Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 1 (май 2005)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Критика

 

Елена ЛУКАНКИНА

 

ПЕНИЕ БЕЗ ГОЛОСА

Размышления о графомании как диагнозе

 

Есть шуточная песенка: «Толстой был тоже графоманом, у графа мания была». Такая вот игра слов! На самом же деле всё серьёзно — не до игр! Графомания давно уже не играет в прятки, а наступает, завоёвывая сантиметр за сантиметром страницы книг, журналов, литературной памяти. «Звёздные войны» — это фильм; а вот настоящая атака клонов — увы, реальность. Графомания атакует, срывая глотки, но всё же пробиваясь к литературной трибуне, беспардонно расталкивая всех локтями! В сущности, графомания — это и есть пение без голоса, не просто многословное бесполезное сочинительство, а, простите, извращение, садомазохизм какой-то! Графоманы себя ломают, вымучивают, ищут на своих мозговых чердаках глину для лепки образов, а потом этим же приготовленным на скорую руку продуктом терроризируют бедных читателей. Таким образом, мучаются все, кроме самого безголосого певца, лишённого поэтического слуха!

В последнее время слово «графоман» часто подаётся под соусом предельного семантического расширения: это тот, кто любит писать и постоянно этим занимается. На мой взгляд, такая трактовка понятия невозможна: именовать графоманом каждого активно пишущего — всё равно что всех темпераментных и страстных женщин называть блудницами. И всё же техника примитивного склеивания бесконечных версификаций нынче процветает. Мельчает современная литература: теряет глубину. Хотя нет, как раз наоборот: опускается на глубину, забирается в речевые дебри — этим умением поэзия за последние годы овладела вполне. Гораздо труднее даётся обратное движение — подняться с глубины, выбраться из дебрей. К этому далеко не все стремятся.

В английском журнале «Athenaeum» за 1895 год журналист Макс Нордау определил графомана как «живущего ненасытной жаждой писать, хотя ему не о чем писать, кроме собственного психического и нравственного недомогания». Но где должна пройти эта грань между излюбленными «идеями» писателя и его «психическим и нравственным недугом»? Когда особо интересующая писателя тема, к которой он постоянно возвращается, становится симптомом психического заболевания? Ведь существует давняя и распространённая теория (успевшая стать уже банальной): гений зачастую тесно связан с «неврозом». Тогда возникает другой вопрос: когда неуёмное стремление писать о своих «неврозах» становится манией, несовместимой с серьёзной литературой, а когда — нет? Кто решит?

По-моему, графоманы — это люди, страдающие псевдоболезнью, которую в простонародье величают образно: запор мыслей, понос слов. Действительно, графоманы разве что и умеют выдать свои стишки за шедевр, они неспособны на прогресс, необучаемы, не умеют работать над собой. Но как ни крути, право на графоманство становится единственным из прав человека, что в нашей стране соблюдается всегда. Безответственность графоману даёт неповторимое ощущение свободы. Но все графоманы, осознавая где-то в закоулках подсознания собственную несостоятельность, стремятся к тому, чтобы окружающие убедили их самих в обратном. Такая вот психология! Кому попало не приходит в голову карабкаться на сцену Большого театра с возгласами: «Я бы спел арию князя Игоря не хуже!..» Однако всякий освоивший пятистопный ямб — пишет стихи, а посмотревший на знаменитый «Чёрный квадрат» берётся за кисть со словами: «Я тоже так могу», — стремясь пополнить легионы уверенных в своей гениальности «всезнаек и всеумеек»!

В редакцию газеты, где я работаю обозревателем (еженедельник для семейного чтения «Наедине»), приходит большое количество писем с рассказами, стихотворениями, часто недоработанными, бывает и неграмотными, но с припиской: «Прошу не исправлять и не сокращать!» Эти авторы думают, что от количества напечатанных строк будет зависеть успех их произведения. Осталось только возвести подобную пробуждающуюся наглость в куб и услышать от самого приписчика следующее: «Вы пишете, что я безграмотен, но мои ошибки — это хлеб корректоров!».

Чтобы не быть голословной, предлагаю вниманию одно из присланных нам стихотворений:

                                                            НЕ ЛЮБОВЬ

Мы так рядом и так далеки

Мы не любим, но мы так близки.

Просто нам хорошо с ним вдвоём,

Остальное уже не причём

 

Нам не нужно этих сложных встреч

Нам хватает с ним того, что есть

Мы не знаем о нас ничего,

И от этого даже легко

 

Для нас нет этих сложных слов,

От которых все мысли вразброс

Всё, что нужно нам сейчас двоим,

Это быть побольше одним.

 

Это прислала к нам в редакцию 18-летняя М. П. (орфография и пунктуация — авторские) с просьбой: «для меня очень важно, если вам понравятся мои стихи и вы хотя бы несколько из них напечатаете». Что тут скажешь, только руками разведёшь! К сожалению, это не «не любовь», а НЕ стихотворение: НЕ рифма, НЕ ритм, НЕ образ, НЕ мысль… в общем, НЕ поэзия, а — графомания!

С другой стороны, чисто по-человечески радует, что львиная доля присылаемых стихов — про любовь. Люди влюбляются, попадают в сети вдохновения и начинают писать: много, обо всём и как получится. Всё это объяснимо и понятно, но подобное «чувствоизливание» — это стихи для себя, в стол. И никак не поэзия, «озолоченная» Пушкиным и «разлинованная» Маяковским. Увы, но «Не любовь» — классический вариант графомании. Оправдание в этом случае только одно: автору — 18, а значит, ему ещё расти и расти. И кто знает, может, степень чувствования и мастерства уважаемой М. со временем достигнет таких высот, что она посоперничает с самой Богиней М. женской поэзии — Мариной Цветаевой.

А ведь есть графоманы в возрасте. И это уже тяжёлый случай! Да и темы — совсем взрослые и душещипательные. Вот, например, отрывок из стихотворения некой М. Г.:

Вопли к Небу летят.

Детки малые

Кушать хотят.

Отец-пьяница

Снова хмельной,

Недоволен он

Трезвой женой.

С утра до ночи

Работает она,

Но всё также,

Несчастная, очень бедна.

 

Это вам не «не любовь», которая в жерновах жизни сто раз ещё перетрётся. Пьющий муж со стажем — это уже настоящая трагедия, особенно, когда «детки малые кушать хотят». Всё это больно, жутко, страшно, но давайте вернёмся к стихотворению. Хотя — чего возвращаться-то? Думаю, здесь не нужны комментарии: вердикт тот же, что и в первом случае — графомания, НЕ поэзия!

Словом, таким авторам чужда самокритичность. И даже больше: если кто-либо решится указать на недостатки их произведений, они принимают это как личное оскорбление. Классический признак графомана то, что он очень серьёзно относится к тому, что делает. Самоирония всегда сопутствует творцу, и её начисто лишён графоман. Более того, графоман страдает самым сложным (по продолжительности) видом ломки: когда его творчество не принимают, то единственный выход — это принять новую дозу творчества, то есть начать писать снова. Надо понимать другое: все писатели — графоманы, но не все графоманы — писатели. К сожалению, ни время, ни возраст так и не вырабатывают у многих «пишущих провидцев» умения (таланта!) понять это. Подобный ритуал для них почему-то невыполним: от души посмеяться над самим собой и начать всё с белого листа. Известно, что Николай Васильевич Гоголь с острейшим чувством стыда перечитывал свои произведения. Некрасов после выхода в свет первого сборника стихов «Мечты и звуки» скупил его в книжных лавках и уничтожил. Почему? Он увидел незрелость своего литературного опыта, и ему стало нестерпимо стыдно. А вот что писал Максим Горький: «Кончая работу, прочитываешь её с трудом и почти всегда с тяжёлым сознанием неудачи».

Читать и перечитывать написанное, сокращать, изменять, дополнять, воспитывая у себя и у читателей хороший литературный вкус, — вот долг каждого, кто берётся за перо, кто желает обратиться к читателю с печатным словом. Но быть напечатанным — этого мало. Надо быть также и читанным, и больше — принятым в сердце читателя. Стихи и рассказы рождаются не только в молитвенном общении с Господом, но и в упорном труде. Начинающий автор, не имеющий высокой требовательности к себе, навсегда остаётся начинающим. И, конечно, есть ещё одно требование к пишущим: пишите только о том, что прошло через личную сердечную «лабораторию», то, что глубоко продумано, взвешено, проверено, чем живёт ваша душа.

Пусть не удручают вас первые неудачи. Бог любит трудолюбивых. Надо (необходимо!) настойчиво работать над собой, над словом, над мыслью. Нельзя научить человека писать ГУСТО и ПЛОТНО, но можно придти к этому, «наращивая» на свой хребет-дар позвонки опыта, а сюда входит и усердие, и глубина, и развитие. А самый главный совет: читайте, читайте много — лучшего «витамина» для собственного роста не найти!

Марина Цветаева писала: «Бессмысленно повторять (давать вторично) — вещь, уже сущую. Описывать мост, на котором стоишь. Сам стань мостом, или пусть мост станет тобою — отождествись или отождестви. Всегда — иноскажи».   Любому пишущему человеку надо помнить, пропустить через ум и сердце эти слова. Литература — это отражение леса, отражённого в воде: в нём есть своя красота и свой ущерб, главное — не копировать действительность, а создавать, вторую, новую. Петь, не подражая соловью, а — ДУШОЙ, главное, чтобы голос был.

А пение без голоса всё равно что секс без любви — ФАЛЬШИВО!

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz