Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 1 (май 2005)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 
Евстахий НАЧАС

 

 

* * *

Январь – и в берендеевских одеждах

стоят великорусские леса.

Я разным был в своих земных надеждах

и разные я слышал голоса.

Я помню свою первую дорогу,

а о последней думаю с тоской,

но одному всю жизнь молюсь я Богу

и в тишине, и в суете мирской.

Я с ней менялся, как леса меняют

свою листву, но не судьбу свою:

пусть в январе метели донимают,

зато в июне птицы гнезда вьют.

Пусть часто где-то веточка ломалась

и вянула до срока резеда,

зато не раз сквозь тучи пробивалась

высокая библейская звезда.

Я разным был: то нежным, то ранимым,

и если пил, то пил всегда до дна.

Я разным был, одним лишь было имя,

и это имя знала ты одна.

 

 

 

 

* * *

Жизнь на земле – всегда дорога к раю,

хотя мы и не верим в чудеса,

но ту дорогу мы не выбираем,

Ее нам выбирают небеса.

В такое верить многим не по силам.

И это, видно, самый тяжкий грех,

о чем бы плоть без веры не просила,

она обречена на неуспех.

И в этом вся загадка и разгадка,

причина пробужденья поутру.

Порой не все в судьбе бывает гладко,

ты падаешь, как в черную дыру.

Тебя терзают разные болезни,

ты веки открываешь, чуть дыша.

На деле телу боль всего полезней,

поскольку очищается душа.

Без очищенья болью нету смысла

пытаться что-то каждый раз понять.

Вот снова в небе радуга повисла,

чтоб в высоту свет луговой поднять.

А перед этим землю гром дубасил

и все вокруг окутывала тьма,

как терриконы темные в Донбассе,

грусть навевали мокрые дома.

И как после библейского потопа

вокруг стояла мутная вода…

Забыли, как в лесу ходить по тропам,

но понимали, что не навсегда.

Дай срок – и небо снова прояснится,

пока мы верим – мы не пропадем…

И к раю надо все-таки стремиться,

хотя туда мы все не попадем.

 

 

 

 

* * *

Я непонятным гулом был разбужен,

как будто террорист взорвал фугас,

я был один и никому не нужен,

но сам Господь меня зачем-то спас.

О чем-то ветер с темнотой в подъезде

сердито толковали на басах.

Я был один – жена была в отъезде,

а мать и брат – давно на небесах.

При жизни не уходят от расплаты,

и на земле вершится Божий суд,

наверно, громовислые раскаты

кому-то наказание несут.

А в небесах гремело и гремело,

как будто кто-то скалы там взрывал

и камни по их склонам обгорелым

всё скатывал и скатывал в завал.

А темнота была плотней перкали –

порвать захочешь и не разорвешь,

но в ней такие молнии сверкали,

что брось иголку в стог, и ту найдешь.

Я был напуган предрассветным громом,

и не случайно, честно говоря:

он в небесах взрывался по-другому –

гроза была в начале октября.

Такой грозы давно мы не слыхали,

хотя почти все лето дождик вис.

Зарницы над Тамбовом полыхали

и ослепляли город сверху вниз.

Как будто в небе шла электросварка,

которая вот-вот его снесет,

и после каждой вспышки сине-яркой

казалось – темнота раздавит всё.

Жаль расставаться с миром окаянным,

хотя на свете есть всему предел.

Мне жаль вдвойне – я душу к покаянью

пока что подготовить не сумел.

 

 

 

 

* * *

Ворон каркнул на ольхе –

испугался иль проснулся,

пребывая во грехе,

я от крика содрогнулся.

Я ответа не найду,

что же было в этом крике?

Может, он опять беду

на судьбу мою накликал?

Может, новую напасть

он накаркал всей России?

Нынче трудно не пропасть,

если нет в душе Мессии.

Если Бога в себе нет –

и в других не любишь Бога...

Ворон каркнул – снег, как свет,

потемнел вдруг у порога.

Над землей чернела ночь,

все деревья в ней провисли,

но, как прежде, гнал я прочь

угнетающие мысли.

Ворон знает, да не всё,

много долгих лет вещая...

Утро день нам принесёт,

свет надежды возвращая.    

 

 

 

 

* * *

Мне кажется порой – все это снится,

а я на сны был с детских дней богат,

что я вхожу в осенние светлицы,

порог переступая наугад.

В светлицы, что открыли мне березы,

их много среди русских деревень.

У всех свои невыплаканные слезы,

свой оберег на каждый черный день.

И верится, что в жизни все устроится,

настолько вдруг очистилась душа,

как будто это Пресвятая Троица

прошла со мною рядом не спеша.

В рябиновых светлицах свет струится

от алых ягод, как от угольков,

еще октябрь, их не склевали птицы,

и до зимы еще так далеко.

Они на каждой веточке повисли,

над каждою рябиной вижу нимб.

Я здесь не раз ловлю себя на мысли,

что тьму в конце концов мы победим!

 

 

 

 

* * *

Когда нету ни ладу, ни толку,

когда смута в сердцах и умах,

можно всем объявлять голодовку,

хлеб насущный гноя в закромах.

Можно хаять отцовские вехи,

бастовать от зари до темна.

Только в этом немного утехи,

в этом – наша беда и вина.

Можно верить в чужую жар-птицу,

но поймать ее нам не с руки,

без труда ничего не родится –

сами всходят одни сорняки.

Объявлять себя можно Мессией,

только надобно помнить притом –

все попытки лукавить с Россией

никогда не кончались добром.

 

 

 

 

* * *

Прошлое – у белых лебедей,

прошлое – у белой повилики.

Прошлое бывает у идей,

пусть у самых смелых и великих.

Прошлое бывает у лесов,

осень их горит, не затухая.

Прошлое из многих голосов

все кричит во мне, не затихая.

Прошлому не скажешь: все, бывай,

как не разведешь беду руками.

Никогда нигде не забывай

все, что было в прошлом между нами.

Помни все, я так тебя молю,

что бы там судьба ни городила,

если скажешь: я тебя любила,

это значит – больше не люблю.

Обновив иль форму, или суть,

снова в рост идея поднималась...

Но любовь из прошлого вернуть

никому пока не удавалось.

 

 

Поэзия

 

 

 

ЛЕРМОНТОВ В ТАМБОВЕ

 

           «…Хотя  Тарханы в  Пензенской губернии…

           но на Пензу ехать с лишком двести верст крюку,

           то из Москвы должно ехать на Рязань,

            на Козлов и на Тамбов, а из Тамбова –

            на Кирсанов в Чембар...»

                                                       В. Пешков

                      («Страницы прошлого читая…»)

 

I

 

Поэты оставляют след и свет,

и надобно искать их в каждом слове…

Ни писем, ни бумаг казенных нет,

что был наследник Пушкина в Тамбове.

Но вел его неумолимый рок,

от рока и любовь спасти не в силах.

В России есть пути, но нет дорог -

метель всегда их снегом заносила.

В России человек всегда мишень

для вьюги и для пули – всё найдется...

Письмо читает бабушки Мишель –

никак внучка старушка не дождется.

Любила внука за отца и мать,

да так, что не могла им надышаться…

Родимый дом так трудно оставлять,

еще труднее к дому возвращаться.

Москва, Рязань, Тамбов, потом Чембар,

через декабрь и снежные барханы.

Спешит корнет лейб-гвардии гусар

в святую колыбель – свои Тарханы.

Арсеньева такой укажет тракт –

и Лермонтов, я верю, им поскачет.

Жизнь гения – всегда с судьбой контракт,

в котором случай очень много значит.

Сугробы, как морозные стога,

над стылою дорогою повисли.

Высокие, с поземкою, снега

теснятся как и лермонтовские мысли.

В колючем серебре Татарский вал

вплотную подойдет к большой дороге,

ему напомнит он молчанье скал,

Кавказские далекие отроги.

 

II

 

Деревни – то левей, а то правей –

заложницы российского простора.

Вот и Тамбов, вот маковки церквей,

горят на солнце купола собора.

Здесь пригласит поэта на ночлег

Грузинов – «муз прилежный обожатель»,

и будет дом качаться, как ковчег,

но вместо Ноя – милый провожатый.

Они опять вернутся в пансион,

в Москву, где он с Иосифом учился...

Без дружбы – жизнь холодный зимний сон, несчастлив тот, кто с дружбой разлучился.

Они сидели долго за столом,

пансионеров юных вспоминая...

По улицам тамбовским напролом

неслась метель, сугробы подминая...

 

III

 

Жить без любви не стоит никому,

без дружбы жизнь совсем немного стоит.

Немало лет пройдет, пока пойму,

что жить в Тамбове – дело непростое.

Не отличишь канал от Цны-реки,

как быль от вымыслов новейших,

и в женщинах, рассудку вопреки,

тамбовскую ты видишь казначейшу.

Ведь кто красоток здешних не любил,

тот к боли никогда не прикасался...

А то, что Лермонтов в Тамбове был,

я в этом никогда не сомневался.

Узнал «интриг секретных шесть иль пять»,

узрел «головки милой профиль нежный...»

Отсюда до Тархан рукой подать,

неполный день езды дорогой снежной.

Он был не только гений, но пророк,

таким глядит на нас он с монумента...

Насколько был велик при жизни рок,

настолько велика теперь легенда.

 

 

 

 

* * *

Говорят, что мы с тобой похожи,

и находят общие черты.

Ничего такого – всё быть может,

всё быть может у такой черты.

Всё быть может, сорок листопадов

нам судьба успела подарить,

и листвой в тамбовских палисадах

нам дорогу к загсу озарить.

Помню, как с улыбкой ты глядела

на прохожих, что встречались нам...

Вот и жизнь, родная, пролетела,

дни листвой осыпались к ногам.

Золотятся листья за оградой,

как тогда, вдвоём идем к реке...

Мы всегда с тобою были рядом,

даже если были вдалеке.

Только рано годы нам итожить,

этот срок ещё не подошёл...

Мы-то знаем, в чем с тобою схожи,

и не только внешне, но душой.

Даже если лес с тобою рубим,

щепки не летят давным-давно.

Говорят, мы те, кого мы любим,

и другого Богом не дано.

 

 

 

 

* * *

Весенние ветры меня не щадят;

уж так каждый год повелося:

на всех перекрестках, на всех площадях

я слышу, как пахнут колосья.

Как пахнет трава молодая и как

нам пахнет звездою криница,

лесом – далекая Ворскла-река,

степью –  густая пшеница.

Я слышу, как пахнут соцветья гречих,–

то запах земли, где родился...

Там травы в июле теплы, как лучи

земли, от которой отбился.

Ушел за любовью, ушел без следа,

напившись горстями у брода.

Но где бы я ни был, я помнил всегда,

что я из кобзарского рода.

Я помнил стрижей отраженья в реке

и теплые ливни косые.

Но встретил любовь я в лесном далеке,

посередине России.

Где звезды мохнатые в каждом селе,

как пчелы, бродящие в сотах.

Я многим обязан тамбовской земле,

я видел добро и заботу,

прирос к ее травам,

сроднился я с ней,

как с берегом вербная ветка...

Так пусть же меня не щадят по весне

нездешние гулкие ветры!

 

 

 

 

* * *

Терновник на ветру заиндевелом

полураспят, от боли почернел.

Ни помыслом, ни словом и ни делом

не поступлюсь, не хватит ночи мне.

Не хватит дня, чтоб недруги и други

смогли понять меня, потом забыть...

На пепелище среднерусской вьюги

меня оплакивала в поле неясыть.

А вьюга шелестела, как осина,

и холод шел от неба до земли,

снега вокруг смыкались, как трясина,

да только вот сомкнуться не смогли.

Сосульки вбиты в тишину, как гвозди,

но пахнет южным ветром в камыше,

в терновник падают ночные звезды

и долго-долго светятся в душе.

Не заблудиться мне в просторе белом,

сияет солнце маковым цветком,

ни помыслом, ни словом и ни делом,

ни с кондачка, тем более тайком

не очернил я прожитые годы,

что были и светлы, и непросты...

Встречались мне не только солнцевсходы

но и терновника распятые кусты.

 

 

 

 

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz