Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 10 (ноябрь 2010)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Проза

 

Александр СТРЫГИН

 

 

РАССКАЗЫ

 

 

В лесу

 

1

 

За окнами – куда ни глянь – сосны и снег, снег и сосны.

Только широкая дорога, заманчиво убегающая в сторону города, оживляет зимний пейзаж леса: по ней без конца движутся машины, сани, люди.

Каждый раз при взгляде на эту дорогу Милин взволнованно и долго ходит по кабинету мелкими нервными шажками.

Кончается второй год вынужденного сидения в кресле директора лесхоза, а начальство ещё ни одним словом не обмолвилось о возможности возвращения на прежнюю работу, в город. Константин Милин чувствует в себе силы для больших дел, но люди не понимают этого. Даже теперь, когда он в течение двух лет несёт службу в этой лесной глуши, даже теперь никто не замечает и не ценит его честности, его терпения.

Жена до сих пор молча ждала, а теперь стала изводить многозначительными вздохами. Чтобы меньше видеться с женой, Милин всё чаще и чаще уходит на охоту.

Вот теперь подходит праздник. Сослуживцы готовятся к встрече Нового года, а Милин сторонится их веселья – он чувствует себя обиженным, одиноким. «Как та ёлка», – грустно прошептал он, вспомнив случайно выросшую в сосновом лесу ель, которую увидел во время охоты в 215-м квартале.

«Чей это обход? – Милин старался проверить свою память. – Ах, да! Медведева Ивана Петровича, добродушного многосемейного толстяка…»

Представив себе умное, спокойное, улыбающееся лицо Медведева, он вдруг остановился у окна от неожиданного вопроса: какими интересами жил и живёт Медведев, проработавший лесником тридцать лет?

Скользнув взглядом по укатанной снежной дороге, он глубоко вздохнул и вернулся к столу.

 

2

 

Телефонный звонок заставил Милина оторваться от бумаг. Он медленно и нехотя снял трубку:

– Директор лесхоза.

– Товарищ директор! – заговорил в трубке женский голос. – Скажите, пожалуйста, нельзя ли у вас приобрести ёлку? С вами говорит руководитель городского Дворца пионеров.

– Можно, но разве в городе не продают ёлок?

– Я говорю о настоящей, а сосновую везде можно найти.

– Ах, вон вы какую захотели! – насмешливо ответил Милин. – У нас только сосны.

– Так ни одной и нет? – настойчиво просил голос в трубке.

– Если и есть где-нибудь случайная… так что же? – Тут он замялся и сердито кашлянул. – Может, прикажете весь лес обыскать ради неё? У нас людей не хватит, чтоб это сделать! – И повесил трубку.

Склонившись над столом, он опять принялся за бумаги, но вдруг быстро поднял голову, улыбнулся: «А что если ту ёлочку… отвезти начальнику? У него двое ребят… Во всем городе нет настоящей ёлки, а у них будет! Кто знает, может, этой ёлочке суждено растопить его равнодушие ко мне!»

Он вскочил с кресла и бросился к карте леса. Отыскав 215-й квартал, стал припоминать рельеф той местности, где увидел молодую ель, потом подошёл к телефону и вызвал Медведева.

– Это кто? Иван Петрович? Здравствуй! У тебя в двести пятнадцатом квартале, в осиновой лощине, ёлочка молодая растёт. Знаешь о ней?

– Кому уж и знать, как не мне, чай, сам… – зазвучал в трубке спокойный бас Медведева, но Милин перебил его.

– Так вот, я тебя прошу: сруби её и привези завтра сюда, в лесхоз. Хочу начальству новогодний подарок сделать. От всего коллектива!

– Что? Срубить?! – удивлённо крикнул голос в трубке. – Нет, этого я не сделаю, Константин Михайлович! Не для того я её берёг, чтоб в безделушку превратить на один вечер.

– Брось, Иван Петрович, шутить! Небось своим галчатам приглядел? Но ты пойми, что тут дело общественное: подарок от коллектива!

– Я-то вас понимаю, Константин Михайлович, только вот вы нас плохо понимаете… – со спокойной укоризной ответил Медведев.

– Этого ещё не хватало! – рассердился Милин. – Вы, кажется, собираетесь меня учить? Я знаю, что делаю. Пока мне доверено руководство – учить буду я! И обойдусь без вас!

Бросив трубку на рычаг аппарата, Милин вышел из кабинета, чтобы послать за ёлкой кого-либо из работников лесхоза.

 

3

 

Иван Петрович Медведев возвращался с обхода узкой просекой, в конце которой стоял его кордон.

Впереди лесника бежала большая гончая собака Трубач. Она то и дело останавливалась, поджидая хозяина, а потом снова бежала, обнюхивала снег, готовая каждую минуту предупредить хозяина об опасности громким, отрывистым лаем.

Иван Петрович шёл медленным, ровным шагом, изредка поглядывая на стволы сосен, к некоторым подходил, тщательно осматривал места ранений для стока смолы, что-то бормоча в густые заиндевелые усы. Собака тоже подходила к соснам, садилась на снег и терпеливо ждала хозяина.

У самого кордона Трубач вдруг с громким лаем бросился в сторону от просеки и побежал по следам. По зову лесника Трубач вернулся назад, но продолжал ожесточённо лаять.

Из кордона торопливо вышла жена Медведева.

– Ваня! Яшка с Фёдором пошли ёлку рубить, – встревожено сообщила она. – Директор, говорят, приказал. Заходили, чтоб в известность поставить.

– Давно ушли? – спросил Иван Петрович, нетерпеливо переступив с ноги на ногу.

– Нет, не очень… минут пятнадцать.

Иван Петрович сорвался с места и побежал в сторону осиновой лощины. Трубач в несколько прыжков опередил лесника.

Чтобы сократить путь, Медведев побежал напрямик, по болотам и кустарникам, увязая по колено в снегу…

Тяжело дыша, выбежал на бугор, с которого стала видна лощина, усеянная мелким, чахлым осинником, и сразу увидел двух человек около ели. Один из них уже вынул из-за пояса топор.

Медведев сбросил с плеча ружьё, выстрелил в воздух.

– Эй, вы! Стойте-е-е! – закричал он что есть мочи.

– Стойте, стойте, говорю! – сбегая вниз вслед за Трубачом, продолжал кричать Медведев, хотя уже видел, что люди около ели замерли в ожидании.

– Как же это вы, ребята? – переводя дыхание, заговорил Медведев, когда поравнялся с Яковом и Фёдором. – Ну, Яшка-то ещё молодой, а тебе, Фёдор, пора бы уж лесные законы знать. Как же можно без лесника в квартал заходить с топором?!

– Да ведь нам директор приказал, дядько Иван, – ответил Яков. – Идите, говорит, прямо в лощину и рубите. А мы всё же к тебе зашли предупредить.

– А что же не дождались? Какой толк от вашего предупреждения!

– Ну, а ты, Иван, тоже… того… загнул малость, – глухо заговорил Фёдор. – Что она у тебя золотая, что ли, ёлка-то? Как ни говори, а ведь большому начальству подарок от нас был бы.

– А я вот сейчас и расскажу, какая она золотая. Милин не хотел меня выслушать по телефону, трубку бросил. Может, вы поймёте меня скорее, чем директор. Гляньте в лощину. Что в ней растёт? Один осинник чахлый. А почему чахлый? Света здесь мало, сосны загораживают солнце и сами не растут в тени. А елям света много не надо, ель только суши да песка боится. Глина и сырость в лощинах есть – ей того и надо. Лет десять назад посадил я тут ёлок тридцать, да, как на грех, заболел. Без ухода они погибли, а вот одна эта выжила, все трудности одолела. От неё и семена будут стойкие, крепкие. Теперь только разводи, не ленись! Все овраги и лощины можно усадить постепенно её семенами! Я уж подготовил проект по этому делу, хотел к новому году директору передать.

Яков и Фёдор молча переглянулись и стали озираться кругом, словно ища подтверждения словам лесника. Трубач сидел на снегу, настороженно следя за жестами хозяина.

– Ну, а теперь, если вы меня не поняли или вам кажется, что я неправ, – рубите!

– Да ты подожди, не горячись, – сказал Фёдор и заткнул топор за пояс. – Семенное дерево, конечно, рубить ради забавы нельзя. Но что ему-то скажем? А?

– А так и скажите: мол, Константин Михайлович, вы человек нами уважаемый, только семенное дерево рубить нельзя.

Фёдор вдруг улыбнулся такому ловкому ответу и дружески стукнул лесника по плечу.

– Молодец, Иван! В верное дело и вера должна быть крепкая. Давайте закурим за здоровье этой ёлочки. И по домам разойдёмся!

…Пока рабочие лесхоза не скрылись из виду, Медведев всё ещё стоял и курил возле ели, словно боясь, что они могут вернуться…

 

4

 

Фёдор и Яков вошли в кабинет директора прямо с дороги, ещё не смахнув как следует снег с одежды.

– Где вы оставили ёлку? – вставая из-за стола, спросил Милин. – Что молчите?

– Там осталась, – глухо ответил Фёдор.

– Где там? На улице?

– В лесу, – ответил Яков.

– Почему? – повысил голос директор.

– Вы, Константин Михайлович, человек нами уважаемый, но… семенное дерево рубить нельзя! Одним словом, рука не подымается. Медведев хочет все овраги ёлками усадить! У него проект… – Фёдор смело посмотрел директору в глаза.

– Семенное, говоришь? – вдруг как-то вкрадчиво спросил Милин, пряча глаза от взгляда Фёдора. – Как же это он мне не сказал об этом?

– А он говорит, что хотел вам по телефону объяснить про свой проект, да вы трубку бросили, – добросовестно повторил слова лесника Яков и, вдруг поняв, что перехватил, густо покраснел.

– Ну, ладно, спасибо вам… отдыхайте! – сказал Милин и склонился над столом, делая вид, что ищет нужную бумагу.

Он нервно передёрнул плечами, вспомнив своё недавнее желание растопить равнодушие начальника подарком. Его взгляд на мгновение скользнул по дороге, заманчиво убегающей в сторону города, но, наткнувшись на высокую стену сосен, торопливо переметнулся к столу с бумагами.

За окнами – куда ни глянь – сосны и снег. А где-то между сосен по глубокому снегу идёт, тяжело дыша, лесник Медведев…

 

 

 

За дальними просеками

 

1

Бабка Фрося прожила в Лесной Туляне безвыездно восемьдесят лет. Ни разу не побывала даже в райцентре! Восемьдесят лет дышит лесным воздухом и никуда не торопится, никуда не стремится. Её мир ограничен дальними просеками, до которых она всё ещё добирается в поисках белых грибов, и серебристой лентой реки за лугом, той самой реки, из которой частенько пивала когда-то в жаркую пору сенокоса, жадно ловя бездонную прохладу исколотыми сухой травой руками.

Она знала, что за этими дальними просеками и за рекой где-то есть большие города, гигантские заводы, она даже с радостью проводила в эти города многих своих внучат, но слушать не хотела, когда приглашали её в город погостить.

– Нет, соколики, в молодости не соблазнилась, а теперь уж ни к чему. В подземный город готовлюсь, там населения-то ещё побольше. Старик два раза уж являлся, к себе зовёт. Замешкалась, говорит, старая, пора и честь знать.

– Да мы тебя к профессору сводим, ещё лет двадцать проживёшь, – убеждали внучата.

– Э-э, ну вас с вашими прохвесторами. Моей фамилии ни в одной больнице нет. Коль суждено пожить ещё – без дохторов проживу. Майские ландыши пока пользуют, а голова заболит, полотенцем скручу – отпустит.

Внучата обижались на её закостенелое упрямство, доказывали, горячились, называли отсталой, потом махали рукой и отступались.

Так и не побывала бы старушка в городе, если бы не случилось несчастья с любимой внучкой. Приехал из Тамбова внучкин муж Алексей и рассказал о болезни Таечки. Надо в Москву везти на операцию, а детей не с кем оставить.

Бабка Фрося молча выслушала Алексея. Шумно втянув носом добрую щепоть табаку, встала и грозно спросила:

– А подводу найдёшь? Пешком-то, чай, не доползу до твоего Тамбова.

– Да зачем же подводу? Я на такси за вами приехал. Мигом в городе будем.

– Вот то-то и оно, что мигом. Не хочу насильную смерть принимать, своей помереть охота. Слыхала, как на этих ваших «мигах» расшибаются – не над кем и молитвы читать будет.

Как ни уламывал, как ни умолял – пришлось подводу искать. Лесник, не раз встречавший бабку Фросю в лесу и знавший её фанатичное упрямство, подъехал на своём ломовике с бесовской улыбкой:

– Никак в город, Ефросинья Ивановна? Вот чудес-то насмотритесь!

– Не в город, а к внучке, – сердито буркнула старуха.

– Так ведь внучка-то в городе.

– А я на город и смотреть не буду, провалился бы он пропадом! Таечку в болезнь ввёл. Ведь как ей советовала: поговей, ландышков попей, а они всё консервами своими да жирами животы пичкают. Вот и болезнь приключилась от невоздержанности, от излишества. Соблазны одни в вашем городе.

Всю дорогу бабка Фрося молчала, изредка крестясь и вздыхая.

Лесник, погоняя лошадей, то и дело заговаривал с Алексеем, касаясь главным образом международных проблем. Этим он хотел доказать горожанину Алексею, что и лесник, живущий в глуши, знает не меньше городских.

– Теперь, гляди, к Новому году и на Луну слетают, а?

– Вполне вероятно, – нехотя отвечал Алексей, занятый своими нелёгкими думами.

– Так вас и допустил Господь до Луны, – вмешалась бабка Фрося. – Врут вам, дуракам, а вы и уши развесили.

– Мы с вами, Ефросинья Ивановна, ещё грибков на Луне пособираем…

– Типун тебе на язык! – глухо отозвалась старуха и повернулась спиной к показывавшемуся на пригорке городу.

Ломовик тащил повозку едва-едва. Лесник тщетно хлестал его хворостиной – скорости не прибавлялось.

– А Ефросинья Ивановна правильно схитрила, – не унимался возница, – правильно сделала, что коняку наняла… На машине-то и разглядеть не успеешь, а тут – рассматривай, пожалуйста, каждый дом, каждую витрину, – и косил на старуху чёрный глаз.

Бабка Фрося сплюнула, осердясь на болтливого лесника.

Прятала глаза, гнула голову, отворачивалась – ничего не помогало. Новые, непривычные звуки возбуждали интерес: голова сама поднималась, глаза, хоть и из-под насупленных бровей, но внимательно следили за всем, что происходит вокруг.

Поток легковых и грузовых машин надолго задержал подводу у перекрёстка. Лесник не замедлил воспользоваться случаем, чтобы ещё раз почесать язык.

– И Тамбов, Ефросинья Ивановна, стал не тот – асфальту сколько настелили! Троллейбусы пошли! А в Северном районе новый город растёт. Жилмассив называется. К концу семилетки больше ста домов четырёхэтажных будет построено. Новый Тамбов! Туда мы сейчас и поедем – там ваша внучка живёт.

Бабка Фрося с удивлением смотрела на незнакомую городскую улицу…

 

2

 

Квартира внучки оказалась на третьем этаже. Бабка Фрося, прежде чем наступить на первую ступеньку лестницы, перекрестилась, пощупала за пазухой – целы ли пузырьки со святой водой и с ландышевым настоем, потом гордо подняла голову и стала медленно подниматься, держась за перила.

Тая сидела на балконе в кресле. Возле нее хлопотала десятилетняя Надюшка. Бабка Фрося смело прошла на балкон, расцеловала внучку и правнучку. Когда огляделась – так и ахнула:

– Батюшки-матушки, аж голова кружится… Куда ж вас чемерь занёс… скворечники понастроили на свою голову. Земля человеку здоровье даёт, а вы в верхотуру лезете, птичьим воздухом дышите… Эх, горемыки! Пойдёмте в избу, не могу тут… – и шагнула к двери.

– И совсем не горемыки, – весело сказала Надюшка прабабушке, провожая её в зал. – Нам тут очень хорошо!

– Эх-ха… – только и смогла выдавить в ответ бабка Фрося, торопливо бросив крест на правнучку и на себя.

Алексей и Таечка засуетились, собирая вещи к вечернему поезду, а Надюшка без конца тараторила возле бабки Фроси, объясняя, где и что у них есть. Особое удовольствие девочке доставляло поучать бабушку, как надо открывать краны в ванной комнате, как пользоваться туалетом. Старая только вздыхала и крестилась, словно её вели по страшным лабиринтам.

– Правда ведь, бабушка, у нас хорошо?

Бабка Фрося снова вздохнула и снова перекрестилась. Она видела, конечно, что всё здесь хорошо и удобно для жилья, но…

– Ты ещё, деточка, хорошего-то не видела.

– А вы видели, бабушка?

– Что с тобой говорить! Грех один. Глупенькая ты ещё, ничего не понимаешь! – говорила так, а сама видела, что правнучка слишком умна, что детство её куда более счастливое, чем детство Фроськи Угловой, по прозвищу Кособрюховой. Всё старая понимала, но признаться не могла. Какая-то зависть к новой жизни, в которой она уже не в силах принять участие, заставляла бабку Фросю упрямо хвалить ту, прошедшую жизнь, в которой почти ничего не было, кроме её собственных фантазий о желаемом житье-бытье.

 

3

 

Всю ночь бабка Фрося не спала. То мешали мысли о Таечке, уехавшей с мужем в Москву лечиться, то будил рёв машин, подвозивших к стройке кирпич.

– И ночью-то им, идолам, не спится, – ворчала сама с собой, боязливо поглядывая на окна, за которыми белели коробки строящихся домов.

Она вставала, ходила от постели к постели, поправляя простыни на спящих детях.

Только перед утром на стройке всё стихло, и бабка Фрося прикорнула на диване.

Разбудила её Надюшка:

– Бабушка, я ухожу в школу… Кофе уже разогрела.

– О, Господи, грех-то какой! Заснула, старая беда, как убитая, на рассвете. Иду, иду, разумница.

Проводив ребят в школу, бабка Фрося села к окну и вынула свою табакерку.

Стук, треск, рёв, скрежет, доносившиеся со стройки, властно притягивали к себе её внимание, будоражили её любопытство. Она стала рассматривать всё по порядку…

Вокруг дома, строящегося прямо перед окном, – огромные кучи земли, глубокие канавы.

– Эка, взрыли, – вслух говорит бабка Фрося и качает головой. – Ловкачи, – оценивает работу каменщиков, быстро укладывающих кирпичи.

Яркая вспышка, похожая на молнию, ослепила и испугала её.

– О, Господи, что там такое? Никак, и человек там копошится? Сгорит бедняга, ей-Богу, сгорит!

Но человек пускал молнии без боязни, прикрывая лицо какой-то маской. Бабка Фрося удивлённо качала головой. Так и захватили её ребята у окна.

– Что, интересно? – с улыбкой спросил Юрка. – Это ещё что! Вот приедет экскаватор – как начнёт землю копать!

– Садись за стол да ложкой получше копай, – буркнула бабка Фрося, недовольная тем, что её захватили у окна.

Через несколько дней бабка Фрося овладела всеми краниками и даже поругивала Юрку: свет и воду экономить надо!

А однажды в солнечный день, возвращаясь из школы, Юрка увидел бабушку на балконе.

– Гляди, Надя, наша бабушка на балкон вышла! Ура!

– Не кричи, дурачок, испугаешь – она больше никогда не выйдет, ведь ей тоже хочется воздухом подышать!

А бабке Фросе просто стало тоскливо сидеть одной. «Не так уж и высоко», – подумала она и осторожно открыла дверь на балкон. В лицо пахнуло прохладным сентябрьским воздухом, и в уши ворвались громкие бодрящие звуки стройки. Первый раз просто постояла и вернулась в комнату, а потом осмелела – стала сидеть в кресле и даже спрашивать проходивших мимо женщин о том, что привезли в овощной магазин. Старушки признали её, останавливались поболтать о житье-бытье, расспрашивали, как там в селе, что пишет из Москвы дочка? Иная торопливая мать, разыскивая сынишку, спросит:

– Бабушка, не видели вы тут моего Вовку?

А однажды начальник какой-то:

– Вы, бабушка, не заметили, случайно, куда поехала машина с лесом? Тут она стояла недавно.

– Что ты за начальник, коль не знаешь, куда машину послал? Вон за энтот дом заехала. С полчасика тому будет.

– Спасибо, бабушка, а ругать, конечно, нас есть ещё за что. Ругайте, не стесняйтесь, этим вы нам поможете!

И однажды бабка Фрося действительно не выдержала – отругала одного рабочего:

– Эй ты, паря! Што же ты в грязь бревно сунул? Ай чистого места нет? Себе облегчение делаешь?

– А твоё какое дело? – огрызнулся тот. – Сидишь, старая, и сиди!

– Как так «какое»?! Это вы, городские, друг другу сказать боитесь, а у нас в селе на одном конце чихнёшь – на другом «будь здоров» скажут.

– Ну и чихайте себе на здоровье, – со злостью ответил парень, а всё же постыдился оставить бревно в грязи, выкатил и, чертыхаясь, ушёл за угол, подальше от старухиных глаз.

Правнук Юрка раньше всех заметил перемену в бабушке и не замедлил высказать это вслух за обедом:

– Нашу бабушку все теперь на стройке знают. Сердитая, говорят.

– Пусть говорят, а ты не слухай…

К возвращению Таечки из Москвы настолько освоилась с городской обстановкой, что пешком ходила к центру города. Удивлялась, что так быстро привыкла. Но раньше ей казалось, что в городе только ходят по магазинам да спят, а теперь убедилась, что и здесь люди много трудятся.

Таечка – похудевшая, но радостная – не знала, как благодарить бабушку за то, что она «мучилась тут с детишками».

– Благодарностями на том свете сочтёмся, – ответила бабка Фрося. – Как могла, так и берегла… А теперь, касатики, отпускайте душу на покаяние. Пусть Алексей лошадку готовит. Ещё грибков захвачу небось. Дни тёплые стоят. А у меня свои грибные огороды в лесу…

– Из города, мамаша, лошадку нанять невозможно, – Алексей развёл руками. – Тут только машины.

– Ну, пёс с тобой, наймай машину, да только такую, чтобы в ней народу побольше. На миру-то и смерть красна!

– Ей, папа, и уезжать-то небось неохота, – задорно крикнул Юрка с балкона. – У неё тут на стройке знакомых развелось! Даже начальники её знают!

Бабка Фрося покосилась на окно, за которым виднелись перила балкона, а дальше – панорама стройки, и вдруг действительно почувствовала, что уезжать отсюда не хочется…

 

ВВЕРХ

 

 

Hosted by uCoz