую возможность. И всё же даже самому себе Николай Иванович не признавался в том, как дорога ему Валя.

 

Захаживал к Николаю Ивановичу время от времени приёмный сын бывшей жены Елены Ильиничны – Юрий. Елена вышла во второй раз за вдовца, у которого был сын. Сын этот, теперь уже мужчина под пятьдесят, рассудив, что, чем больше родственников, тем вероятней наследство, проявлял усиленное внимание к Николаю Ивановичу. Собственно, внимание всё заключалось в том, что Юрий навещал Николая Ивановича в день пенсии, треть которой Николай Иванович Юрию и отдавал. А состояния, которое можно было бы завещать в наследство, Николай Иванович, как ему казалось, не нажил. Всё, что было у него – это книги, которые он собирал всю жизнь, и они были для него всей жизнью. Николай Иванович не придавал особого значения тому, что в его библиотеке было немало раритетов. Хотя только за пару изданий, доставшихся ему от отца, и чудом сохранившихся, несмотря на все катаклизмы минувшего века, ещё в шестидесятые ему предлагали столько, что можно было бы безбедно жить всё отпущенное Богом время. Да и нашедшийся томик Жемчужникова с автографом самого автора – они с его батюшкой были знакомы, и даже какими-то дальними родственниками приходились друг другу – имел для Николая Ивановича ценность совсем иную, не материальную…

А вот Юра каким-то звериным чутьем чувствовал, что это – деньги (а, может, когда-то о чём-то Елена по своей наивности проговорилась в новой семье), и каждый раз его взгляд подолгу задерживался на корешках книг, чуть поблёскивающих благородно потёртой позолотой.

Между делом он иногда заигрывал с Валей – она была одинока, и оттого воспринимала его заигрывания всерьёз.

– Чё ты замуж-то не выходишь? – приобняв её, интересовался Юрий.

– Не берут, – она пыталась отвечать ему в тон.

– Ну, так ты, наверное, невеста разборчивая…

Он переходил на шёпот, подмигивания, похохатывания, словом, вёл обычную в таких случаях пошловатую игру, а Валя, казалось Николаю Ивановичу, ждала какого-то развития темы, волновалась. Но Юрий вдруг переводил разговор на другое:

– А мы с женой позавчера холодильник купили. Моя-то рада…

И Николай Иванович чувствовал, как Валя съёживается, и ему было и обидно за неё, и стыдно, и хотелось прикрикнуть: «Да протри же ты глаза, глупая ты баба! Ведь плебей он, тупой и бесчувственный плебей!».

Нет, аристократом сам себя Николай Иванович не считал. Когда пошла мода на дворянство, и к нему стали заглядывать самые разные люди, он всем им терпеливо объяснял: да нет же, никакой он не дворянин, его папа был адвокатом, да, известным адвокатом, но никаких там графов и князей в роду у них не было… И вообще… Все эти графья Сидоркины из местного дворянского собрания просто смешны и жалки… Но о семье Николая Ивановича всё же написали в одном из выпусков альманаха местного дворянства, и он потом ещё некоторое время отбивался от назойливых журналистов, подозревая, – хотя и газет давно не читал, и телевизора у него не было – что напишут они, скорее всего, какую-нибудь гадость.

 

А ведь и сам, выйдя на пенсию, начал было пописывать. Ещё когда жил с женой, набрасывал свои заметки по вечерам на кухне. Было тесно, но он научился превращать тесноту в уют, и ему даже нравилось, что всё рядом: протянул руку – достал чайник с плиты, протянул другую – чашку из буфета. Вот так сиди, да и попивай чаёк, занимайся беллетристикой. Дело это его поначалу очень увлекло, но потом он будто обо что-то споткнулся. Не получалось у него никакой лёгкой беллетристики, оказалось, что каждый раз ему приходилось становиться перед Господом на беседу. До этого-то Николай Иванович и не задумывался – может быть, только в детстве, – а есть ли Бог, и верит ли он в него. А когда он стал взрослым, все вокруг говорили о «мировом разуме», «инопланетянах», о том, что наука должна открыть что-то такое, что ответило бы разом на все вопросы. А Бога как бы и не было. Николай Иванович, как и многие его современники, долго принимал неверие за свободу, ещё не зная, что только вера и дает её.

Несколько раз случалось – он начинал внутренний диалог с собой (или всё-таки с Богом?), пытаясь найти ту правду, на поиски которой ему была подарена эта долгая жизнь – подарена, потому что были тюрьма, война, гибель близких… Они ушли, а он остался. И – Бог? – отвечал ему, согревал его, поддерживал. А однажды, во время такого вот диалога, Николай Иванович ощутил: с небес идёт на него такая мощь, такая сила, что он уже не чувствует своей телесной оболочки. С той поры он завидовал монахам и святым, потому что сам пережил эти мгновения восторга, о которых непосвящённым не расскажешь. Так вот, вроде бы – само собой получилось, начал Николай Иванович на этих листочках писать исповедь.

Перебирая свои грехи, коих накоплено было за долгую жизнь множество, Николай Иванович не сразу вычленил самый большой грех. А заключался он в том, что Николай Иванович убегал от жизни, не чувствуя в себе сил повернуться к ней лицом и, может быть, восстать против неё. Он забивался в свою норку, укрывался пледом, читал книжки – и никого не хотел пускать в свой рай. Вот и получалось, что во всей мерзости, творящейся вокруг, был виноват и он сам.

Иногда Николай Иванович начинал слабо оправдывался: он старался жить честно. Никого не предавал, не брал чужого, не желал никому зла… А если в чем-то и кривил душой, так потому что обычный человек. Жил ради своей семьи. Ради жены и ребёнка. Возлагал на сына такие надежды…

Теперь Николай Иванович уже знал, что нельзя возлагать на детей слишком большие надежды. Это эгоистично. Почему они должны добиваться того, чего не добился ты? Их жизнь – это их жизнь, а у тебя есть своя, и ты должен сделать всё, что предначертано тебе, не перекладывая это на плечи детей, и не ища себе оправданий, что ты всё отдал им, что жил для них.

Мальчик погиб, он утонул, купаясь в реке. Он мог бы стать талантливым пианистом, он учился, старался, подавал эти самые возложенные на него надежды. А Николай Иванович никем не стал. У него была самая обычная служба, он, репрессированный, из неблагонадежных, мог устроиться лишь туда, где рисковали его брать. Когда сына не стало, жена от него ушла. Николай Иванович с горечью думал: их умный, тонкий мальчик погиб, а она заботится об этом Юрии, мужлане с грубой душой – так, будто не видит разницы между ними. Но время научило быть снисходительным, теперь он понимал, что ей просто необходимо было заботиться о ком-то, а сам он в её заботе не нуждался.

Человек может долго поддерживать в себе чувство любви к другому человеку. Даже когда становится ясно, что этого чувства осталось чуть-чуть. Это – как беречь огонь, не давая ему погаснуть. Но любовь греет не всегда. И ты порой не видишь больше смысла стараться… Вот и ушла Елена. Царствие ей небесное…

 

Для счастья – теперь Николай Иванович это знал точно – нужна любовь. Хотя бы совсем немного любви. Много, может, и не нужно – не каждому под силу вынести этот груз, потому что любовь это ещё и мука, и наказание, и испытание. Но жить, чувствовать, страдать, надеяться – что может быть прекраснее! Как жаль, что поздно понимаешь это, и уже нет времени ничего исправить…

Валя – последний лучик света в его жизни. Хоть и внушал себе: чеховское ружье не на стене висит, оно в руках каждого человека, и этот каждый, разыгрывая с тобой маленькую пьесу, вольно или невольно может выстрелить тебе прямо в сердце. Но всё-таки искушение было велико. Валя приблизилась к нему так, как Николай Иванович давно уже никого не подпускал, наслаждаясь своим вольным одиночеством и тяготясь людьми. Но он тосковал по родной душе, по душе, настроенной с ним на одну волну. И он прочёл Вале стихотворение:

Плоти не чувствую прежней обузы;

Жду перехода в обитель теней;

С милой землёй расторгаются узы,

Дух возлетает всё выше над ней.

 

Подумать только – Жемчужников написал это стихотворение, когда ему было 77, и прожил потом ещё десять лет. А он, Николай Иванович, пережил и его, и батюшку… А чего ради? Оставить бы после себя такие вот строчки…

– Замечательное стихотворение, – прервала его мысли Валя. – Очень хорошее стихотворение, – горячо сказала она. – Я вас понимаю, понимаю, почему оно вам так нравится.

Николаю Ивановичу показалось, будто что-то изменилось в её лице – сначала тень печали пробежала по нему, потом оно вздрогнуло, осветилось… И он долго потом лелеял это новое, сладкое ощущение соприкосновения душ. Ему казалось…

И когда Валя ушла в поликлинику за какой-то очередной справкой, нужной Николаю Ивановичу для получения лекарств, он, хоть и с трудом, но принял решение – подарить ей и Жемчужникова, и свои самые ценные книги, которые и составляли главную гордость его библиотеки, а уж остальное … остальное пусть отойдёт Юрию. И листочки свои, на которых исповедался, вложил в один из томиков. Она поймёт, поймёт…

 

– Вот, Валечка, это… Это вам на память.

Он протянул ей книжки, одна из которых заинтересовала Валю тем, что была в кожаном переплёте, закрывающемся на замочек, и Валя с ребяческим восхищением принялась его открывать-закрывать, и Николай Иванович умилился ещё раз.

А вот вечер у Николая Ивановича был испорчен: он с досадой увидел, как на крылечко поднимается – теперь натопчет! – Юрий, каждый визит которого носил обычно сугубо практический характер. И спрятаться-то, укрыться-то от него было некуда… Начнутся сейчас его натужные похохатывания, заходы-подходы насчет библиотеки. Николай Иванович не ошибся, Юрий с места в карьер затянул:

– Дед, ну зачем тебе такая библиотека, а? Подарил бы ты её мне, а? У меня пацаны растут. А мы б тебе – мешок картошки, а?

– Я эту библиотеку всю жизнь собирал, порой в куске хлеба себе отказывал. Что ж, я её теперь на картошку буду менять? Да и зачем вам книги? У вас же теперь эти… компьютеры… Вот умру когда… Теперь уж недолго ждать… Всё ваше будет…

– А ты, дед, может, этой кобылке решил всё оставить? – осенила Юрия внезапная мысль. – Седина в бороду, а? Она бабёшка-то ничего… Завидую, завидую!

И, заметив, как изменился в лице Николай Иванович, ухмыльнулся:

– Да чё ты, дед… Ревнуешь её ко мне, что ли? Да не нужна она мне – трахайся ты с ней, сколько пожелаешь… «Виагру», поди, пьёшь, а, дед? Ох, дед, ты смотри, не помри на ней! – и издевательски подмигнул Николаю Ивановичу.

А Николай Иванович почувствовал какую-то тянущую пустоту внутри, будто этим подмигиванием окончательно был уничтожен хрупкий мир, который он старательно взлелеивал в своей душе много лет…

Бить друг друга по лицу давно стало привычным делом. Однако Николай Иванович не мог ударить человека, и дело было не в его смирении перед злом. Он прочитал однажды: каждый человек по образу и подобию Божиему сотворён, и, значит, ударив человека, ты ударишь Бога. И, не размышляя над тем, а так ли это, а правильно ли это – принял безоговорочно, всем сердцем. Он замахнулся, но и только, замахнулся не для удара, а чтобы отогнать Юрино без-образие.

– Отогнать, отогнать… – прошептал он.

Рука его скользнула вниз и, задержавшись на мгновение у трепещущего сердца, бессильно повисла. А вот Юрий его ударил. Николай Иванович упал и расшиб голову об угол книжного шкафа…

 

Валя пришла в тот день чуть позже – надо было ещё к одной старушке забежать. Нервы у неё были крепкие, поэтому кричать и звать на помощь она не стала. Да и не новое это было для неё дело – не однажды, приходя по утрам к своим подопечным, она заставала их уснувшими навсегда, перешедшими в иной мир с надеждой или отчаяньем. Лицо у Николая Ивановича было… светлое какое-то очень лицо, вот как подумала Валя, и строгое. Николай Иванович, должно быть, споткнулся, что неудивительно в его возрасте и с какой-то странной в последнее время рассеянностью… Николая Ивановича было очень жалко, чудил дед на старости лет. Стихи читал, книжки вот подарил ей – какие-то жалкие обтрёпанные томики. Валя поставила их на книжную полку во второй ряд, прикрыв нарядными любовными романами…

Подумала: «Юре, наверное, надо позвонить, всё-таки он ему самый близкий. А то что же получается – умер человек, и чужая ему глаза закрывает…»

И она вздохнула, принимаясь за хлопоты со всем рвением прилежной ученицы, которая привыкла располагать к себе учителей не только внимательным взглядом, но даже мимикой напряжённо-сопереживающего лица – до морщинки на переносице. Вот и сейчас у неё было такое лицо…

Чужд неспокойному страсти недугу,

Ведая тихую радость одну, –

Словно хожу по цветистому лугу,

Но ни цветов, ни травы уж не мну!..

 

 

ВВЕРХ

 

 

Hosted by uCoz