Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 10 (ноябрь 2010)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

 

Иван КУЧИН

 

 

ЧТО Я ВИДЕЛ, О ТОМ

 

 

* * *

Что я видел, о том и пою...

Пред страною держали экзамен

мои нервы в жестоком бою,

много раз смерть смотрела в глаза мне.

Рифмы мне подсказала шрапнель,

а мотив наиграла «Катюша».

Как блокнот, исписали шинель

пули – кровью ярчайшею тушью.

Каждый в битве проведенный час

в память лёг знаменательной датой.

От тяжёлых увечий лечась,

я ещё остаюся солдатом...

Что я видел, о том и пою,

хоть не песенный путь мною пройден.

Всё, что мог, я тебе отдаю,

о, прекраснейшая из родин!

 

                                                 1944 г.

 

 

 

МЕДИЦИНСКИЕ СЕСТРЫ

 

Медицинские сёстры,

милосердные сёстры!

Как вы памятны мне

В дни былой непогоды!

Перед вашим геройством

красивого роста –

на коленях стоят

мои юные годы.

По снегам, по грязи,

в гиблой буре свинца,

в чёрном горе грозы

и в метели косые –

как могли ваши хрупкие

вынесть сердца

боль огромной,

несломленной,

гордой России?

Мы молили

иссохшими ртами:

– Брось!

Помоги вон тому,

кто исхлестан полегче...

А сестра –

и откуда упорство бралось? –

подставляла упрямые

тонкие плечи.

И в горячем бреду

бесконечных ночей,

и у жестких столов

непреклонных хирургов –

самой преданной дружбы

сильней,

горячей

караулила жизнь нашу

в белом фигурка...

Мы на этих усталых,

бессонных руках

поднимались и крепли.

И – молодо-зелено –

начинали поглядывать,

да ещё как,

в ваши очи горячие,

Люба Козелина.

Ваших гордых бровей

непокорный разлёт,

и улыбка, и ласки –

не нам они были,

кто-то ждал их другой...

Но кто упрекнёт,

что вот так,

всей палатой,

вас полюбили?

Так, как любят сестру,

как мать берегут,

как лелеют невесту –

сердечно и просто...

Я пред вами навек

в неоплатном долгу,

медицинские сёстры,

милосердные сёстры!

 

 

 

ШИНЕЛЬ

 

Мы – курсанты.

И всё в порядке:

гимнастёрки, пилотки, ремни.

И шинелей тугие скатки –

давят тонкие плечи они.

Эти скатки! В жару и в ливень,

в долгих маршах ночной маеты

нас, ещё пацанов, окрутили,

как тяжёлые хомуты.

Но когда дожди отшумели

и накрыли землю снега,

как тогда был я рад шинели,

как была она мне дорога!

И постелешь её, и накроешься,

одеяло, матрас – всё она.

Грубой шерстью её не наколешься,

в ней и непогодь не страшна.

Помню: вьюга свинца проливная.

Но вперёд звал солдатский путь.

И хлестнула меня разрывная

возле сердца, навылет, в грудь.

Но спасли. И со мной по свету

и в мороз, и в раскисший апрель

путешествовала по лазаретам

моя раненая шинель.

С ней «по чистой» домой дотопали.

С ней опять не расстаться мне:

в той шинели мама заштопала

рану рваную на спине.

А потом аж четыре года

в институте была со мной.

Нет, совсем никакая не «мода»,

просто нету одёжки иной.

Да в другой я себя и не мыслил.

Это скажут без лишних слов

однокашник Борис Черемисин,

однокурсник Борис Шепелёв...

И прощался когда с общежиткой

(мне диплом в красной корочке дан),

небогатые сгрёб пожитки

я в фанерный свой чемодан.

А шинель – не подбитая ватой,

что со мною всегда и везде,

где она? Позабыл на кровати

иль оставил висеть на гвозде?

Столько лет пролетело... Но

хоть сносил не одно пальто,

мне шинель фронтовая дороже,

не забуду её ни за что.

Не забыть мою бедную юность,

что вела далеко-далеко.

Этой памяти повинуюсь,

и на сердце моём легко.

 

 

 

НЕЗАБЫВАЕМОЕ

 

Меня везли с передовой в санях,

запряженных ленивыми волами,

и девушка,

                        совсем ещё девчонка,

махала палкой:

                        – Цо-об! Цобе! Цобе-е!

Быки, скользя, переставляли ноги,

на мёрзлой колее

                              вчерашний снег

разматывался длинными бинтами...

От станции Чертково, где меня

пронзила разрывная –

                                    в грудь навылет,

до госпиталя в хуторе Кутейников, –

каких-нибудь пятнадцать километров, –

тащились мы до вечера,

                                                весь день.

Как холодно под толстою дерюгой,

которою тогда меня укрыли

казачки сердобольные в станице!

Как мало оставалось мне тепла!

И только кровь,

                        стекая меж лопаток,

мне грела спину,

                            сердце леденя...

Ухабы выворачивали душу,

и на каком-то диком повороте

тряхнуло так,

                        что почернело небо

и показалось:

                        все плывёт куда-то...

Наверно, я безумно закричал!

И девушка

              волов остановила

и наклонилась надо мною низко,

смешная,

            маленькая,

                        в шубе не по росту,

в каком-то вытертом,

                                    нелепом малахае.

Она меня

                        своим дыханьем грела,

мне варежками руки растирала.

– Ну, дядько... миленький ... Не умирай!..

Не умирай... Не надо! Дядько, милый!.. –

И на лицо мне

                        из огромных глаз

горячие срывались капли...

Не помню,

                        сколько раз она меня

отогревала.

                        И откуда сила

во мне взялась,

                        чтоб выполнить её

наивную,

               упрямую,

                                    святую

и горькую мольбу –

                                    не умирать.

Она меня

                с рук на руки сдала

врачам,

            чтоб целый год за жизнь мою

по лазаретам шёл упорный бой.

И долго мне мерещился

                                                её –

в степи израненной –

                                       молящий голос:

– Ну, дядько... миленький... Не умирай!..

А я тогда

                        не мог себя увидеть,

не понимал, что за одно мгновенье

седеют люди,

                        что страданья – старят.

И трепетало сердце:

                                    милый... милый...

Но почему же – дядька? Почему?

Меня такое званье обижало...

Тогда мне было

                             восемнадцать лет.

65-летие Великой Победы

 

 

 

 

И   ПОЮ…

 

 

НАША ЗОЯ

 

Восемнадцать

                        и долгие сорок –

устремленные в вечность года.

Прах войны

                        превращается в порох,

что сухим остаётся всегда.

И цветут краснофлагие зори –

в дни побед и в дни горестных тризн.

В этом ласковом имени –

                                                   Зоя

слышно слово бессмертное –

                                                     Жизнь.

Эта девочка, хрупкая школьница,

не согнувшая худеньких плеч,

всё, что в песнях страны колоколится,

своей жизнью

                        решила сберечь...

...Люди шли –

                        не на казнь, а на подвиг,

в горле комкали

                        сдавленный плач.

Вот в руках, волосатых и потных,

сжал тугую удавку палач.

Вот сейчас

                        захлестнёт её шею,

жилку трепетную оборвёт.

– Что притихли?

                        Смотрите смелее!

Я умру.

            Но умру за народ!

И народ

            расправлял свои спины,

веря в праведный клич до конца.

Ты не знала тогда, Героиня,

сколько мужества

                                    влила в сердца.

...У деревни Чернушки

                                         Матросов

на кинжальной струи остриё

за весенние, светлые росы

бросил юное сердце своё.

И в сраженьях, гремящих грозою,

брат твой Саша, в дыму и огне,

мчался в танке,

                        И надпись «За Зою!»

пламенела на гордой броне.

И в Маутхаузене встал, леденея,

на тебя чем-то очень похож,

генерал, пред которым злодеи

не сумели унять свою дрожь...

Твоя жизнь

                        не прошла и не кончена,

ей в грядущих былинах сиять.

 

 

 

 

ЗОЯ

 

Утро спросонья

                        что-то хмурится.

За Цну уносится

                                    ветер-горюн.

К бронзовой девушке

                                    на Советской улице

подхожу.

                        Останавливаюсь.

                                    Говорю.

– Ты только на год меня постарше...

Одно нам солнце,

                             и ветер,

                                          и дождь.

Друзья в те дни

                        отправлялись в маршевых,

а мне военком:

                        «Пока подождёшь».

Проходили толпы беженцев

со своим нехитрым скарбом.

– Как Москва?

– Столица держится! –

И шли

            строить доты

                                    и рыть эскарпы.

А когда, наконец

                            попал в эшелон –

Москва устояла,

                                    идём на Запад.

Небо раскалывалось тяжело,

дрожала земля от залпов.

Бывало, солдат

                        упадёт в крови,

но, стиснув зубы,

                        снова встанет.

Горел перед ним

                        примером живым

бессмертный подвиг

                                    безвестной Тани.

Ты только на год меня постарше...

Но мчатся

                        горячей ракетой года.

И вот – постаревший,

                                    немного уставший,

а ты – по-прежнему молода.

Без тебя

            мы отпраздновали Победу

и мужество новое обрели,

без тебя

            полетели

                          легендой по свету

удивительные корабли.

Без тебя

            целина

                        поклонилась под колосом,

без тебя Ангара

                        стихла, горя,

и сестра твоя Валя

                                    к земным околицам

возвратилась,

                        зазвёздную даль покоря...

Ты только на год меня постарше...

Красивая, смелая –

                                    в полный рост,

ровесница

                        юности огненной нашей,

предвестница

                        новых грядущих геройств.

 

 

 

 

САНИНСТРУКТОР

 

Моей однополчанке – санинструктору

100-го полка 35-й гвардейской

Лозовской стрелковой дивизии

полному кавалеру ордена

Славы Матрёне Семёновне Наздрачовой,

вынесшей с поля боя

250 раненых советских воинов.

А было ей тогда восемнадцать...

 

Всё смешалось.

                        Гибли люди рядом.

Смерть ходила следом за тобой.

И гудели гулкие снаряды

над твоею юной головой.

Был когда-то в мире

                                    тихий вечер,

был закат,

                        стекающий с ветвей.

А теперь –

                        всей тяжестью на плечи

падал вихрь пожаров и смертей.

Всё тонуло в грохоте и дыме,

и стонала, дыбилась земля.

Умирали мальчики седые,

стекленела в их глазах заря.

– Помоги, сестрица...

– Что, хороший?

Потерпи, сейчас перевяжу...

И ползла

               с своей нелёгкой ношей

к дальнему, в овражке, блиндажу.

Там – санрота,

                          врач умеет резать,

раненых отправят в лазарет.

Ну, а тут – сама себе профессор,

ниоткуда ей подмоги нет.

Только б выжить ей

                                    под небом рваным,

устоять бы

                        под дождём свинца,

сердцем гневным

                                    прикрывая раны

ставшего беспомощным бойца...

 

 

 

 

 

ЖИВИ, ЖИВОЕ!

 

Ползли к землянке медсанбата

враги, готовые к броску.

Сказал он раненым:

                                    – Ребята!

Спокойно... Я их отвлеку. –

И отложил свой тонкий скальпель

и взял тяжёлый автомат.

Цвела травы зелёной скатерть,

белел на ней его халат.

«Я отвлеку...»

                           И с маху, круто

короткой очередью бил.

«Успел бы только санинструктор

всех раненых отправить в тыл».

И боковым недолгим зреньем

увидел: спасены. Ушли...

Последний диск стучал с презреньем,

а пули вражеские жгли.

В плечо. И в грудь...

Раскинув руки,

лицом вперед в траву упал,

как будто бы в последней муке

он эту землю обнимал.

Как будто помертвевшим ухом

он слушал ритм её живой.

И кровь размеренно и глухо

мешалась с влагою земной.

И слышала земля родная,

как зов нестынущей любви,

как завещанье,

как прощанье:

– Цвети! Неистовствуй. Живи...

 

 

 

 

ВВЕРХ

 

 

Hosted by uCoz