Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 1 (май 2005)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

Проза

 

Аркадий МАКАРОВ

 

ОРЯСИНА

 

Рассказ

 

                                                                                                    Куда ты дел мотор, орясина?

                                                                                                    Аль снес за четверть первача?

                                                                                                    И все поешь про Стеньку Разина,

                                                                                                    И про Емельку Пугача.

                                                                                                                                    Ю. Кузнецов

 

Осенний день, безрадостный, как бледная немочь, что-то шепелявил сквозь плохо подогнанные оконные стекла, вызывая чувство безнадежности и опустошения. Ветер, протискиваясь в щели, нудно и долго рассказывал о времени и о себе, но рассказывал так неинтересно, что вгонял меня в густую чащобу дремы, из которой, как я ни пытался, так и не мог до конца выбраться.

Короткие промежутки бодрствования сменяли странные видения давно минувшей молодости, которые возвращались снова и снова, напоминая мне о тех истоках, из которых вытекает настоящее, уходя в будущее.

Человек с выбитыми передними зубами, кровоточа деснами, шепелявил о долге и чести и, скрывая боль, простодушно улыбался большими голубыми глазами, давая понять, что все путем, ничего, до свадьбы все заживет!..

Вот черт рыжий, Ванька Добряков, Иван Поддубный, как многие звали его у нас в общежитии за силу и крепость, пристал к моей дреме теперь и пугает прошлым, которое так незаметно и быстро перешло в настоящее с заботами о добывании денег. Они, эти деньги, одномоментно стали таким дефицитом, что перерезать горло или пустить пулю из-за них — теперь пара пустяков, вроде как сморкнуться. Вот и сижу я в «секрете» за железной дверью, сторожа денежную прибыль с роста банковского. Сижу, как пес цепной. Прокручиваю ленту своей жизни. А лента длинная, пока прокрутишь, насмеешься и наплачешься.

Ах, Ванька, Ванька, Вано, как тебя еще тогда называли, зачем ты стоишь в моей тесной подсобке, с разбитым ртом, мешая мне сторожить чужое добро, ради которого мы с тобой, монтажничая на боевых комсомольских стройках, кувалдой и ломом пробивали скалу, и она сегодня, в настоящее бесовское время, бьет денежной струёй в закрома теперешних барышников, использовавших нас, наивных, в свою пользу. Доказательств тому уйма. Даже в тех анекдотических событиях моего рабочего прошлого проглядывает, пусть в извращенной форме, истинный характер русского человека, стремящегося к самоотвязной, разрушительной воле. Но, как говорится, вольному воля, а голому — кафтан.

Теперь, при новых порядках, человеку старше сорока лет устроиться на работу почти невозможно, а вот мне повезло. После мытарств и скудности жизни я стал охранником одного из отделений небольшого банка, такого незначительного, что внезапное банкротство его вряд ли кто-либо в стране заметит, кроме обескураженных вкладчиков. Но банк есть банк, работа есть работа, хотя ни работа, ни банк особой гордости у меня не вызывали, вероятно, из-за скудности жалованья.

«У хорошего хозяина цепной пес всегда недокормленный!» — так мне однажды сказал Леонид Яковлевич Бронштейн, приютивший меня к службе.

Вот они, друзья прошлых игрищ и забав, как пригодились. Леонид Яковлевич Бронштейн в свое время был вовсе и не Бронштейном, а Лёней по прозвищу Каныш. С ним мы жили бок о бок в молодые год в рабочем общежитии на городской окраине, где я делал первые шаги на ухабистой и неровной дороге под названием Судьба.

Вот ведь как бывает в жизни! Шли с Леней Бронштейном по одной дороге, а оказались в разных точках. Или нет: место одно, а высоты разные. Леня хоть и имел кличку Каныш, но был птицей высокого полета.

Тогда в нашей прокуренной и просмоленной тяжелым перегаром комнате один он — Леонид Яковлевич Бронштейн — числился почти что инженерно-техническим работником. Окончив после школы шестимесячные курсы счетоводов, ему как-то удалось устроиться кладовщиком на монтажный участок.

Кладовая на участке маленькая, но прибыльная: листовой металл, балки любого профиля, кровельное железо, краски, профильный прокат. Да мало ли есть чего хорошего в кладовке у монтажников! А учета почти никакого. Пойди посчитай, сколько материала ушло, если заказчик процентовки на выполнение работы не глядя подписывает — сроки, как всегда, поджимают.

Из всех сортов лаков и красок среди монтажников особенно ценился шеллак для антикоррозийного покрытия металла — цвет дегтярный, а запах спиртовой. Значит, пить можно!

Монтажники по дешевке и в долг покупали шеллак у Лени Бронштейна ведрами и после соответствующей обработки пили тоже ведрами.

Технология разделения ингредиентов проста необыкновенно: на ведро лака — пара килограммов поваренной соли. И — мешать. Вот именно, не помешивать, а интенсивно мешать деревянной лопаткой до тех пор, пока на лопатку не намотается смесь каучука и печной сажи, остальное — чистый спирт. Правда, цвет коньячный, а вкус совсем неподходящий. Но ребята пили. Однажды я, ради любопытства, попробовал тоже — с ног не сбило, но запах до сих пор в ноздрях стоит. По правде сказать, штука поганая и — на большого любителя.

Ребята над Леней подсмеивались, но интернациональный долг пролетариата блюли и на участке терпели. Иногда Канышом называли — и всё. Шеллак он поставлял в бригаду по первому требованию.

Леня Каныш был роста небольшого, но парень крепкий, сбитый, упругий, черт, как тот окатыш каучуковый от шеллаковой основы. Волос простой, на зачёс, тогда так носили, — русский мужик! От Бронштейна у него был, может быть, только один нос, мясистый и всегда мокрый. Поэтому, может, Леня имел такую обидную кличку. Но, что поделаешь, клички бывают и похуже. Всякие бывают клички…

У Лени Каныша водились деньги всегда, и за это ребята его тоже терпели — можно было без лишних хлопот у него одолжиться.

Когда за растрату социалистической собственности посадили Гришанина, нашего начальника участка, то за ним следом загремел и Леня, как материально ответственное лицо. Вот тогда-то мои пути с Канышом и разошлись: он пошел в отсидку, а я, правда с трудом, но поступил в институт.

Когда Леня Каныш вышел из тюряги, я уже получил образование инженера-механика, а он стал настоящим Леонидом Яковлевичем Бронштейном. И при новом режиме выиграл, конечно, он, а не я.

Леонид Яковлевич Бронштейн сразу же обзавелся связями и вскоре был назначен управляющим того самого филиала московского банка, в котором и я стал служить охранником. Наши дороги опять сошлись, но на разных уровнях, как в курятнике на насестах.

Вот Бронштейн Леня и философствует — мол, чем меньше кормить собак, тем вернее они служат.

Сижу я теперь в охранной подсобке и слушаю стенания ветра, предвещающего холодную зиму.

Воскресный день — выходной в банке. Леня Бронштейн, забыв свою простецкую кличку, вино пьет под балычок, а я у него вроде как на шухере, на атасе стою…

* * *

А все начиналось лучезарно и весело: женщина в отделе кадров, посмотрев на мою комсомольскую путевку, со вздохом стала вписывать мою фамилию в новенькую трудовую книжку, где я стал числиться учеником слесаря-монтажника.

— Рано тебе еще в эту жизнь кунаться, — сказала она, протягивая мне обратно только вчера полученный аттестат зрелости, где оценками можно было бы и похвалиться.

Что она понимала, эта очкастая старушенция, в той трудовой мужской жизни, испытать которую мне так хотелось? Ладони чесались.

Тогда мне казалось, что к ней, мужской жизни, я вполне подготовлен. У кого их не было, ошибок молодости?!

В большой комнате рабочего общежития меня встретили сразу шесть пар насмешливых глаз.

— Будем прописываться или как? — сказал чернявый парень примерно моего возраста в синей трикотажной майке, густо высморкавшись в новенькое, свернутое солдатским треугольником полотенце.

Чисто убранная и заправленная кровать, на казенном ворсистом одеяле которой лежало полотенце, говорила о том, что и кровать эта, и полотенце, оказавшееся теперь в руках хамоватого человека, должны принадлежать мне и никому более.

Врезать бы ему, сопатому, в челюсть, да народ не поймет. Потопчут. Вон они какие!

Я, прикинувшись простачком, сказал, что прописался уже утром, а паспорт мой у коменданта общежития, если нужно, я завтра принесу показать…

Быстрый, мышиный взгляд чернявого сразу же перекинулся на всю остальную братию. И тут в один момент радостно взвизгнули пружинистые сетки на железных койках, и вперемежку с матерками по просторной комнате рассыпался простуженный кашляющий смех:

— Пропиши его, Каныш! Пропиши!

Каныш взметнул перед моим носом кулак, раздумывая, куда ударить — в челюсть или в глаз?

В одно мгновение я понял, что разыгрывать деревенского дурачка не стоит, и, вытащив из-за пазухи бутылку водки, с размаху, ухарски, поставил ее на стол.

— У-ух! — сказала комната, и все разом засуетились.

— Что же ты, гад, закуски не взял? — примериваясь к бутылке, сразу же опустил сухой кулак недавний обидчик.

— Ну ты даешь, Каныш! Пить да закусывать, зачем тогда пить? Не запьянеешь! — сказал здоровенный саженистый парень, поднимаясь со скрипучей койки; здесь он был, по всему видать, за авторитета. — Разливай на всех! — кинул он ставшему сразу услужистым тому, кто меня только что хотел «прописывать».

Выпили. Кинули в рот по щепотке из бронзовой самодельной пепельницы смеси соли и жгучего красного перца. «Закуска» такая отшибает напрочь все следы алкоголя во рту. Я тоже оценил совершенные достоинства этой адской смеси.

Кинули в рот еще по одной шепотке из потемневшего бронзового диска и задумчиво помолчали.

На шесть глоток и одна бутылка?! Над этим стоило задуматься. Но сколько ни думай, а в голове просторней не станет.

— Ну разве это «прописка»? Это только вид на жительство! — подсуетился тот, кого называли Канышом. — Гони еще на бутылку!

Я хотел оставить нетронутой маленькую заначку на будущее и красноречиво вывернул карманы, показывая, что у меня ничего нет. Подъемные мне должны были заплатить только в следующем месяце, а в столовую хочется каждый день.

Сидящий передо мной саженистый парень поскреб толстым, как лошадиное копыто, ногтем рыжую щетку на подбородке и увалисто направился к двери.

— Ваня, ты куда? — с надеждой разом спросили несколько голосов.

— Не куда, а зачем, — назидательно поправил Каныш. — Если кудыкать, то пути не будет.

— Куда-зачем… — буркнул под нос Ваня. — Спор выигрывать у маляров, вот зачем!

Все потянулись за Ваней, и я вместе с ними.

Маляры жили в соседней комнате. Но маляров не оказалось дома. «Степенные ребята» ушли в культпоход, наверное. «Жизель» в областном драмтеатре идет. Воронежский театр оперы и балета у нас гастролирует. Разве пропустят? Профком билеты бесплатно выдал. Поднимает уровень культуры своих рабочих. По вечерам одно вино, что ли, пить?.. Спокойные ребята, не то что монтажники-горлодеры. Тем только кувалдой махать да материться — и на сухую, и когда выпьют…

В противостоянии маляров и монтажников я убедился позже, когда сам стал настоящим монтажником со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Топчутся ребята возле двери, скребутся, а за дверью никого, только, вроде, панцирная сетка на кровати поскрипывает. Может, показалось?

Иван надавил слегка плечом — дверь распахнулась, а там, в глубине, одни простыни пузырятся. Кто-то из «степенных ребят», воспользовавшись передышкой, остался в комнате. А чего одному скучать? Женское общежитие рядом. Кто-то из девчат тоже не пошел на «Жизель».

— Не! Здесь никого! — смущенно кашлянул в кулак Иван и прикрыл дверь, оттолкнув заглядывающего в комнату Каныша.

— Вано, — закрутился тот возле, шмыгая носом, — на что спорили-то?

— На интерес! За пять бутылок водки я им обещал электрический провод под током зубами перекусить.

Вано, как голодный волк, клацнул зубами.

Ребята потом рассказывали, что Иван однажды, тоже на спор, переколол зубами килограмм орехов грецких. Может, что и прибавляли ребята, но зубы у Вани действительно, как наковальня с молотом — крупные, один к одному, и блескучие, словно галька морская.

— Ах ты, мать-перемать! Выпить как охота! — горько, вздохнул Иван, когда все воротились к себе в комнату.

Отодвинув мятую занавеску, он стал шарить на подоконнике среди пустых бутылок: может, найдет какую завалящую. Выпивали же вчера и раньше. Когда-то оставалось…

Но сколько ни шарил, кроме бутылки с рыбьим жиром, остальные были — стекло одно.

Рыбий жир служил нашему саженному Ивану Поддубному как НЗ — неприкосновенный запас на случай безденежья. Случай этот наступал почему-то в конце месяца. Считать деньги Иван никогда не любил. Потому в получку он сразу покупал несколько бутылок антирахитичного бальзама, рекомендуемого детям, и был спокоен. За неделю-другую зарплата у Ивана кончалась, а работа монтажника, как известно, больших калорий требует. На одной воде не продержишься. Вот и выручает Ивана несравненный рыбий жир из соседней аптеки. Продукт дешевый, но максимально питательный. Последняя надежда. Встанет, бывало, Иван поутру и, не открывая глаз, одной рукой прихватив себя за виски (уж очень вкус специфический!), другой тянется к подоконнику. Несколько глотков — и всё готово! Дневной рацион калорий получен, словно китенок у матки.

— Вано, — подначивает теперь Каныш Ивана, — пол-литру водки за один раз выпьешь?

— А то нет! Давай покажу! — ощерился в улыбке Иван, обнадеженный нежданным предложением.

— А две?

— Ну, за две не ручаюсь, а попробовать можно. Ставь!

— Поставлю. Только давай, я тебе разок в морду дам — и литр твой.

— Хо! — ухмыльнулся Иван, посверкивая зубами. — Бей два раза за литр. Мне и ребят угостить надо. Видишь, саранча какая? Они водочки тоже хочут! Идет?

— Едет! Только пусть твои друзья сначала руки по уговору разобьют, чтобы потом обиды не было. Иди, новенький! — позвал Каныш меня. — Разбивай!

Легкий удар ребром ладони по слепленным рукам — и договор в силе.

— Только буду бить в рукавице, ладно? А то я по твоим голышам руку покалечу.

— Да хоть в две рукавицы! Только не промахнись, а то снова вывернешься, как тогда.

Что было «тогда», я не знал и с интересом наблюдал, что будет теперь. Ребята тоже обступили Ивана.

Леня Каныш, Бронштейн наш, повозился-повозился в своей тумбочке и вытащил брезентовую задубелую рукавицу. Надел ее на левую руку. Каныш был левша. Бить в лицо Ивана снизу вверх как-то несподручно — рост разный, и Каныш пододвинул Ивану стул:

— Садись!

Иван с довольной ухмылкой усадисто уместился на стуле, прислоненном к стене.

— Бей!

Ребята были в восторге. Чтобы сейчас ни случилось, а они выпьют обязательно. Это уж точно. Иван всех угостит, он не жадный, не как этот Каныш поганый. Без мыла в любую щель пролезет…

Леня, постукивая рукой об руку, как купец Калашников, походил-походил вокруг Ивана Поддубного, держа в томительном ожидании и в напряге всю комнату. И только один Ваня сидел, лучисто улыбаясь, на стуле, как царь московский перед боярами.

— Чего примериваешься? Бей! Раз — и в дамки! Литр, что ль, жалко? Назад пятками не ходят!.. — подбадривали зрители. — Бей, сука!

Возмущение ребят, что ли, подействовало, или Каныш, наконец что-то обмыслив, решился. Он вдруг откинулся назад и со всего размаха, всей стремительностью туловища тычком ударил Ивана в широко открытый смеющийся рот.

Иван хоть и сидел крепко, но от неожиданности вдруг повалился назад, ударившись затылком о кирпичную стену. Он не успел еще и охнуть, как Леня Бронштейн, скинув огрузшую рукавицу, скрестил на груди руки и закрутился на полу, взвыв, как щенок, которому наступили на лапу. Одна рука у Лени, голая до плеча, неестественно изогнутая, лиловела прямо на глазах.

Что-то выплюнув в угол, приподнялся со стула и Вано, вытирая кровянеющий рот тыльной стороной ладони.

— Ну фсё! Мы кфиты! — прошепелявил он, косясь на лиловую руку Бронштейна.

Перелом был хоть и не открытый, но явный. Да и у саженистого Ивана передних зубов как не бывало! Пить можно, а закусывать никак нельзя.

— Каныш, — разом закричали ребята, — ставь литр! Уговор дороже денег! Ты Ивану хлебальник разбил. Кто ему теперь жевать будет? Ставь, Леня!

— Не, — отмахнулся Иван, — мы кфиты! Фон рука у него какая!

Несколько ребят пошли вызывать машину «Скорой помощи». Пришлось мне расстаться с последней моей заначкой и сбегать в магазин.

— Фот таких физдюкоф я люфлю! — выпив залпом полный стакан водки, потрепал Иван мою лохматую голову. — Молофок! Куфалфой фудешь!

Во все время пребывания моего в рабочем общежитии защита была обеспечена. Если случалось — били здесь крепко…

* * *

Вот какие воспоминания и ассоциации может разбудить неясный шелестящий говор осеннего ветра с немолодым уже охранником банковского филиала, руководителем которого числился теперь Леонид Яковлевич Доберман-Бронштейн, или попросту Леня Каныш, бывший кладовщик монтажного участка.

Удачливый все-таки он, Бронштейн этот! На днях в его загородном доме кто-то по делам или так, шутки ради, в открытое окно ручную гранату бросил. Но ничего Лене не сделалось. Мать только пришлось похоронить — осколком голову пробило. Но похороны есть похороны. Все равно на свете не задержишься. Когда-то и уходить надо, девяносто лет — возраст серьезный.

Удача пока ходит за Бронштейном Леонидом Яковлевичем по пятам.

А там видно будет…

ВВЕРХ

 

 

Hosted by uCoz