Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 10 (ноябрь 2010)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

65-летие Великой Победы

 

 

Иван ЕЛЕГЕЧЕВ

 

ШТРАФБАТ

 

Трагедия

 

(Фрагмент)

 

 

Часть первая

 

 

Стих первый

 

Моё бренное тело осталось лежать

Недвижимо у края соснового бора,

В неглубокой траншее с крутыми бортами, –

Проходил мимо грейдер, он вострым ножом

Невзначай иль нарочно засыпал меня

Мелким щебнем, песком, круглой галькой речною

Вслед затем был я залит горячим асфальтом...

Так земная моя оболочка покой

Обрела.

            О могиле моей не узнают,

В ней и кости истлеют...

                                            Душе же моей

Не иначе по воле Всевышнего Бога

В Карантине был ад присужден – Нижний Мир,

Куда был я доставлен последним этапом

Среди тысяч таких же, как я, горемычных...

 

 

Стих второй

 

Мир велик, необъятен, ни с чем несравним,

Пустота бесконечности непостижима:

Это – Космос, Вселенная.

                                                 Но и Земля,

Шар земной – континенты, простор океанов,

Глыбь морей, мир подземный, земное ядро

(Существует ль оно, нам пока неизвестно),

Электрон и протон – это есть бесконечность,

Она ждёт Магелланов своих и Колумбов...

Мир велик, необъятен и узок и мал,

Нельзя шагу ступить, чтоб не встретить знакомца...

Подвели меня к зданью – гранитные стены,

Часовой с автоматом в руках крикнул: «Стой!»

Я, как вкопанный, стал, законопослушный.

Из железных дверей показался прислужник...

Я вгляделся в него и узнал: Виль Липатов,

Одногодок, ровесник, мы вместе в газете

В Томскограде замшелом, глухом начинали.

Он меня обогнал: был велик, гениален,

Даровитой рукой накатал эпопею

Про отважного мента Анискина Гошу,

Добряка и отца всей деревни сибирской,

Зауральской таёжной Гипербореи,

Геродотом воспетой в древние веки,

Чей покой он, служа не за страх, а за совесть,

От разбойных людей и зверей охраняет.

Воспрославлен был вскорости званьем героя

Соцтруда, награждён орденами, медалью...

В Переделкине дачу ему подарили,

Где он ёмкость чугунную в землю поставил,

Закачав в неё сто пятьдесят гектолитров

Водки острой и смачной «Тамбовский бирюк».

Разливанное море! Егорий Анискин

Верной службой служил...

                                              И писатель, и мент

Каждый день во хмелю драли горло на даче.

К нему гости являлись – поэты Тамбова:

Кошкодавов, Макаров, Герасин, мой друг,

Написавший поэму про рожь и пшеницу,

Про старушку, которая не пожелала

Расставаться с селом...

                                            Пели песни про уток,

Про гусей, что в их шумный табун затесались..

Проституток навалом... Забыв про работу,

Брал от жизни что можно великий Липатов,

За границей гостил, в океане купался,

Содержал па подёнке рабов-батраков:

Сценаристов, сюжетчиков, языковедов,

Мастеров диалога и прочих талантов,

Улучшающих стиль и язык повестей.

Были траты, конечно, в награду за щедрость

Отовсюду хвала, отовсюду осанна,

Плюс к тому гонорар, увеличенный втрое.

Хорошо жил писатель. Однако всему

Есть предел.

                      В пятьдесят два загнулся Липатов, –

О нём тотчас забыли: замена нашлась,

А мой друг очутился в кромешных селеньях.

 

 

Стих третий

 

Хорошо повстречать под землей земляка! –

Вместе пили «сучок», гнали строчки в газете,

Прославляя режим, восхищались цензурой,

Воздвигать помогавшей нам социализм...

Что он делает тут, закадычный мой друг?

  Здравствуй, Виль! – я сказал.

                                              Он ответил: – Здорово!

И добавил: – Тебя мне увидеть приятно!

  Что за двери, куда предстоит мне войти?

  Тебе, брат, повезло, – отвечал мне Липатов. –

Провести собрались тебе здесь капремонт.

Представляешь сейчас ты собой дух бесплотный –

Ни хребта, ни конечностей, ни головы.

А на нашем заводе ты вновь обретёшь

Всё, что гнить ты оставил на грешной земле.

«Капитальный ремонт» – знаменитая фирма,

Классик нынешний Соболев ведает ею.

Даст приказ, ты назавтра в естественном виде,

Каким был на земле, перед нами предстанешь.

  Ужель это возможно?

                                                В аду можно всё.

  А работа над словом?

                                                Пиши, сколько влезет.

– А печатать?

                      – Нет денег.

                                                – Цензура?

                                                                    – Ни-ни!

Отменили давно мы цензуру в аду.

На конвейере винтики, гайки подкрутят.

Поколотят киянкой по мудрой башке –

Станешь думать, как все: в Нижнем мире у нас

Сатана, батька наш, диссидентов не любит.

– Что мне делать, скажи, брат, я к воле привык?

Помоги мне, Липатов, хочу я остаться

Сам собой по натуре, каким был всегда,

Искать истину, думать о вечном, высоком

И голимую правду писать обо всём!

Если же по-иному со мной обойдётесь,

Я покончу с собой.

                                  Засмеялся Липатов:

  Говоришь, сам не ведая что. Ты забыл,

Дух бесплотный ты есть. Тебя – нету. С тобой

Нам расправиться просто. Сберём непокорных.

Тысяч пять, забьём вами снаряды потуже,

Да и выстрелим в космос: летите бессрочно,

Без надежды спастись – от звезды до звезды!..

Взвыл я в голос: – Ой-ой, пощади, не хочу

Я лететь в пустоту утрамбованным прахом!

Помоги мне, Липатов, устрой так, чтоб я

И в аду сам собой хоть чуток оставался.

  Будь по-твоему, ладно, – смягчился Липатов. –

Здесь работая, я кой-чему научился.

На конвейере стражем я бдительным стану;

Как дождусь черепную коробку твою –

Молотком постучу, построгаю стамеской,

Каким был на земле, ты останешься прежним:

Хоть бумагу марай, хоть о славе мечтай,

Но забудь об одном – о крамоле словесной!

Заруби на носу: батька наш Сатана

Диссидентов проклял, их считает врагами...

Уяснил ли, что сказано мною спроста?

Я кивнул, мол, понятно, себе я не враг.

  Сговорились, беру я тебя под защиту.

Я устрою тебя замполитом полка,

Чин высокий присвою – полковник штрафбата,

Воспитателем сделаю массы солдатской –

Указать так изволил отец Сатана,

Когда я о прибытьи твоём доложился...

 

 

Стих четвёртый

 

Я ухватом был втолкнут в горячий конвейер.

Звякнул люк герметический с круглым окошком.

Сложили мой дух на сырую резину,

Завертелись колёса – понёсся я в рай.

Было жутко. Сквозь сон я душой ощущал,

Набирает громадную скорость конвейер –

Дух мой молотом бьют, моё сердце строгают,

Режут вострым ножом и секут топорами.

Сверлят тонким сверлом, победитовым буром,

Чтоб меня подорвать динамитом, бурят...

Не иначе, погибнуть мне здесь суждено, –

Так подумал я... Вдруг в сердце радость вскипела:

Я увидел тоннель пресловутый, в конце –

Яркий свет, то зарёй заблистала надежда:

Может быть, чёрт возьми, обойдёт стороной

Меня смертная участь. Ещё поживём!

Пусть в аду, зато небо коптить не придётся,

Потому что оно слоем копоти скрыто.

 

 

Стих пятый

 

Свет погас... Берег Мёртвого моря, казармы...

Я увидел солдат в гимнастерках, в обмотках

И ботинках из кожи свиной.

                                                   Догадался:

Вот они ветераны победной войны.

Голос звучный раздался, шаляпинский бас:

  Эй, вниманье, штрафбат! Становись! Рассчитайсь!

Ряды сдвой! Подравняйсь, вашу мать, энергичней!

Смирря, так-перетак! А равненье напрао!

Замер строй, повернув ко мне серые лица.

Я поправил ремень, стал во фрунт и приставил

К козырьку картуза пальцы правой руки.

Дальше рапорт по форме: товарищ полковник,

Исполняя приказ, полк штрафбата построен

Для знакомства-осмотра.

                                            Чуть-чуть помолчав,

Командир своим именем-званьем назвался:

 Старшина Молись Богу А Сам Не Плошай.

  Как, пожалуйста, звать тебя, мне повтори!

Командир повторил, выполняя веленье:

– Старшина Молись Богу А Сам Не Плошай...

«Вот так имя! Не русский, видать, украинец, –

Про себя я подумал. – Прожил столько лет,

Но такого не слыхивал, только в аду…»

Старшина Молись Богу... Смешно показалось.

Я крепился, чтоб сдуру не расхохотаться...

Отступлю в этом месте от хода рассказа.

Я природой своей был смешлив, как ребёнок.

В прошлом в школе, бывало, мне палец покажут,

Я катаюсь от смеха – мой норов такой.

Так и тут в преисподней. Шаляпинский бас.

Имя странное: Богу Молись Но И Сам

Не Плошай – показались мне странно-смешными

За живот ухватясь, я на грунт повалился...

Не сдержались бойцы, хохоча вслед за мною.

 

 

Стих шестой

 

Смех громово звучал: ха-ха-ха, ха-ха-ха...

Солдат много, бессчётно их было в строю,

Может, тысяча, может быть, весь миллион.

Их тьма-темь, я подумал и вспомнил войну.

И тогда осенило меня, догадался:

Батальоны штрафные комплектовались

Для прорыва немецкого неприступья

С таким умыслом, чтобы врага одолеть,

Непременно осилить любою ценой.

Где броне не пройти, где собьют штурмовик,

Где снаряды о камни впустую взорвутся, –

Там штрафник, безоружный, себе помогая

Хриплым русским ура, проползёт по-пластунски

До немецких траншей...

                                            Усмерть лёг батальон

Числом тысячи в три. А на смену ему

Гонят лаву безликих вперёд за победу.

Чтоб не дрогнули тысячи свежих бойцов,

Чтоб в седьмой раз атака не захлебнулась,

Позади за спиной: та-та-та, – пулеметы:

Стеной бдительной стал заград-эн-ка-вэ-дэ...

Деться некуда, надо взбираться по трупам,

Как на гору крутую в Крыму, в Коктебеле,

Что зовётся в народе Святою Горой,

И ползти на врага, одна мысль в голове:

Может быть, от работы такой сатанинской

Пулемётчик немецкий свихнётся умом,

Ведь не может не знать, что палит в безоружных,

Что идёт не война: рубят мясо на рынке, –

Ведь не может не знать, что ответить придётся

Перед Господом Богом и перед людьми...

 

 

Стих седьмой

 

Ясно, смех перед строем был мой неуместен,

Но я был сам собой.

                                   Давно не был таким,

Все кривлялся и лгал, лицемерил, фальшивил,

Надо плакать – смеюсь; где смешно – там грушу.

Только в Нижнем Миру я расслабился вдруг,

Вниз лицом на граните лежал я, рыдая...

Штрафники ко мне бросились дружной толпой:

– Успокойся, отец, плакать, батя, не надо!

Судьба наша такая – погибнуть в штрафбате

И воскреснуть под крылышком у Сатаны.

Бела света не видим, зато не голодны:

Изотоп нас питает эмульсией жидкой,

На войне, хоть и редко, приходится быть,

Без потерь возвращаемся неуязвимы:

От снарядов и мин, и от взрывов фугаса

Тугоплавкая нас защищает броня.

Мир подземный хорош, одно плохо – рутина:

Расписанье занятий, каблук бей строевой,

Изучай назубок караульный устав,

Стрельбы в гире – будь первым в программе

И тверди день-деньской маркс-политподготовку!

 

 

Стих восьмой

 

Итак, мой командир старшина Молибога,

Бравый воин. Когда-то он был генералом...

В сорок первом за то, что сдал армию в плен.

Был разжалован он в рядовые солдаты

И расстрелян в застенке как враг и изменник.

Под начало был к батьке препровождён.

Приглянулся отцу Сатане Молибога

И назначен он был старшиною штрафбата.

В том штрафбате число рядовых неучтимо –

Миллионов под сто, или, может, и больше.

Сатана испугался громадного скопа:

Как его пропитать? Где его расселить?

Чем занять?

                      Долго думал – решенье нашлось.

Сквозь ремонт капитальный войска пропустил –

Миллионов пятнадцать оставил в живых,

Остальных заморозил до времени в склепах

Как резервную рать до начала войны...

 

 

Стих девятый

 

Старшина Молибога – не главный начальник

Над войсками штрафбата, он – мелкая сошка,

Его можно сравнить с командиром полка.

Над ним власть – генерал-лейтенант Андрей Власов,

Его ставка внизу, близ земного ядра

В резиденции батьки. По правую руку

Сатаны как заглавный советник сидит.

Рядом с дьяволом с левой руки восседают

Полководцы – им слава! – Второй мировой:

Генералы – Чуйков, Мерецков, маршал Жуков...

Ну, а Сталин, при жизни приравненный к богу,

Где по воле подземного архистратига

Восседает Иосиф Виссарионыч?

Сталин спит. По указу владыки вселенной

Сталин в нетях давно. Сорок семь лет назад,

Когда должен был он обрести в аду тело.

Сатана, может быть, убоявшись вождя,

Приказал уложить его в склеп из базальта

И упрятать в вертеп, где Адольф почивает,

А поверх навалить крепкий камень кварцитный,

Оттого-то отсутствует вождь на советах....

Обо всём этом мне Молибога поведал,

Когда я после тяжкой дороги подземной

Отдыхал, заправляясь тяжёлой водой,

Чтоб с войсками начать маркс-политподготовку.

 

 

Стих десятый

 

Лишь зажёгся фонарь в небе мрачном подземном,

Что служил аду солнцем, ко мне Молибога

Постучал, известив, к нам гонец спозаранку.

Тумблер речи и мысли движений включил я,

Говорю: пусть войдёт, я к беседе готов.

Вошёл друг закадычный, великий писатель

Виль Липатов. Уселся, небрежно забросив

Нога на ногу. С речью:

                                              – Ну, брат, дождались!

Точный срок обозначен: справляется праздник.

Пятьдесят пять лет минуло, как прокричали:

Взяла наша! За глотку схватили фашистов.

Состоится парад, войско маршем пройдёт

По брусчатке под музыку сводных оркестров.

Чтоб в числе увеличить расчёт строевой,

Приказал президент собрать всех ветеранов.

Наскребли, сколько можно ещё уцелевших.

Маловато?.. Пришлось к Сатане обратиться,

Чтобы выделил батька дивизии две

Из резервов своих, что в глубинах подземных

В углах дальних несут караульную службу.

Рассмотрев челобитье, отец Сатана

Начертал: «Разрешаю!» – сейчас подбирают

Ветеранов, погибших в боях за свободу...

Я молчал, выжидая, что скажет гонец.

Виль Липатов продолжил:

                                              – Послушай теперь

Дополненье к тому, что я ниже изложил.

Кремль велит замороженный Сталина труп

Оживить. Всем, что нужно снабдив, чтобы вождь

Парад принял и войско поздравил с победой.

– Что, мне выпала честь оживлять труп вождя?

– Нет, Иван, это сделано будет другими.

Ты с штрафбатом своим во главе с Молибогой

В три кольца обхватив, обеспечишь охрану

Двух гигантов двадцатого века могилы

(Гитлер – Сталин имею в виду я, Иван),

Налегая на давний проверенный способ

Воспитания масс маркс-политподготовкой,

С ней в войну мы врага в пух и прах разгромили,

С ней мы ныне народы везде подчиняем.

Я молчал. Я не знал, что ответить гонцу...

Гарнизонный наряд, строевая, охрана,

Дан приказ – выполняй, ты на службе в аду.

Как на службе, иди только прямо вперёд...

  Что молчишь, уяснил ли моё сообщенье?

– Точно так! – я сказал. – Мне понятен приказ.

Сталин, Ленин иль Гитлер, Пол Пот иль Хрущёв

И другие властители нашего века –

Все они заодно. Им предписано снизу

Умерщвлять, загребать, оживлять, прославлять:

Ко всему мы привычные с раннего детства.

Дан приказ, к исполненью готов хоть сейчас:

Я не зря изучал маркс-политподготовку.

 

 

Стих одиннадцатый

 

Строевому хожденью учился штрафбат,

Особливо стараясь над шагом гусиным,

Для чего, неизвестно.

                                     Парадному строю

Штрафники обучались. Равненье – направо!

Твёрже шаг! Шире шаг! Раз-два-три, подтянись!

По шестнадцать служилых в шеренге шагали –

Получалось неплохо...

                                     Собрал я три роты,

Посадил на гранитных каменьях холодных,

Объявил: для беседы я вас здесь созвал.

Сообщил: скоро нас поведут на парад –

Барабаны, литавры, валторны и трубы,

Шаг печатая, строем пройдём по брусчатке

Мимо Спасской громады, голландских часов.

Мавзолей... На трибунах Его мы увидим,

Средь Семёнов, Климентиев и Вячеславов,

Вождя, ментора, друга всех-всех угнетённых.

Мы в ответ на приветствие крикнем ура,

Так мы громно взревём, что у наших вождей,

У гостей зарубежных и прочих друзей

И в ушах засвербит, и в затылках заломит.

Нашу радость Великой Победы они

Всей душой ощутят. И забьются сердца

Неизбывной любовью к родному народу,

Голос с места: – Пожалуйста, нам объясните,

Господин замполит, что мы будем иметь

За такой крик надрывный? Нам, может, скостят

Пребывания срок в Нижнем Мире подземном?

Или, может быть, нам возвратят нашу душу,

Мощный дух наш, загубленный властью советской?

А ещё, господин замполит, поясните,

Чем начальство за то, что мы пуп надорвём

В громком клике на площади Красной в Москве,

Наградит вас как преданного офицера?

На вопросы, мне заданные, я уяснил,

Что играть роль в аду дурака-замполита,

Как на сцене кривляться и лгать неприлично:

Не потерпят солдаты – отпетые парни,

Кто был лёгкою стланью в болотной трясине,

По чьим спинам строчили заградотряды.

Кто взрывался на минах, давая возможность

Пройти танковым ротам к траншеям врага, –

Штрафники не потерпят ни лжи, ни обмана,

Так расправятся, что даже сам Сатана

Не найдёт по деталям разъятое тело...

К штрафникам обратился,

                                                Вот что я сказал:

 

 

Стих двенадцатый

 

– Я недавно в аду. Перед тем, как пройти

Капитальный ремонт, повстречал я знакомца, –

Упросил, как начнут моё тело терзать –

И пилить, и строгать, и долбить, изымая

По частям мою душу, оставили б мне

Хоть крупицу того, отчего человеком

Мог себя, усомнений не зная, считать.

Мою просьбу уважил товарищ земной:

Сердце мне сохранили, мешочки для слёз

Не проткнули иглой, ни кинжалом, ни шилом.

Говоря откровенно, мне нечем похвастать,

Ни особых заслуг, ни особых талантов,

Беден я, не богат, зато духом не нищий,

Зато правду люблю, справедливость – мой Бог,

Обездоленным нищим готов я помочь

Даже в мире подземном у батьки под боком...

– Любо речь твою слушать нам, брат-замполит:

Сразу видно, язык твой подвешен неплохо,

Видно, там, наверху, краснобаем ты был,

Нам не внове нектар источающий нюхать.

Краснобай вертопрах! Ты скажи, замполит,

Как вести нам себя на московском параде?

– Знаю, как вам вести, – отвечал я солдатам.

Но сейчас не скажу, это тайна моя,

Вам открою её накануне парада.

Знайте, верьте, в груди у меня, как у вас,

Живёт гнев благородный. Не злоба, поверьте,

Стучит пепел отцов, дедов наших, детей,

Не отмщенья от нас дожидается он,

Искупления ради спасенья души

И движенья вперёд на пути к совершенству.

Заключенье одно: если верите мне,

Без сомненья идите за мной безоглядно.

Терять нечего нам, мы погибли давно,

Зато, может быть, наш марш-парад, всходы даст,

И мы общими силами древо взрастим,

Древо жизни, любви и надежды, и веры.

 

 

Стих тринадцатый

 

На Ходынке в аду каждый день строевая.

Темп сто двадцать в минуту солдатских шагов.

Ать-два-три. Не молчи, запевай, запевала:

 

– Артиллеристы, Сталин дал приказ!..

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Каждый день строевая, победные песни.

Запевай, шире шаг, веселее держись,

Расправь плечи, солдат! Смотри вправо, штрафник,

Грудь из виду четвёртого не выпуская!..

Перекур с дремотой, воркотня штрафников

Меж собою: зачем мы, ребята, втесались

В юбилей этот пятьдесят пятый по счёту?

Кто затеял? К чему этот странный спектакль,

Парад немощи хлипкой и старости ветхой?

Может быть, на нас кто-то намерен нажиться,

Из погибших давно пользу-деньги извлечь?

  Вот так дело: всю жизнь мы служили идеям,

Скоро смерть, нас в покое не хочут оставить!

  Что ты, братец, бормочешь, к чему недовольство?!

Нам на головы счастье дождём пролилось!

Побываем в Москве, поглядим на вождей,

Они, слышно, другие, добрей и милей,

Чем при Сталине были!

                                     – Враньё, пропаганда,

Никаких перемен. Те же всё живодёры.

Значит, всё остаётся по-старому, друг?

Просто Сталина труп оживить собралися,

Для того гимн партейный возобновили!

  Разговорчики, эй, кто наводит там тень

На плетень?! Нам с унынием надо покончить!

Замполит нам сказал: взрастим древо надежды –

Есть к чему нам стремиться: шагай, маршируй!

Может, впрямь на войне не заздря мы погибли.

Может, впрямь не заздря ниспровергли нас в ад.

Чтобы вырастить древо, трудов надо много:

Лишь изгибнув, зерно кверху тянется стеблем...

  Подымайсь! Становись! Подравняйте носки!

Смирря, так-перетак! Рассчитайсь! Ряды сдвой!

Напрао! Шагом арш. Раз-два-три, пошагали.

Топ-топ-топ. Запевай!

                                «Несокрушимая

                                                          И легендарная!..»

 

 

Стих четырнадцатый

 

О себе не могу не сказать два-три слова...

С малых лет я воспитан армейской средой.

Считай, сызмальства я марширую-шагаю,

Барабанная дробь темп шагам задаёт.

Песни пел и «союз нерушимый» горланил

Перед тем, как исполнив команду «отбой»,

Спать уложут тебя на железную спарку.

Потом партия капээсэс – начеку

Держись, брат! Лишь услышишь команду, тяни

Руку кверху, во всем, дескать, с вами согласен!

Диссидентства во мне нет ни в мочках ушей.

Даже в пятках ни в чём нет крамолы проклятой!

Дослужился – назначен в аду замполитом.

Чуть запахло броженьем умов в батальоне,

Я решил побеседовать с каждым бойцом:

Когда призван на фронт?

                                              Где служить довелось?

Где с врагом в первый раз повстречаться случилось?

Где сражён наповал?..

                                            Отвечали охотно.

Я по давней привычке записывал в книжку,

Ведь исконный я был журналист-литератор.

До почёта и славы мне не было дела,

Одной истине, преданный ей, я служил.

 

 

Стих пятнадцатый

 

О том, как Алексей 3акатаев, житель села Пенье,

Московской области, загремел в штрафбат

 

1

 

В двадцати километрах от линии фронта

Полк, в котором служил Алексей Закатаев,

Потерявший в боях три четвёртых состава,

Отведён был на отдых и формировку.

То есть надобно было принять пополненье,

В бане жаркой помыться, прожарить бельё,

Щей горячих хлебнуть; если вдруг пофартит,

Под гармошку сплясать... Письмецо написать

О том, в первых строках, что живой и здоровый,

О том, что, во-вторых, бью врага и желаю

Всем здоровья и счастья: и маме, и брату,

Сестре Вольке, и дедушке Серафиму...

«Эй, дедун, – писал внук, – ты смотри там держись,

Жди меня! До того, как врага разобьём,

Не задумай сыграть злую шутку со мной –

Не дай дуба, пожалыста! Очень хочу

Полежать на печи под бочком у тебя

Да послушать рассказы про Бабу-Ягу,

О Кощее бессмертном, Илье знаменитом,

Что громил булавой всех врагов, завещая

Нам, потомкам своим, быть бесстрашным в бою

И, себя не жалея, за Родину биться...

 

2

 

Вызов срочный комроты – зовёт к себе в штаб:

– Вот тебе, Закатаев, приказ боевой:

Получи под расписку пленённого фрица,

Знаешь сам, языком мы таких называем,

Отведи его в штаб к командиру полка.

Сдай начальству, а сам поскорей возвращайся,

Чтобы к бане успеть.

                                  Да смотри, Закатаев,

С «языком» будь корректен, чтоб без баловства!

  Есть, – сказал Закатаев, – исполню приказ,

Но хотелось бы мне получить разъясненье –

Одному мне идти, или для усиленья

Конвоиров дадите, хотя б одного?

  Пойдёшь с фрицем один. Должен сам понимать,

Людей мало, а штаб полковой недалёко.

Безоружен «язык», при тебе ж автомат,

Нож у пояса, в сердце отвага солдата.

  Есть отвага! – сказал Алексей Закатаев. –

Только ради неё я прошу конвоира,

С ним вдвоём веселее нам будет шагать.

  Пусть по-твоему будет, – сказал командир, –

Назначаю с тобой конвоиром Ванюху.

Паренёк молодой, ему надобно знать

Нашу жизнь фронтовую, учиться.

                                                        – Спасибо!

Не пройдёт двух часов, я с победой вернусь,

Только вас я прошу, командир, разрешите

Мне свернуть к старшине и слегка причаститься:

Боевые сто грамм – не помеха в пути.

  Своего не упустишь, – сказал командир.

И велит ординарцу пойти к старшине,

Чтобы тот «посошком» приласкал конвоиров.

 

3

 

На совместных паях с конвоиром Ванюшкой

Фрица пленного вёл под ружьём Закатаев.

Шли молчком. Фриц шагал безоглядно, сгорбившись,

Глядя вниз. По заросшим щекам к подбородку,

Как горошины, круглые слёзы катились.

«Ждать хорошего нечего, – думал фашист,

Иль, точнее, солдат подневольный немецкий, –

Не посмотрят, что пленный... Мам-муттер, прощай!

Прощай, фатер-отец! Прощай, киндер-ребята!

Прощай, фрау-жена, никогда не увижу

Ни твоих синих глаз, ни кудрей белокурых,

Истлевать мне придётся в холодной России.

Клацнет русский затвор, и, свободно скользя,

Без задержки патрон войдёт в гладкий патронник.

Треснет выстрел... Нет, выстрела я не услышу,

Повалюсь вниз лицом и навечно сольюсь

С земным шаром прекрасным, откуда я вышел...»

 

4

 

Подконвойно шагая, так думал солдат,

Посинелый от холода русского, страха.

Конвоиры его шли молчком, про себя

Размышляя о том, будто снег на макушку

Среди лета в июне просыпался вдруг;

Как татарин незваный, на них навалился

Этот немец-фашист. Сейчас в бане бы мылись,

Взвеселясь, под гармошку сплясали бы, может,

А тут топай вослед длинновязому фрицу.

Так невесело мысля, солдаты прошли

По убродной дороге какое-то время.

Из-за мелкого леса пахнуло дымком

Дров осиновых, слух обласкали слова

Русской речи родной: мать-по-матушке мати!

  Баньку топите, братцы? – спросил Закатай.

  Что, не видишь?

                                    И вижу, и слышу, герои.

  Коли так, то, быть может, поможете нам:

Вот пила, вот топор. Как работе конец,

Так завалимся вместе в осиновый рай,

А напарившись, в душу вольём из баклажки.

  Мы не против, ребята, да немец у нас,

В штаб ведём полковой...

                                              – Дурошлёпы вы, братцы!

Кто их водит? «Язык» своё слово сказал.

Неча мучиться, право, по снегу брести,

Исполнение отдыха время приспело.

Завтра в бой... Никогда, может быть, не придётся

В русской баньке помыться нам горькой пахучей.

– Что нам делать, совет дай толковый, боец!

Вижу с ходу, солдат ты бывалый и храбрый.

  Не по адресу, парень, вопрос напрямик,

Ты у сердца спроси, оно точно укажет,

Как тебе поступить в этом случае с немцем.

Село вспомни своё, горемычных вдовиц,

Сирых деток, их плач, надрывающий душу:

Просят есть, а дать неча – кто это устроил?

Кто в такую трясину народ утопил?

Я скажу: мы добры, мягкотелые мямли.

Надо быть посуровей с коварным врагом.

Ну, понятно?

                      – Я понял. Большое спасибо!

Ты мудрец, твоё слово меня вдохновило.

Не хочу я быть добреньким русским Иваном.

Обращаясь к Ванюхе, сказал: – Ординарец,

Слышал, что нам бывалый боец подсказал?

– Ничего я не слышал, – ответил Ванюха. –

Ты старшой, а я твой подчинённый. Решай,

Что нам делать, как быть, я исполнить готов.

Командир даст приказ – есть! И точно исполню.

 

5

 

Горько, горько? Как на свадьбе...

Любит Лёха париться.

Так и эдак веником

Сам себя охаживать.

Дерёт горло: эй, Ванюха,

Ещё ковшичек поддай,

Чтобы каменка шипела.

Пар взрывало порохом.

Веник шваркнул, будто мина

Перед носом взорвалась,

Будто с неба пятисотка

В твердь земли вломилася.

Ну, не медли, поспешай,

Банщик стоеросовый!..

– Парься, Лёха, мне не жалко,

Вылить кадку я готов

В банну домну огненну!

Пар сгустился, как в аду,

Не видать окрестностев...

Ох, ты мати, мати-мама,

Наддай, Ванька, не замай,

А я, Лёшка Закатай,

Дурака, тебя, представлю

Прямо к «Славе» – ордену...

........................................

Парься, Лёха, а я, Ванька,

На морозце постою,

Охлонусь от горести.

Тяжело мне, заливает

Щёки мне рассол солёный,

А почто, я сам не знаю...

Я в бою был, воевал,

В белый свет палил, не целясь.

Мне, осклабившись, в лицо

Смерть нахально щерилась.

Мне не страшно было, правда,

Я ни разу не заплакал.

А почто сейчас из глаз

Льются слёзы, будто ливень?..

– Ванька, Ванька, ординарец, –

Закатай кричит с полка. –

Развяжи мой сидор, Ванька,

В нём баклажка. Налей в ковшик,

Я немножко изопью.

Не дурак я, хоть и пьяный,

Понял я, что натворил...

Эх!..

Он, как боров, взвизгнул,

Фонтан кверху брызнул...

Здорово, здорово –

Завалили борова.

Эй, Ванюха, не жалей,

Пили борова скорей!

Масть щетины пестрая,

Пилы зубья вострыя,

Как в кишки вонзилися,

Будто притупилися...

Боров хрюкнул и обмяк –

На земь рухнулся чурбак.

Здорово, как здорово –

Распилили борова!

Как до шеи добрались,

Голова скользнула вниз,

А язык закостенелый

Дойч-слова пролопотал:

Камрад – братцы, я пропал,

Не видать мне Рейна,

Ауфвидерзейн!

А Алёшка Закатай

Голове: – Браток, прощай!

Не тебя я загубил,

Я себя пустил в распыл.

Я своей душе дорогу

В ад кромешный проложил.

Лучше было б, если б ты

Меня, немец, распилил!..

Я тебе капут устроил, –

Он меня не веселит.

Да и те, кто мылся в бане,

Разбежались кто куда.

Даже верного Ванюху

Я не вижу близ себя.

Эй, Ванюха, где ты есть,

Куда запрещался?

Веселись, Ваней: канут

Фрицу мы устроили.

Что молчишь, дурак, эй, эй,

Отзовися поскорей!..

Голый, выглянул из баньки

Закатай Алёха...

                                  Плохо!

Бросив друга, удирает

Ванька заяц-трус обратно,

Видно, к ротному с докладом

О содеянном спешит,

Дескать, я не виноват,

А во всем повинен гад

Старшой Лешка Закатаев...

– Вот так штука, так-растак,

Что наделал я дурак!

Капут немчику устроил,

Мне за это не простят,

Не пришлось бы мне, Алёхе,

Прогуляться под конвоем

Вниз под землю прямо в ад,

Где меня поставят в строй...

Суд. Конец всему. Штрафбат!..

 

6

 

Алексей Закатаев в штрафном батальоне

Всего несколько дней прослужил. Жарко было...

Фашист-немец пошел ополчением на нас.

О, что тут началось: только с адом сравнить

Можно было сраженье великое это.

Наши дрогнули. Два батальона изгибли.

Брешь. Дыра. Враг в неё норовит танки бросить.

Нет сомненья, они наломают дрова,

Если мы оплошаем, дыру не заткнём.

Чем заткнуть? Всем известно: штрафные солдаты!

Тысяч пять в батальоне том было бойцов.

За плечами у каждого сидор, а в нём

Шильце-мыльце, игла, вьюрок ниток и дратва

Починить при нужде голенища сапог.

И платочек. В платочке картонка, а в ней

На бумажке начертан судьбы приговор:

Раз без спроса стащил поросёнка в колхозе,

То идти тебе, братка, в штрафной батальон...

А тюрьма и этап? Это хуже, пожалуй:

Нет возврата с дороги этапной назад.

Положенье такое – в атаку сходи,

Или кровью омоешь свой грех поросячий,

Иль зароют тебя в неглубокую яму,

Где собратья твои спят покойно в земле.

Поджидая, пока лет полсотни спустя

Им с серпом, молотком водрузят обелиск,

«Нерушимый союз» прогорланив молитвой.

Вот такое условье: иль – или... Вперёд!

От судьбы никуда, она будто граната,

Ждешь её, или нет, всё равно разорвётся,

Если брошена в цель прямиком на тебя.

Восемь раз на броню прыгал барсом Алёха,

А в руке у него связка мощных гранат,

А в другой молоток с черенком деревянным.

Постучит Закатай оным молотом в люк,

Приоткроют танкисты узнать, что такое,

Тут и жизни, майн готт, их конец наступал.

Погибал экипаж. А отважный боец

Иль лежал, притаившись под грудой металла,

Иль к своим, тем из них, кого смерть пощадила,

Уползал, чтобы новый приказ получить,

Или действовать по своему усмотренью...

Смерть щадила Алёху, о нем говорили,

Что в рубашке рождён.

                                            Выбит весь батальон.

А на нём ни царапинки, ни синяка,

Будто только что прибыл из дальнего тыла...

Не бывает, однако, на свете чудес:

Иль омыть должен был Закатаев свой грех

Кровью, или навечно исчезнуть со света.

Полз Алёха, держа в руках связку гранат,

В него выстрелил снайпер... Погиб Закатай,

Чтоб очнуться в аду на дворе капремонта.

Его душу втолкнули в железный каркас,

Омывательной трубкой его начинили,

Сухожилия ног закрепили за ним,

Не забыв ни о мышцах, ни о селезёнке,

То есть всё, что положено, дали ему.

И сказали ему: а теперь ты готов

Пройти чёртов мандат.

                                            Батька сам Сатана

Как важнецкого гостя принял Закатая,

Говорит: – Видел, видел, сынок мой родной,

Как пилил человека ты зубчатой сталью.

Остроумно. Смешно. Назначаю тебя

Я за твой героический подвиг, который

Занесут в сатанинскую смертную книгу,

Батальоном командовать головорезов.

В подчиненьи ты будешь у маршала Жука.

Полагаю, ему ты придёшься по нраву:

Любит он остроумных отважных ребяток.

Тех смиренных ребят, что ходили в атаки

На свои на советские минзагражденья,

Чтоб проделать проходы для танковых рот

Своим телом дешёвым.

                                            Удобно и просто:

Тыщи сгинут на минах, беды в том ни капли,

Зато вышла броня на исходный рубеж.

В небо с шипом взлетела ракета-сигнал –

Пошли танки в атаку – окопы месить.

Понуждая фашистов спасаться убегом

Или замертво падать под шквальным огнем,

Знаю, сын мой Алёха, в штрафбате у вас

Хоть из тыщи один оставался в живых.

А у маршала Жука, архистратига,

Подрывались на минах пехоты полки,

Зато бронь оставалась боеспособной.

Сто процентов – земле, нам в аду пополненье.

Любит ад – Нижний Мир робких смирных баранов,

С распростёртыми мы их встречаем и шлём

(Не задаром, конечно) туда, где их ждут:

На Луне, в Антимире, и на Андромеде –

В грунт вгрызаться, вдыхать радиации запах.

– Значит, каторга ждёт меня?

– Нет, успокойся!

Батальон твой гвардейский, его я оставлю

В подчиненьи своём. Что до тела, пожалуй,

Не замедлит сыскаться ему примененье…

……………………………

 

 

ВВЕРХ

 

 

Hosted by uCoz