Тамбовское региональное отделение

Общероссийской общественной организации

«Союз писателей России»

 

Тамбовский альманах № 1 (май 2005)

Содержание

 

Главная

 

Новости

 

История

 

Персоналии

 

«Тамбовский альманах»

 

Ссылки

 

Гостевая

 

Написать письмо

 

Проза

 

 

Михаил ГРИШИН

 

ПАУТИНА

 

Главы из романа

 

1

Не первый год весна балует ранним приходом. А уж в этом году и вовсе удивила: в середине февраля со Средиземноморья нежданно пришел циклон — подули теплые ветры и на припорошенную, скованную морозцем землю нудно заморосил дождь. Мутные потоки талой воды устремились в низины. Через неделю размокший снег сошел, оголив отсыревшую землю.

С Каспия потянуло острым запахом нефти и почему-то соленой селедки. Во влажном, напитавшемся дождем воздухе устойчивый запах продержался до первых по-настоящему теплых дней. Нахолодавшая земля на солнце прогрелась, источала дурманящие ароматы свежей травы и горных фиалок. Стоявшие в горах частые туманы рассеялись, прозрачны и светлы стали дали. В небесной вышине, в потоках горячего воздуха, величественно парил орел. На душе легко и бездумно. Тишина.

Только с запада, с той стороны, где находится мятежная республика, нет-нет доносит эхо еле слышный далекий гул. Там идет война.

* * *

Майские праздники затянулись. Сложилось так, что за Первомаем подошла Пасха, следом День Победы.

В Пасху повелось исстари посещать кладбища и поминать усопших.

С самого утра потянулись празднично одетые горожане на православное кладбище. Выходили целыми семьями — впереди, радуясь предстоящему беззаботному дню, ребятишки, следом степенно вышагивали почтенные отцы семейств. Каспийск — город небольшой. Почти все друг друга знают. Встречавшиеся по дороге знакомые раскланивались, поздравляли друг друга со Светлым Христовым воскресением и далее уже шли вместе, перекидываясь между собой незначительными фразами. На сердце у них покой и умиротворение.

Единственным человеком, кому в этот день не повезло, по разумению Лехи, оказался именно он. Парню уже давно за двадцать, через месяц дембель, а он все как маленький болезненно воспринимал праздничные дежурства на КПП. Леха ежеминутно выходил за ворота и тоскующим, полным скорби взглядом провожал проходивших мимо. На всем белом свете никому не было дела до старшего сержанта отдельной гвардейской бригады морской пехоты Алексея Ханина по прозвищу Хан. А какой он Хан, если разобраться? Во-первых, православный и крестик на суровом гайтане носит: братишки говорили, что на войне с «чехами» (чеченцами) вера в Бога их здорово выручала, а одного убиенного пацана даже будто бы канонизировали в святые. Во-вторых, он не такой уж и задиристый, как, к примеру, хан Мамай, славившийся своей воинственностью. Хотя, чего уж скромничать, за себя Леха постоять всегда умел — отец научил, а позже и сам занимался во всевозможных секциях.

— Привет, Хан!

Леха даже вздрогнул, уличенный в своих потаенных мыслях. Оглянулся; позади него стоял бесшумно подошедший Штырь из спецназа. Вообще-то его звали Петр Ивановский. Первое время морпехи дивились его необычной походке: плечи слегка развернуты назад, спину держит неестественно прямо, к тому же подбородок всегда приподнят, что придавало ему обманчивый вид заносчивости. Из-за чего неоднократно был бит дедами. Но за два года походки своей не изменил, ходил все так же прямо и надменно. Одним словом, Штырь он и есть Штырь.

— Привет, — небрежно, по-дедовски ответил Леха и с напускной ленцой пожал протянутую ему ладонь. — Куда это ты так вырядился?

Штырь, польщенный вниманием, аккуратно поправил чудом державшийся на самой макушке черный берет.

— На свиданку.

Леха тяжело вздохнул, признался:

— А мне здесь, Петруха, обрыдло все. Домой хочу…

— К мамке? — безжалостно съехидничал тот.

— Не только.

— Понятно, — подытожил Штырь. — Значит, контрактником не останешься?

— А ты? — в свою очередь поинтересовался Леха.

— А я останусь, — Штырь неожиданно разозлился, ловко сплюнул на асфальт и, глаз не спуская с Лехиного лица, сказал высоким рвущимся голосом: — Нечего мне делать в своей деревне. Колхоз наш приказал долго жить, а на полях уже деревья выросли, смотреть больно… Мне это, как серпом по яйцам! Я же люблю ее… землю. Отца от земли отлучили, спился, гад. Мать одна хрип гнет… А у нее, кроме меня, еще трое, старшему девять… Хан, у меня матерь молодая ведь… А выглядит, как старуха. Эх, ты-ы…

— Чего я? — опешил Леха.

— Ничего, — справившись с волнением, уже спокойнее заговорил Штырь. — Ничего.

Вымученно улыбаясь, он неловким движением вынул из кармана сигареты, прикурил. Его крупные ногтистые пальцы заметно дрожали. Леха молча, с жалостью смотрел на товарища. Потом спросил:

— Я что-то не понял, ты что же, не можешь в соседний колхоз на работу устроиться, если уж так тебе хочется… пахать?

Штырь с раздумчивым выраженьем на лице глубоко затянулся сигаретой, округло раззявив рот, неторопливо пустил дымное колечко. Проследив, как оно медленно тает в теплом воздухе, с горечью сказал:

— Чужаки никому не нужны.

— А здесь?

— Что, здесь?

— Здесь ты кому нужен?

— И здесь не нужен, — невесело усмехнулся Штырь, далеко зашвыривая окурок. — Но здесь какие-никакие деньги все же платят. Так что не на живот, а на смерть буду защищать завоевания молодого капитализма…

Он не договорил, мимо на огромной скорости пронесся белый джип «Лендкрузер». Штырь проводил его долгим неморгающим взглядом, невпопад своей мысли с сожалением докончил:

— Шарахнуть бы его в зад из «мухи». Классный фейерверчик получился бы.

Заслышав позади себя шуршащие шаги, парни стремительно повернулись.

Невзрачная старуха, принаряженная ради Великого праздника в тщательно выстиранное коричневое платье и белый линялый платок, с трудом шла в сторону кладбища, громко шаркая подошвами поношенных башмаков. В Каспийске русских солдатиков любят. Опираясь на клюку, старуха остановилась около морских пехотинцев передохнуть, сказала, переводя дух:

— Христос воскресе, сынки.

Леха, с малых лет приученный матерью-учительницей с уважением относиться к пожилым людям, почтительно ответил, придерживаясь православной традиции:

— Воистину воскрес, бабушка.

Штырь привычно хамовато пошутил:

— Воистину всмятку.

Старуха огорченно покачала сухонькой головой, сердито сказала, чуть шепелявя беззубым ртом:

— Грех так-то отвечать, чай крещеный ведь.

Но все же два красных яйца дала, не пожадничала.

— Матери-то небось извелись, вас ожидаючи.

И далее пошла, царапая концом клюки асфальт.

Штырь в раздражении приподнял руки и резко уронил их вдоль туловища, удерживая в ладони яйцо, воскликнул:

— Задолбали… все! Заграница как жить нас учит… Отцы-
командиры учат… Теперь старуха древняя — и та туда же…

— Она дело сказала, — вступился за старуху Леха. — Что ты юродствуешь-то?

— Да пошел ты… защитничек! — рослый Штырь круто развернулся уходить, но тут его глаза, секунду назад полыхавшие гневом, обрадованно блеснули. Две высокие блондинки, похожие лицами на матрешек, в одинаково коротких юбочках-стрейч, шли в их сторону. Размахивая крошечными сумочками, вились в затейливой походке.

— Потрясно! Наоми Кэмпбэллы, — восхищенно сказал Штырь почему-то во множественном числе и, спохватившись, за спиной незаметно сунул крашеное яйцо в Лехину руку.

— Возьми, — процедил он сквозь зубы. — Мои телки идут.

В этот момент Леха на себе испытал, что означает выражение «отвисла челюсть». Не было ни сил, ни желания напрягать мышцы лица, и у него сам по себе широко раскрылся рот. Единственное, что он успел при этом невнятно спросить, было:

— Обе твои?

— Ага, — сказал свистящим шепотом Штырь. — Анька и Олеська. Только сам не пойму, кто из них кто.

— Привет, мальчики! — донеслось до онемевших морпехов.

Леха поспешно кивнул, словно боднул воздух, а Штырь, состроив счастливо-глупую рожу, вразвалочку пошел навстречу, на ходу поправляя и без того ладно сидевшую на нем форму.

— Привет, цыпоньки, — он с бесцеремонной деловитостью приобнял их за талии, и троица, смеясь, пошла вдоль улицы.

Леха завистливо глядел им вслед. Сам он на дискотеке был последний раз пару лет назад. С Наташей. Долгая разлука с любимой не только не очерствила его сердце, но и заронила в душу более нежное, ранее не изведанное чувство. До их встречи оставался какой-то месяц.

Леха разжал перед собой пальцы; на потемневших от загара и огрубевших от армейских будней ладонях тепло пригрелись два красных яйца.

Если пасхальное яйцо подарено от чистого сердца, оно не испортится никогда и будет, как талисман, ограждать от несчастий, — вспомнил Леха старое поверье и улыбнулся той безмятежной улыбкой, которой всегда улыбаются только что проснувшиеся дети.

2

От Пасхи еще остались по домам куличи и яйца, а тут и День Победы подошел. За два дня до Красной горки каспийцы высыпали на празднично убранные улицы.

Легкий ветер волнует разноцветные полотнища флагов, откуда-то из садов несет пахучий запах первоцвета. От далекой музыки военного оркестра у людей непривычно сладко щемит в груди. Вдоль улицы Ленина народу собралось невидимо. Солнечные лучи, просачиваясь сквозь ажурную зелень листвы, медовой желтизной пятнят счастливые лица. Все ждут парада морских пехотинцев.

Среди заметной суматохи внешним спокойствием выделяются побитые сединой ветераны. Еще вчера среди домочадцев они ходили трясущейся тенью, сегодня каждый молодецки прямил ссохшую грудь, праздничные одежды — в серебристом перезвоне наград. Девятое мая — их праздник, их Победа. Нынешней России хвалиться пока нечем. Старики ожившими глазами глядят на рослых парней в черных беретах, плетут меж собой бесхитростные разговоры.

— Мы-то похилее в сорок пятом были…

— Были, да… были… а Европу всю на колени поставили.

— Слабоваты мы сейчас против Америки.

— Насчет этого Жуков был молодец. Как он сразу после войны Америку замять предлагал… Не послушались… Э-эх-ма.

— Теперь ослабли, бандитов и тех разбить не можем.

— А что ж вы хотели, сегодня никто не хочет воевать.

— Ага, воюй, геройствуй, а Чубайс рубильник — р-раз и нет света. Сиди впотьмах… геройствуй.

Они удрученно вздыхают, соглашаясь.

Рядом чернявая стройная дагестанка увещевает своих малолетних сыновей.

— Друг от друга чтобы ни на шаг. Сейчас схожу братика покормлю и вернусь. Заур, — наказывает она старшему, — держи Артура крепко за руку… не отпускай. Вон сколько народу… потеряется.

Десятилетний Заур снизу вверх пытается заглянуть в материны глаза, обещает, лишь бы отстала:

— Ну что ты, мамочка, не волнуйся… Иди корми Ахмедика.

А сам от нетерпения ногами переступает, готовый в любую секунду сорваться с места.

Тут все оживленно зашевелились и подались ближе к краю тротуара.

Стоявшие в отдалении морские пехотинцы выравнивали строй. Раздался зычный голос командующего парадом, и сотни пар ног дружным грохотом обрушились на мостовую. Военный оркестр, сверкая на солнце медными трубами, грянул знаменитый марш «День Победы». Чувство причастности к великим свершениям в мае далекого сорок пятого овладело сердцами горожан — и мусульман, и православных.

Пятилетний Артур послушно держался за руку брата. Он с удивлением и страхом глядел на седого большущего деда, безобразно кривившего лицо; по его щекам, испещренным глубокими бороздами морщин, как по руслу высохшего ручья, лились слезы. Мать украдкой сморкалась в платок. Артур потянул ее за оборку юбки:

— Не па-ать…

Мать погладила сынишек по вихрастым макушкам и, оглядываясь, пошла к дому.

Над людной улицей, любопытствуя, зависло солнце. Остатки дымчатых облаков уплыли в сторону Каспия. Блеклая синь неба дышала жаром.

Леха шагал в третьем ряду, впереди на вытянутую руку маячил стриженый затылок Петрухи. Несколько минут назад блуждавшая по лицу Лехи улыбка сошла; сейчас его голова была гордо приподнята, из-под черного берета с российской символикой на боку выбивался темно-русый хохолок, между морщеных бровей от переносья вверх — две вертикальные складки; плиты острых скул покрыты волнительным румянцем, по-детски припухлые губы заметно сжаты, а на груди, увешанной золотистыми аксельбантами, — синий треугольник тельняшки. Идет морская пехота!

Головная машина с красным знаменем поравнялась с братьями Балабековыми; на кумаче золотым шитьем горели три ордена. Следом прошел войсковой оркестр; надувая щеки, музыканты важно несли свои трубы. Над главной улицей Каспийска звон стоит и радостные крики. Как тут утерпеть? Заур потянул брата за руку. Пока выбрались из толпы, с ними поравнялся офицерский расчет. Знакомый Заура Антошка гордо вышагивал рядом с отцом. Сбоку ровных рядов морских пехотинцев, заглядывая в их серьезные лица, бежали знакомые и незнакомые пацаны. Глаза братишек завистливо заблестели; они подбежали к колонне и, стараясь приноровиться под широкие шаги бравых парней, с чувством охватившего их восторга зашагали рядом, лихо размахивая тоненькими ручонками. Кому же в детстве не хочется быть морским пехотинцем?

Взрыв прозвучал неожиданно громко, смяв бравурный марш. В кустах, росших вблизи места проведения парада, вздыбилась земля; яркая вспышка изжелта-красного пламени прорезала дымившийся земляной столб. Тугая волна горячего воздуха, перемешанная со смертельным железом, брызнула в жмурившиеся на солнце воодушевленные лица военных и ребятишек. Словно неведомая сила прошла широкой полосой, сметая все на своем пути: опрокинулся навзничь Петруха, бежавшего возле мальчишку подбросило в воздух и прямо на глазах Лехи разорвало на части, заляпав его форму и лицо теплыми кровяными сгустками. У Лехи закружилась голова, тошнота подступила к горлу, и он, чувствуя необоримую слабость в ногах, опустился на колени. Острая боль пронзила посеченные осколками икры; брюки ниже колен напитались кровью. Справляясь с охватившим его волнением и болью, Леха, опираясь на автомат, как на палку, поднялся без посторонней помощи. То, что он увидел помутневшими глазами, было ужасно. На асфальтовом пятачке главной улицы вповалку лежали убитые. Черные холмики морпехов и цветные — детей невозможно пересчитать. Было почему-то необычно тихо, как будто в телевизоре пропал звук. Он видел, как люди в немом ужасе разевали рты. В воздухе пахло порохом и горелым мясом.

Антошка, сынишка начальника оперативного отдела, выбиваясь из последних сил, куда-то полз, отчаянно работая локтями; оторванные ножки волочились следом, вися на мокрых от крови лоскутах брючины. Метнувшийся к нему подполковник Тихонов портупеей перетянул кровоточащие культи, взял мальчишку на руки и пошел, плача, невидяще натыкаясь на распростертые тела убитых. Леха, оскальзываясь на загустевших лужах крови, кое-как поковылял к шевелившемуся невдалеке Петрухе, по пути запнулся о раскинувшегося во весь рост Докучаева из спецназа; он дергался в предсмертных конвульсиях, ломая ногти, бесцельно скреб скрюченными посиневшими пальцами асфальт.

Леха, косясь, осторожно перешагнул через него и подошел к Штырю. Тот тяжело с всхлипом дышал: вздымалась грудь, а из распоротого живота шевелились, выползая, сизые дымившиеся еще жизнью кишки. Ополоумевший от боли Петруха с упорством запихивал их обратно. В его некогда отчаянных глазах сейчас стояла боль непереносимых мук и тоски по уходящей жизни. Леха присел перед ним на корточки, со страхом вглядываясь в бледное без единой кровиночки, вмиг осунувшееся лицо, сказал срывающим голосом:

— Потерпи, братишка… все будет… нормально.

Петруха, кажется, не слышал его; он все так же напрасно хватался окровавленными руками за осклизлые кишки. Вдруг на какое-то мгновенье его взгляд стал осмысленным, он узнал товарища; пересохшими искусанными до черного мяса губами последний раз в жизни сказал с большими паузами:

— Видишь… Леша… как… все… неудачно… вышло…

Из развороченной раны захлюпала кровь. Петруха потянулся и затих; из ослабевших ладоней в серую пыль вывалилось что-то синюшне-бордовое. «Печень», — догадался Леха и от собственного бессилия заплакал в голос, по-детски выдувая ртом пузыри.

От момента взрыва прошло не более минуты, а Лехе показалось, что целая вечность. Потом он куда-то бежал сломя голову, помогал выносить раненых и убитых, злобно отбивался от людей в белых халатах, когда пытались его самого затолкать в машину «скорой помощи»; с пеной у рта кричал что-то бессвязное и непонятное. Взволнованный до предела, бессмысленно метался по улице, разбрызгивая лужи крови, когда унесли последнего пострадавшего. Слегка успокоился, поравнявшись с женщиной во всем черном. Она стояла посреди площади. Раздувая побелевшие ноздри, Леха остановился, словно перед неожиданным препятствием. Как сквозь сон, он видел: набежавший с моря ветер косматил ее побелевшие в одно мгновенье волосы. Она протягивала к небу руки, грозила ссохшимися кулачками, с ее губ срывались чудовищно страшные в своей правде слова:

— Господи! Где ты был в тот момент?

Подгоняемые ветром тучи скрыли солнце. Глубокие тени накрыли дома, деревья, машины, людей, суетившихся вокруг места трагедии, и блестевшая на солнце яркая краснина загустевшей крови превратилась в дегтярно-черные растекшиеся по улице лужи. Леха, чувствуя явственный запах крови, вдруг устало обмяк, у него подкосились ноги, и он рухнул без сознания наземь.

3

Как долго Леха провалялся в беспамятстве, он не помнит. Очнулся в палате. С трудом приподнял налившиеся непомерной тяжестью веки; сквозь полутьму опущенных ресниц увидел на беленом потолке желтизну солнечного зайчика, и дремавшее до этой минуты беспокойство охватило его сознание. Казалось, открой совсем глаза и опять вернется в яви тот ужасный кошмар. Леха крепко зажмурился, намереваясь вновь провалиться в спасительный сон, но тут до его слуха донесся невнятный шепот. Стоявший в ушах звон от потери крови не давал возможности сосредоточиться, но голос ему показался знакомым. Леха с усилием перекатил голову по подушке, ввалившимися глазами поглядел вбок. На соседней койке, привалившись спиной к торчмя стоявшей подушке, полусидел-полулежал Дима Каюров. За непомерно большой рот, который бывает у желторотых птенцов, его и прозвали — Птенец. Дима обнимал здоровой левой рукой запеленатую в бинты правую культю, от боли баюкал ее, словно куклу.

— Живой, Хан? — спросил он хриплым шепотом.

Говорить не хотелось. Леха прикрыл глаза, что означало — да, и опять так же, глазами, спросил: что, мол, произошло?

Дима заметно взволновался, под загаром широких скул шишковато вспухли, перекатываясь, желваки. Сказал с не свойственной ему ранее озлобленностью:

— «Чехи» противопехотную управляемую мину установили — МОК сто. Шарахнуло, мало не показалось никому. Говорят, что баба на пульт дистанционки нажимала. Недалеко брошенную коляску нашли… в ней вместо ребенка лежала кукла в пеленках… Прикинь?

Леха знал, что представляет собой подобная мина. Поражение наносится взрывной волной шириной метров пять на дальность до ста метров при вероятности поражения девяносто процентов.

Желая еще что-то спросить, Леха беззвучно плямкнул пепельными с засохшей кровяной коркой губами.

— Чего ты? — не разобрал Дима.

Леха опять шевельнул губами.

Птенец пожал плечами, осторожно придерживая болевшую культю.

— Не, не понимаю.

На лбу Лехи выступила испарина. Он собрался с силами и коротко выдохнул, округляя рот:

— Сколько?

Ссохшиеся губы лопнули, из уголков вниз по подбородку протянулись две тоненькие кровяные дорожки.

— Много.

Дима отсутствующим взглядом уставился куда-то в пространство.

— Сорок два убиты и более ста тяжело ранены.

Леха прикрыл глаза и отвернулся. Стоявшая в глазах влага выжалась слезинками. Прооперированные ноги нудили непрекращающейся болью. Закусив изнутри губу, Леха провалился в тревожный не дававший отдыха сон. Он периодически просыпался и опять впадал в забытье. Окончательно проснулся к вечеру. В окно лился мягкий нежный свет заходящего солнца. Разбудил Леху мужской голос, бухтевший что-то веселое в коридоре. В палату вошел шумноватый доктор; вначале в дверь просунулся округлый, словно у роженицы, животишко, следом появился и его хозяин — невысокий мужичок с розовой лысиной.

— Привет, орлы, — от порога поздоровался он и, лукаво сощурив светлые навыкате глаза, поинтересовался: — Почему не летаете?

Почему-то все врачи считают своим долгом шутить в любой ситуации, даже в самой безысходной, как бы давая больному надежду на выздоровление. Этот не был исключением. Вот такие, наверное, люди и приносят пользу, а не только языком болтают.

Даже однорукий Дима ожил, пошутил в ответ.

— Крылья обломали.

И в подтверждение своих слов показал забинтованную культю.

Хирург с невозмутимым спокойствием пообещал:

— Ничего, парень, новую сделаем, будет лучше настоящей.

Он так и сказал — новую, а не искусственную, чем окончательно расположил к себе Леху.

— Доктор, а что со мной? — спросил он по-детски слабым голосом.

— А-а, герой… Выспался?

Хирург осторожно откинул в ногах край одеяла, наклонился, внимательно разглядывая что-то одному ему ведомое.

— Похвально… раненый сам, истекая кровью, помогал выносить… — он хотел сказать убитых, но, на секунду запнувшись, поправился, — пострадавших. Не каждый на это способен. Если бы не большая потеря крови, ничего серьезного с вами, молодой человек, не было бы… Ну, конечно, не считая боевых шрамов, — не поднимая головы, бубнил доктор. — Кость не задета. До свадьбы заживет. Кстати, — он поправил одеяло и шагнул к изголовью, заглядывая во ввалившиеся глаза с синими полукружьями вокруг, со значением протянул фотографию — изрядно потрепанную и перепачканную в розовые следы от пальцев. — Красивая девушка. У-у, вы так заковыристо ругались в бреду, когда нам пришлось вас на время разлучить… Наверное, она стоит этого.

Чувствуя себя неловко от недавней матерщины и оттого, что фото любимой девушки побывало в чужих руках, Леха, потупив взгляд, ревниво вырвал желанный прямоугольник.

— Спасибо.

— Тебе спасибо… — голос хирурга неожиданно дрогнул, он торопливо отвернулся, докончил хрипло: — сынок.

Доктор ушел. С соседней койки донесся глухой стон. Уткнувшись лицом в подушку, Дима кулаком здоровой руки смаху методично ударял по ней; давясь сухой спазмой, выкрикивал:

— Кому я на хрен нужен безрукий… Кому?

Леха и сам не мог понять, что у него творится в душе. Морпехов взорвали — это понятно. Крепко братишки насолили чеченским бандитам в Ботлихе Дагестанской Республики и самой Чечне. Ну а детишек-то за что? Думал, мучался, задаваясь все новыми и новыми вопросами, которые преподносила сама жизнь, искал и не находил ответа.

На следующий день произошел случай, который заставил Леху по-иному взглянуть на происходящее, осмыслить. Вывод был не- утешительным: сегодня нам не хватает обыкновенной порядочности.

После утреннего обхода, попрощавшись и привычно пожелав скорейшего выздоровления, ушел Колобок. Так успели окрестить между собой парни хирурга. Перебинтовав, укатила тележку процедурная медсестра. Тонко и устрашающе звенели медицинские инструменты; на блестевшей поверхности, отражаясь ослепительно белым, искрились солнечные лучи.

Думая каждый о своем, парни, не мигая, смотрели в потолок. Первый нарушил молчание Дима.

— Хан, — спросил он, — как думаешь, полюбит меня какая-нибудь девушка, ну… это самое… Ну, без руки?

Не поворачивая головы, Леха уверенно ответил:

— Полюбит. И если это настоящая любовь, плевать ей, без руки ты или… без ноги.

Дима, обрадованный поддержкой, захлебываясь словами, заговорил, очевидно, более успокаивая себя:

— Вот и я так думаю. Подумаешь — рука… Можно и с одной жить. Правда? В жизни это не главное…

— Не главное, — эхом отозвался Леха, растроганный доверием товарища.

Тут в палату стремительно вошел высокий мужчина. Под белым халатом виднелся гражданский пиджак, но по его выправке не трудно было догадаться, что он из военных.

— Тихо, парни, — приказал он. — Сейчас к вам зайдут журналисты, ничего лишнего про взрыв.

За дверью послышался шум.

Мужчина торопливо шагнул к окну и с независимым видом стал поглядывать в небо, будто считая облака.

Леха вопросительно поглядел на Диму. Тот пожал плечами, покривив в его сторону рот, уголками губ прошептал:

— Фээсбэ или контрразведка.

Дверь под напором распахнулась; в палату ввалилась шумная толпа телеоператоров и журналистов. Проявляя чрезмерную бестактность, они начали задавать каверзные вопросы. Особенно усердствовала одна из них: росточку миниатюрного, но с пышными грудями, которые всякий раз норовили вывалиться наружу, когда с плеч сползали узкие бретельки маечки. Она везде торопилась поспеть, и в такт ее шагам на голове подпрыгивала косичка, которую принято называть конский хвост. Но более всего Леху раздражал крошечный рюкзачок за ее спиной. Ну прямо детский сад.

Вначале она метнулась к Диме, на удивление ловко растолкав на своем пути не столь шустрых коллег.

— Скажите, что вы подумали, когда у вас оторвало руку? Как дальше жить, да?

Она сквозь очки завороженно глядела на культю. Дима вздрогнул и торопливым движением прикрыл ее уголком одеяла. Чувствуя, что с его губ готово сорваться неприличное словцо, она перебежала к Лехе.

— Меня Полиной звать, — представилась девушка и бойко затараторила: — Говорят, что вы герой. Сам истекая кровью, помогал выносить других пострадавших. О чем вы в тот момент думали? Расскажите, ничего не утаивая, это очень интересно для наших читателей.

Лехе, не привыкшему к подобному вниманию и нахальству, хотелось, как в детстве, юркнуть под одеяло от десятка пар любопытных глаз, но вместо этого, краснея, приходилось что-то мямлить о человеческой глупости и халатности, в результате которой и появляются герои… Хотя себя он таковым не считает. Высунув кончик языка, Полина что-то быстро строчила в блокнот, поправляя сползавшие все время очки указательным пальцем.

«Писучая, девка, — подумал Леха. — Ишь ты, как шпарит».

Но уже следующий вопрос миловидной охотницы за жареными фактами его слегка разозлил.

— Руководство ФСБ и МВД заявляет, что оно обязано найти тех, кто виновен в гибели военных и детей. Все эти действия, которые будут проводиться совместно всеми правоохранительными органами и спецслужбами, на ваш взгляд, дадут результат или нет?

— Какой результат, — горько усмехнулся Леха. — У нас ведь всегда обещают разобраться с террористами после взрывов. Так и живем от взрыва до взрыва. А между ними успокоенность и безразличие. В Америке вон после трагедии одиннадцатого сентября уже более года все спецслужбы начеку. Даже специальный комитет создали по национальной безопасности. Скольких людей за это время задержали и обезвредили при подготовке к диверсиям и терактам. А у нас?..

Леха не договорил, в горле запершило, предательски защипало в глазах, и он с обреченной безнадежностью махнул рукой:

— А-а… чего там говорить…

Стоявший у окна мужчина, не встревая, чутко прислушивался к разговору. Тут он заметно взволновался и, неприязненно косясь на Леху, решительно шагнул навстречу напиравшей толпе. Распахнув руки, словно для объятия, стал деликатно, но настойчиво вытеснять журналистов из палаты.

— Господа журналисты, как говорится, пора и честь знать. Ребятам надо отдохнуть, набраться сил. Давайте потихоньку освобождать помещение.

Его поддержали присутствующие здесь другие военные.

Полина было разинула рот возмутиться, но тут на ее глаза попалась фотография на прикроватной тумбе. Она бесцеремонно ее схватила, спросила:

— Ваша девушка? Красивая, — проглотила Полина вздох.

И этот сам по себе незначительный для окружающих жест окончательно доконал Леху, переполнив чашу сегодняшнего терпения. Неожиданно его словно прорвало, по-видимому, сказалось напряжение последних дней; по бледному от переживаний лицу забегали мышечные живчики, голос окреп, зазвенел:

— Да задолбали вы все… По большому счету ничего вам и не надо… Только деньги… Для журналистов сенсации — деньги… И вам наплевать на других… Генерал Романов седьмой год лежит в госпитале имени Бурденко в бессознательном состоянии… За ним следят — он генерал. В ростовском госпитале старшина милиции третий месяц лежит… Его бы в Москву, в главный военный госпиталь, глядишь, и очнулся бы… Но бить в колокола по поводу старшины никто не собирается — не тот случай. В таком состоянии и хотят вернуть парня молодой жене… Где справедливость?

Леха почти кричал, распаляясь, надеясь увидеть в мелькавших перед ним ненавистных лицах хоть каплю человеческого сострадания. И с ужасом понимал, что нет его — сострадания. Есть нездоровое из любопытства влечение к нему и профессиональный интерес. И более ничего. Кто-то торопливо на ходу дописывал, двигаясь толчками к распахнутой двери; уже не скрываясь под личиной защиты раненых, военные просто-напросто выталкивали обнаглевших журналистов из палаты. А один оператор с телевидения, подрагивая ногами от возбуждения, тыкал камерой прямо в Лехино лицо, обезображенное гневом. И так ему обидно стало от всей этой ненужной суеты, безразличия и хамства, что Леха, как ни крепился, заплакал, по-детски всхлипывая, как тогда, на площади.

— Этого снимать не надо.

Строгий мужчина в халате ладонью загородил объектив кинокамеры. Военные с удвоенной энергией стали вытеснять неуправляемую ораву борзописцев. Лицо плачущего русского солдата на телевизионных экранах для военных чревато предсказуемыми последствиями.

4

Над Мальдивскими островами в голубом без единого облака небе сияло солнце. Воздух, насквозь пропитанный располагающей к лени жарой, курился сиреневой марью. Наклоненные пассатом в сторону океана высокие пальмы величественно пошевеливали опахалами листьев.

Завороженно глядя на переливающуюся в солнечных бликах гладь океана, Наташа бегом преодолела узкую полоску белого горячего песка. Переводя дыхание, остановилась у береговой косы. Иссиня-бирюзовые волны с шумным плеском набегали на пляж. Пенистая изломанная кромка воды серебрилась мириадами воздушных пузырьков. Наташа не утерпела и прямо в дорогих босоножках ступила в набежавшую волну, присела, пригоршнями разведенных рук зачерпнула прохладную влагу, со смехом вскинула вверх. Искристые нити брызнули в разные стороны. Наташа восторженно закричала, поворачиваясь лицом к берегу.

— Красотища какая… Вы только посмотрите.

Стоявшие позади нее двое дюжих парней особого восторга не выказали. Наташа с удивлением глядела на бесстрастные лица своих охранников. Сильные, не успевшие загореть ноги, до колен прикрытые бежевыми шортами, уверенно попирали пляжный песок. Обнаженные до пояса мускулистые торсы заметно покраснели от солнцепека. В ложбинках меж грудных мышц копился зернистый пот.

— Истуканы, — буркнула она и перевела взгляд на двух худых женщин в легких цветастых сарафанчиках. Из-под коротких подолов выглядывали тонкие голенастые, словно у девочек-подростков, бледные ноги. Они шли к ней, утопая в сыпучем песке босыми ступнями. Сброшенные босоножки валялись в стороне.

— Ой, Наташенька, — повизгивали радостно, — какая прелесть!

— Да уж, — согласилась Наташа, — умирать не надо.

Она забрела глубже. Прохладная вода приятно щекотала ляжки. Наташа засмеялась тихо и счастливо. Не работай она в престижном агентстве фотомоделью, разве смогла бы она когда-нибудь сюда попасть. Да ни за что на свете. Наташа украдкой оглянулась: женщины, дурачась, брызгались водой. Серебряным дождем сыпались вокруг брызги. Воздух пах свежестью и солнцем. Промокшие насквозь сарафаны плотно облегали худощавые тела. Было видно, как упруго прыгали маленькие грудки, сквозь тонкую материю явственно проступали острые пуговки сосков, а под прилипшими к попам подолами игриво перекатывались продолговатые ягодицы. Приглушенный шумом океана, слышался оживленный смех. Глядя на мокрые угловато-трогательные фигурки дурачившихся женщин, Наташа не без оснований подумала, что, очевидно, говорят о них правду, будто они более чем подруги. Додумать до конца неожиданно возникшую мысль она не успела, с берега их позвали.

— Всё, девочки, закругляемся. Пора работать.

На песчаном пологом спуске к океану стоял длинный исхудавший парень без рубахи. На бледном в пупырышках теле мослаковато торчали ключицы. При этом горбатый нос его блистал испариной. Угловато топыря острые локти, он звучно хлопал в ладоши, словно гремел костями.

— Девочки, пора и честь знать.

— Идем.

Загребая ладонями пенящиеся верхушки волн, Наташа вышла из воды. Опережая ее, наперегонки с визгом побежали подруги-лесбиянки. Хлюпая при ходьбе мокрыми босоножками, Наташа подошла к горбоносому, спросила, убирая со лба выбившуюся из прически влажную прядку:

— Николь, будем здесь сниматься?

Парень поощряюще улыбнулся на мгновенье, блеснув ровной полоской безупречно белых зубов. Кивком головы отбросил с лица спадавший вороньим крылом чуб с желтыми химическими вкраплениями. Изящным движением руки, присущим тонким художественным натурам, показал в сторону:

— Вон те коричневые валуны видишь?

Наташа послушно проследила взглядом в указанном направлении.

— Угу.

— У подножья тех валунов и будем сниматься.

Их съемочная группа московского рекламного фотоагентства «Багира» прилетела на Мальдивы вчера пополудни самолетом авиакомпании «Российские международные авиалинии». В крошечную группу входили шесть человек: два дюжих коротко стриженных амбала-охранника — Толян и Вован, художник-гример Машенька, костюмерша Оленька и руководитель группы Николь — преуспевающий фотограф с неопределенной сексуальной ориентацией. Им надо было сделать серию фотографий для рекламы духов «Целомудрие».

Ведущей фотомоделью была девушка потрясающей внешности. Это и была Наташа — очень высокая блондинка, тонкая и гибкая, словно таловая тростинка с густыми несколько волнистыми волосами ниже пояса, заплетенными по старинному обычаю в длинную косу, и пухлым большим ртом, который принято называть чувственным.

Круто повернувшись, Наташа пошла переодеваться, демонстративно вихляя кругленькой попкой. Низ сахарно-белых ягодиц, не прикрытых излишне короткими шортами, дразняще морщинился складками между ягодицами и бедрами. Она на ходу скинула мокрые босоножки, стала подниматься вверх по косе. Теплый зернистый песок лип к влажным подошвам. На круглых пятках молочно желтела кожа.

Николь затаенно вздохнул и нехотя отвернулся. Прямо перед ним стояли костлявые подруги-лесбиянки и, неприлично извиваясь телесами, стягивали через головы мокрые липнущие к коже сарафанчики. Когда платья с грехом пополам были скинуты, он строго прикрикнул:

— Идите, готовьте Наташу к съемкам.

Нимало не смущаясь своих плоских оголенных грудей, Машенька, дурашливо кривляясь телом, вызывающе приблизилась к Николю, кокетливо закатила желтые, словно у кошки, глаза, томно выдохнула:

— Как скажете, мой повелитель.

Подруги заразительно захохотали. У Оленьки мелко затряслись длинноватые в сизых прожилках груди.

В сердцах чертыхнувшись, Николь в ответ лишь устало махнул рукой. Жаркое солнце и экзотический вид природы с высокими пальмами располагали к легкомысленным поступкам.

5

До офиса рекламного агентства «Багира» от дома Галины по московским меркам — всего ничего. Если удачно вписаться в «зеленую волну» — без задержек минуя перекрестки, — можно домчаться с диковинной быстротой. Что, естественно, случается не- часто. Москва — мегаполис, сейчас автомобиля не имеет только незрячий.

Накануне вечером Галину, садившуюся в новую «Ауди», окликнула секретарь-референт. Мелькая узорчатой вязью черных колготок, она сбежала со ступенек, вывертывая в спешке высокие каблуки.

— Галина Николаевна… Галина Николаевна. Только что звонили с периферии. Утром подъедет большая группа на кастинг. Убедительно просили вам передать.

Придерживая рукой дверцу, Галина досадливо поморщилась:

— Они что же, не могли заранее предупредить?

— Говорят, у них накладочка какая-то получилась, — объяснила девушка причину запоздалого звонка.

Галина кивнула головой, усаживаясь за руль. Из-за необязательности компаньонов приходилось ломать весь график на завтра. Ее голос зазвучал значительно суше.

— Буду в девять. Без меня ни в коем случае не начинать.

Покладистая улыбка тронула губы секретарши.

— Хорошо, Галина Николаевна… Как скажете…

И еще долго не уходила, с завистью глядела вслед отъезжавшей иномарке.

А теперь навороченная «Ауди», попав в затор, стояла в узком проулке. За рулем волновалась Галина. Получилось все довольно глупо и непредвиденно. Сегодня Галина, помня о встрече, выехала за час до назначенного времени. И надо же было так необдуманно поступить: на ее пути зажегся красный свет; вздыхая и кляня в душе некстати возникшую заминку, Галина, не отдавая себе отчета, завернула в ближайшую арку. Миновала знакомыми дворами дорожную развилку, но на выезде на главную улицу надолго застряла в пробке. Впереди насколько хватало глаз, словно выложенные тротуарной плиткой, плотными рядами пухли крыши всевозможных расцветок. Светофор бездействовал. Молоденький милиционер-регулировщик, вконец измотанный свалившейся на него обязанностью управлять гудящей прорвой автомобилей, обреченно крутился на месте, как кукла-марионетка. При этом он безостановочно вытирал платком сочившийся по лицу пот. Машины прибывали. В ближайший час или даже два выбраться из нагромождения «железных коней» и озверевших и матерящихся водителей не представлялось возможным. Жуткий вой клаксонов, кажется, намертво прикипел в горячем воздухе.

Не владея собой, Галина что есть силы ударила ладонями по баранке, осушила руки и, смешно потрясая ими, вполголоса матюгнулась.

— Твою мать. Не понос, так желтуха.

Отпустив еще пару крепких словечек, Галина нервно прикурила тонкую длинную сигаретку. Курение ее успокаивало. Она смотрела, как белый, почти невидимый дымок извилистой струйкой выползает наружу, тает прямо на глазах. Разваливающаяся было жизнь приобретала четкие прежние очертания. Улыбнувшись уголками губ, Галина, эффектно взмахнув кистью руки, выкинула окурок в окно; изящно отставив мизинчик, коготком указательного пальчика потыкала в номерки сотового телефона. Не называя секретаря-референта по имени, сразу заговорила о деле:

— Я задерживаюсь. Попала в пробку. Ну, конечно, пусть ждут… А мне плевать… Не нравится, пусть уе…т. Да, доброе утро…

Галина отключила телефон, устало откинулась на спинку.

Машин не убывало. Паренек на перекрестке почти плакал. Подступавшие в узком переулке к самой «Ауди» высотные дома напомнили Америку. Негритянский квартал Гарлем запомнился ей неухоженной мрачноватостью. Толпы шатающейся без дела молодежи вызывали страх и беспокойство. Все как у нас.

«Не хватает лишь гангстеров», — подумала Галина, с ненавистью глядя на летавшие по ветру газетные обрывки.

И они появились. Как в дешевом западном боевике. Она могла в этом поклясться. В зеркале заднего обзора хорошо было видно, как прямо по тротуару, распугивая пешеходов, на приличной скорости приближался блестевший глянцевой галошей черный «БМВ». В разные стороны отлетели сбитые бампером столик и пара стульев, которые до этого успел вынести на улицу хозяин летнего заведения. Он выбежал из дверей, что-то проорал, беззвучно разевая рот, но вслед, как ожидалось, кулаком не погрозил — побоялся. В расстроенных чувствах стал поднимать разбросанную мебель. «БМВ», объезжая, вильнул последний раз перед обтерханной урной и пристыл наравне с иномаркой Галины.

— Эй, тетка, — с ходу заорали «братки», — освобождай дорогу!

Два мордоворота с опухшими лицами, то ли после продолжительной попойки, то ли ночной игры в казино, нагло уставились на женщину.

— Ага, разбежалась, — огрызнулась Галина.

— Гы, — осклабился сидевший рядом с водителем. — Она еще, типа, разговаривает…

И, разглядев, кому хамит, запнулся, луповато пуча глаза:

— Ку-у-кла-а… — произнес он нараспев, облизывая ссохшиеся губы.

Эффектная внешность Галины сводила самцов с ума. Эти тоже оказались падки на чернобровую красавицу в безумно элегантном наряде — белый брючный костюм с открытой спиной. Прическа из десятка крошечных черных косичек. Оливкового цвета безупречно чистая без родинок кожа. Тут стоило над чем задуматься.

— Хочешь «зелени» срубить? — необдуманно ляпнул крайний от нее.

Галина давно уже привыкла не обращать внимание на дураков. Сохраняя спокойствие, отвернулась.

— Ты че, — обиделись парни, — нос воротишь?

Дело принимало скверное направление. Галина на всякий случай незаметно потянулась за телефоном. Но тут водилу осенило.

— Слышь, ты, — окликнул он хрипато, — хочешь из пробки выбраться?

Галина недоверчиво покосилась в их сторону.

— Нет базара, — пообещали по-рыцарски пацаны.

Пробуксовав, «БМВ» рывком стронулся с места. Запахло жженой резиной. Не обращая внимание на онемевшего от подобной дерзости гаишника, бандиты нагло перегородили дорогу, потеснив другие машины. Связываться с придурковатыми «братками», разумеется, никто не стал. Благоразумнее было переждать. Вопреки жестам рассерженного регулировщика, поток машин на какое-то время замер. Воспользовавшись этим обстоятельством, Галина успела выехать на главную улицу.

— Чао, мальчики!

Она сделала на прощание незамысловатые движения пальчиками, как бы перебирая ими в воздухе. Но вот этого делать было как раз и не обязательно. Братки по-своему расценили сей жест, посчитав его за расположение к ним, и, не утруждая себя долгими раздумьями, пристроились вслед «Ауди».

— О Господи, — простонала Галина. — Этого еще не хватало.

6

Под мерный перестук колесных пар Леха придремывал; сквозь дурманящую негу в уши назойливо тек колесный говорок — домой, домой… домой, домой. Радость долгожданного возвращения перемешивалась с огорчениями последних дней.

Леху выписали, и до ворот госпиталя его провожал Дима. Прощаясь, он неловко обнял, стараясь не потревожить зарубцевавшуюся тонкой розовой кожицей начавшую заживать культю. Пряча глаза в слезливой мути, дрогнувшим голосом сказал:

— Прощай, братан… вероятно, больше не увидимся.

— Что так, братишка?

Растроганный Леха прикусывал кривившую полоску иссиня- пепельных губ.

— А то… что у каждого своя жизнь. Это мы здесь черные береты… масса… толпа. А там… на гражданке… кто во что горазд. Так-то.

Дружески ткнул здоровой рукой в плечо и ушел, не оборачиваясь, привычно покачиваясь по-морскому.

В часть Алексей сразу не пошел. Ему хотелось побыть одному. Целый день он бродил по знакомым улочкам Каспийска. Вечером незаметно для себя вышел на место недавнего взрыва. Скатившееся за Каспий солнце красило сумерки розовым светом. Алая лента, отгораживающая пятачок улицы, ставшей братской могилой, светилась яркой полоской. Внутри, прямо на асфальте, лежали венки, между ними — живые гвоздики, словно кровавые брызги на сером. Угрюмой плотной стеной стояли собравшиеся вокруг люди. В темных провалах глазниц — отблески зажженных свечей. Алексей машинально насчитал сорок две. «По числу погибших», — опалила мысль. Горло перехватило удушье; всхлипнув, Алексей сорвал с головы берет, стоял, бесцельно комкая его в руках, давился сухой спазмой. Никогда не увидеть теперь ему Коляна, Васятки, Серого, Сашка, других ребят из его роты. Увлажнившимися глазами невольно нашел место, где мучился, умирая, Штырь; ближайшая к нему окаемка цветистого венка освещалась робким колеблющимся огоньком свечи. В теплом воздухе пахнет разогретым воском.

Алексей почувствовал на губах солоноватую влагу; протяжно прерывисто вздохнул и, не выдержав, уткнулся в скомканный в руках берет. Вырвавшийся было наружу сдавленный стон глухо осекся. Несколько долгих минут стоял, мочил слезами пропитавшуюся горьким потом подкладку, хотел уже уходить — так невыносимо было находиться вблизи места ужасной трагедии, но тут позади произошло какое-то движение. Оглянулся; плечом расталкивая толпившихся людей, в траурный круг решительно шагнул молодой мужчина.

В воспаленных от пережитого глазах — горячительный блеск легкого сумасшествия.

— Люди, — надрывно сказал он, — давайте устроим самосуд, разорвем этих извергов на кусочки!

В его голосе слышалось столько горечи и страдания, что по телу Лехи судорогой пробежал колючий холодок беспричинного страха.

«Довели мужика», — подумал, морщась, словно от зубной боли. И тут услышал приглушенный расстоянием шепот:

— Двое детей у него погибли, у страдальца… мальчики.

Толпа заметно колыхнулась. Кто-то громко крикнул, сетуя на несправедливость:

— Было бы кого! Радуев вон живой остался.

Мужчина поник головой, неловким движением смахнул рукавом слезы и, пригнув голову, словно побитый, вернулся в толпу. И тотчас женский голос там с подвыванием заголосил:

— Ой, родненькие вы мои, соколики… да как же это… о-ой!

От дикого, почти нечеловеческого стенания Леха крупно вздрогнул, не надевая берета, зажал уши и медленно пошел прочь. Шел, словно против ветра, покачиваясь и клонясь вперед, незаметно для себя все убыстряя и убыстряя шаги. Последние метры до своей части он уже бежал, торопясь встретиться с живыми сослуживцами.

На дембель они уходили втроем: он, Дима и Кувалда. От Махачкалы ехали вместе. В Москве на перроне, расставаясь, горячо обнимались, пьяно плакали, клялись в вечной дружбе. Обещали созвониться и на годовщину ужасной трагедии встретиться в Каспийске, где от рук подонков и негодяев погибли настоящие пацаны — цвет Российской Армии…

— И молодежи, — пьяно всхлипнул огромный Кувалда и перевел немигающий, мутный взгляд с одного на другого, ища сочувственной поддержки.

— И молодежи, — о чем-то задумавшись, не сразу согласился с ним Дима, рассеянно скользнув глазами по черному, блестящему протезу на месте некогда живой кисти.

— Суки, — опять всхлипнул Кувалда и, озлобляясь, вдруг рявкнул басом: — Мочить их, пидоров, надо!

Спешно проходившие мимо пассажиры испуганно шарахнулись от его голоса.

К нетвердо стоявшей на ногах троице подошел военный патруль. Рослые морские пехотинцы с лихо заломленными на затылок черными беретами были на голову выше солдатиков.

— Откуда такие борзые? — развязным голосом поинтересовался капитан — начальник патруля.

— Тебе чего надо? — психанул Дима. — Шел мимо и иди.

Но огромный Кувалда, минуту назад грозивший всех без разбора замочить, покладисто ответил:

— Из Каспийска мы.

— Это у вас взрыв произошел… во время парада? — сбавляя тон на более миролюбивый, спросил капитан.

— У нас.

Патрульные с неподдельным интересом во все глаза глядели на своих сверстников, побывавших в самом аду. Капитан споткнулся взглядом о черную лакировку протеза, сказал, морщась и вздыхая:

— Это самое… парни… мы вас проводим… мало ли что… ну… в вагон посадим.

— Под конвоем, что ли? — хмыкнул Леха.

— Ну зачем вы так, — обиделся капитан. — Мы ведь тоже люди, — и, желая расположить к себе парней, поделился наболевшим: — Я сам черных не люблю.

— Во! Это по-нашему, — обрадовался Кувалда. — Ну что ж, пошли.

И компания двинулась по перрону.

Впереди коренастый капитан, энергично втыкая дуговатые ноги в асфальт. Следом в окружении низкорослых солдат здоровенные морпехи; пьяно кособочась и матерясь, они шли в обнимку, широко разбрасывая ноги.

Первый отъезжал Леха. Его успели впихнуть в вагон уже на ходу. Размазывая по лицу пьяные слезы, он проорал напоследок оставшимся на перроне друзьям:

— Пацаны, не забывайте Хана!

За стуком колес Леха не расслышал ответа.

…От выпитого накануне невыносимо раскалывалась голова. Морщась от навалившейся тупой боли, Леха осторожно потрогал потный затылок. Дурная от хмеля кровь стучала в висках. Он глухо невольно застонал. Внизу зашушукались. Слов Леха не разобрал, но догадался, что говорят о нем. Через силу перекатив по подушке голову, заглянул вниз.

Незнакомый дедок шепотом уговаривал сидевшую против него старуху. Свисавшие с его пиджака медали изредка позванивали. Леха сверху тупо уставился в розовую, словно у младенца, лысину, окаймленную белым невесомым пушком. Сквозь болезненную муть, не дававшую сосредоточиться, в уши назойливо тек невнятный захлебывающийся шепоток:

— Марусь… чуть-чуть… парень.

Но вредная старуха, видно, оставалась неумолима к его доводам. Собрав в куриную гузку сморщенные губы, она с притворным равнодушием смотрела в окно. От подобного невнимания дед досадливо крякнул, боднул плешивой головой воздух и тут повстречался глазами с Лехой.

— Проснулся, служивый? — обрадовался он.

В живых не по возрасту глазах деда блеснули лукавые огоньки. Украдкой от старухи он подмигнул Лехе и, как бы приглашая его к тайному сговору, нарочито громко спросил:

— Что, парень, болеешь?

В Лехином состоянии было не до разговоров; с кислой миной на лице он натянуто улыбнулся, прохрипел:

— Я… это самое… в общем-то, — и замолчал, обессиленный.

Его невнятный ответ плешивого заговорщика вполне устроил; хитрый дедок расценил его в свою пользу.

— Марусь, а Марусь, — засуетился он. — Парнишку-то похмелить надо. Ить, как он страдает.

Суровая на вид старуха наконец-то отлепилась от окна.

— Чай, я не слепая, — язвительно сказала она, — вижу, кто страдает.

Нимало не смущенный таким ответом, дед достал из-за спины армейский походный рюкзак, развязал стягивающие его тесемки и ловким, каким-то ухарским движением выставил на стол початую четвертинку, заткнутую по-деревенски газетной пробкой.

— Успел уже глотнуть, — ахнула старуха. — То-то, я смотрю, ты уже навеселе.

— И все-то ты замечаешь, — досадливо сказал дед. — Это еще со вчерашнего.

Он плеснул в стакан с остатками чая вонючего самогона. Подавая Лехе, на радостях поделился:

— Сына мы женили. Вот со старухой со свадьбы едем.

Леха, морщась, смотрел на стакан с бурой жидкостью.

— Ты не нюхай, — посоветовал дед. — Пей одним дыхом.

Но Леха отказался. Хрипло попросил:

— Не-а. Если только водички попить.

Дед неожиданно легко согласился.

— Оно и правильно. Какой от самогона прок. Так, видимость одна.

— Морсу налей, — приказала старуха.

Дед, искоса поглядывая на нее, придерживая одной рукой стакан, другой извлек из необъятного зева рюкзака полуторалитровую полиэтиленовую бутыль со свойским морсом.

— Пей, не жалей. Это уж так с похмелья.

Дед проследил, как Леха жадно отпил почти четверть, крякнул восхищенно, сказал, сам себя напутствуя, словно перед дальней дорогой:

— Ну, Федор, видно, и ты не отставай.

Но, к его неудовольствию, он даже не успел приложиться к стакану. Подошла проводница. Девчонка совсем, пигалица. Белобрысая и некрасивая. Вся какая-то облезлая… Но в форменной одежде. Вот такие, наверное, и бывают самые честные, еще не испорченные жизнью. Она искренне возмутилась:

— Как вам не стыдно! Не смейте пить вино в общественном месте.

— Это не вино, — пояснил, добродушно улыбаясь, дедок. — Это самогон. Сына вот женил, — почему-то посчитал нужным добавить он.

Проводница негодующе задохнулась:

— Вы еще и хамите. Я сейчас милицейский наряд позову.

— Это за что ж, милая? — искренне не понял дед. — Аль мы дебоширим здеся?

— Этого еще не хватало.

Проводница оказалась на редкость настырной.

— Так я жду…

Дед сокрушенно покачал розовой плешиной и под строгим осуждающим взглядом старухи аккуратно, стараясь не расплескать, слил из стакана опять в четвертинку. Что-то беззвучно приговаривая, ожесточенно шлепал губами, с видимым сожалением затягивая рюкзак крепкой тесемкой.

Проводница чуточку подобрела:

— За это ведь и с поезда могут высадить.

Присмиревший дед задумчиво отвернулся к окну. Леха какое-то время сосредоточенно разглядывал его лицо; было жаль мучившегося с похмелья деда, крепло раздражение к глупенькой проводнице, считавшей себя правой. Леха припомнил, как пяток минут назад дед радостно суетился с четвертинкой; губы его, отливающиеся нездоровой синевой, помимо воли расползлись в нелепую улыбку, глуховато сказал:

— Отец, ты особенно-то не переживай.

Дед вздохнул, не оборачиваясь, и еще пристальней стал разглядывать что-то видимое ему одному за окном.

Леха закинул руки за голову, прикрыл глаза, засыпая. Но тут сквозь дрему опять услышал знакомый голосок страшненькой проводницы.

— Я предупреждала, что пить в вагоне нельзя. Неужели вам это не понятно?

«Ну, дед дает, — удивился про себя Леха, — все никак не может угомониться».

Куда и сон пропал. Леха свесил голову с полки. Дед успокоенно спал, привалившись спиной к тонкой перегородке. Из уголка губ по подбородку тянулся след стекавшей слюны. Леха чуть далее перевел недоуменный взгляд. Рассерженная проводница выговаривала кому-то у бокового столика, загораживая их спиной:

— Взрослые люди, а так себя ведете. Я уже предупреждала насчет выпивки дедушку… Он все понял… а вы?

Гортанный голос невидимого пассажира невозмутимо отвечал:

— Ты что крычишь? Такой красывый дэвушка… и такой скверный характэр. Успакойса. Эта каньяк… дарагой каньяк… Лучше выпей.

Проводница стремительно повернулась, ища сочувствия у пожилой четы. Дрожа в гневе бледным лицом, почти плакала:

— Вы только посмотрите, какие нахалы.

Только сейчас Леха разглядел за ее спиной двух мужчин кавказской наружности.

Старуха сделала слабую попытку посовестить их:

— Чаво ж вы изгаляетесь над ней… Накажуть ведь ее из-за вас.

Молодой, который сидел по левую от Лехи сторону, засмеялся, щеря золотую россыпь зубов:

— Эй, старая, зачэм так гавариш? Мы ей больше дадим, чем ее накажут.

Он небрежным жестом распахнул пухлый портмоне, на лету послюнявил большой ногтистый палец и с шиком черкнул им по ребрышкам приличной пачки пятисоток.

— Видала, мать?

Старуха незаметно для него досадливо сплюнула и отвернулась к окну.

Проснулся дед; он недоуменно лупанул припухшими глазами и, смекнув, что происходит, горячо заступился за плачущую проводницу:

— Чаво ж вы ржете-то? Креста на вас нет, анчих… — видимо, он хотел обозвать их антихристами, но под тяжелым суровым взглядом, которым одарила его старуха, не договорил, прикусил язык. Смутившись, только крякнул: — Э-эх ма.

Девчонка, вконец расстроенная неповиновением обнаглевших пассажиров, вдруг торопливо собралась и ушла, многозначительно пообещав:

— Ну ладно… Сейчас вы у меня попляшете.

— Вай, как напугала, — вслед засмеялись кавказцы.

Через четверть часа она вернулась не одна. Следом шли двое коротко стриженных милиционеров. В отворотах форменных рубах виднелись треугольники почему-то голубых десантных тельняшек.

Леха подумал: «Тоже мне, ухари нашлись. Сейчас тельники носят все кому не лень». Они сразу ему как-то не понравились.

Проводница, исполненная негодования и решимости, пожаловалась блюстителям закона:

— Я к ним обращалась и так, и этак… никак не понимают.

Старший по званию — лейтенант — лихо покрутил черную усину, спросил, вприщур оглядывая мужчин:

— Это как же понимать?

Дело принимало неожиданный и зловещий для кавказцев оборот. Они примирительно ответили:

— Начальник, как можно нэ слушаца такой красивый дэвушка! Нэт у нас вина… нэт самагон… есть каньяк… дарагой каньяк… Угащайся, начальник.

— Ты меня напрасно не угощай, — отказался лейтенант, — я на службе.

— Панымаем, панымаем…

Смышленые сыны гор перемигнулись, и один из них незаметно для окружающих отработанным движением привычно сунул свернутую в трубочку купюру в полураскрытую ладонь лейтенанту. Тот крепко сжал кулак, напуская на себя притворную суровость, сказал:

— Что б тут у меня без этих самых… — он сделал в воздухе неопределенный жест растопыренной пятерней, свободной от денег. — Ну, как везде… то есть… Мысль ясна?

Кавказцы с готовностью закивали головами.

— Ну смотрите, — напоследок предупредил мент, и они ушли, прихватив с собой заартачившуюся было молоденькую проводницу. — Иди, Клава, в свое купе.

Дед, пытливо всматриваясь в Лехино лицо, вздохнул:

— Э-эх, парниша… где ж она справедливость-то?

Приметив гневные морщинки на лице попутчика, Леха, сам переживая случившееся, не очень-то ласково ответил:

— Так всегда было, отец… и, наверное, так и дальше будет…

Кавказцы, видно, крепко уверовавшие в свою безнаказанность, громко захохотали. Едва выговаривая сквозь всхлипы смеха, молодой пояснил:

— Э-э, дарагой… у мэнэ, знаешь, какой паспарт? Я здэс насрать магу, и мэнэ нычего нэ будэт.

Отчего-то их гортанный, похожий на орлиный клекот смех Лехе показался обидным, задел за живое. Он свесился с полки, чуть не упав, спросил, упруго катая по-над скулами комки желваков:

— Ты уверен?

Горбоносый, вытирая слезящиеся от смеха глаза, не понял, переспросил:

— Чаво уверен, дарагой?

— Что тебе ничего не будет.

— Канэчна, — хищно блеснул глазами горячий сын гор. — Канэчна.

Притихшие пассажиры испуганно отводили глаза.

Уверенность кавказца совсем растопила ту каплю терпимости, которая еще сохранялась в душе у интеллигентного Лехи. Скрипнув зубами так, что он почувствовал во рту зубное крошево и привкус крови, Леха молча спрыгнул на пол. Кровеня обслюнявленные от смеха губы, четко двинул правым кулаком прямо в смеющийся рот горбоносого. Под рукой что-то хрустнуло, и далеко в сторону полетели золотые коронки. Утробно икнув, горбоносый завалился на спину, по стене сползая пассажирам под ноги. Вскочивший было на подмогу другой кавказец был сбит, как учили в армии, ребром ладони за ухо; он хрюкнул от боли и полетел в пролет между полками, ударяясь лицом об острые выступы.

— Уроды, — в наступившей тишине под одобрительные взгляды глухо сказал Леха.

Дедок, до глубины души взволнованный, дрожащими пальцами сорвал с себя потемневшую от времени медаль «За отвагу» и все пытался нацепить ее на тельняшку Лехи.

— Порадовал ты меня, сынок, — слезливо причитал дед, — уж так порадовал, что теперь и умирать не стыдно.

7

Коротко стриженные амбалы на съемках совмещали свою непосредственную работу охранников с ассистентами фотографа. Они принесли блестевшие на солнце штанги и, посмеиваясь, установили их на съемочной площадке. Она представляла собой часть берега с огромными коричневыми валунами, о которые с шумным плеском разбивались гигантские волны. Изумрудные брызги, рассыпаясь далеко окрест, дробились о неуспевающую просыхать поверхность золотистого песка и гладких камней.

Николь с фотоаппаратом «Никон» спустился вниз по косе от микроавтобуса. Солнце поднялось выше пальм. Нагретая земля источала пряные удушливые запахи. От воды едва заметно тянуло свежестью.

Николь прошел дальше, неловко перелез через гряду мелких валунов, остановился, оглядывая площадку.

— Ништяк, Николь? — хахакнул Вован.

— Да, очень хорошо, — согласился Николь, окидывая профессиональным взглядом укрепленные вокруг штативы с мощной цветной подсветкой. Хмуря обесцвеченные брови, озабоченно походил взад-вперед, выискивая подходящий ракурс для съемок. Кажется, отсюда. Николь на глаз определил расстояние от себя до предполагаемого фотографируемого объекта. Точно здесь.

— Вольдемар, — привычно выпендриваясь на французский манер, позвал охранника, — пригласи девочек.

— Нет проблем, Ник, — деловитым баском ответил послушный Вован и, несмотря на видимую грузность, с завидным проворством забрался на валун, сложил широченные ладони рупором, гаркнул сверху во все горло:

— Эй, вы там… идите сюда. Да поживее.

— Уже идем, — донесся приглушенный расстоянием голос Наташи.

Чуть погодя появилась она в сопровождении визажистки и костюмерши. Рядом с хрупкими и бледными девицами Наташа выглядела просто потрясающе. Белокурые волосы, гладко зачесанные назад и старательно заплетенные в длинную косу, отлично гармонировали с золотистыми трусиками-бикини. Натертое крем-пудрой стройное тело эффектно отливалось мраморной белизной. Как и было задумано для съемок, сейчас она была без лифчика. Ее полные груди задорно торчали и соблазнительно прыгали при ходьбе. Она шла, изящно переставляя ноги, словно по невидимой нити, согнутые несколько в локтях руки слегка заводила за спину.

Николь восхищенно блеснул глазами, льстя девушке, не преминул сделать ей подобающий моменту комплимент:

— Ну, милашка, ты выглядишь просто обалденно.

Толян, грея спину о ноздреватую поверхность огромного каменюки, бесцельно переступал с ноги на ногу, вымученно улыбался, с трудом пытаясь сглотнуть пересохшим горлом. Он никак не мог привыкнуть к обнаженной натуре, когда приходилось фотомоделям сниматься без лифчика, а в некоторых случаях и без трусиков. Толян, не отрываясь, пялился на ее грудь, так и жаждал ее потрогать. Хотя вид оголенных сисек Наташиных приятельниц не вызывал у него ничего, кроме досады. Натыкаясь глазами на бледные в синих прожилках скромные полушария, Толян торопливо отводил глаза, морща лицо в непотребной гримасе. Ему было «стремно» за девчонок.

— Смотри, — Николь приобнял за плечи Наташу, начал объяснять свое видение будущего рекламного фото. — Ты стремительно входишь в воду с этой точки. Когда набежавшая волна коснется твоих икр, ты быстро, очень быстро оборачиваешься назад через левое плечо. Но опять-таки с таким расчетом, чтобы коса все же лежала на твоей спине, — и пояснил свою мысль: — Это как бы девушка-девственница, таясь от окружающих, одна пошла купаться к морю. Но ее кто-то застал врасплох, как у нас часто бывает, и она в испуге повернула голову. Смекаешь?

— Смекаю, — Наташа отвлеченно поглядела вверх в густую бездонную синеву неба, входя в роль девственницы, что, кстати, соответствовало действительности. Беззвучно пошевелила пухлыми губами, затем перевела осмысленный взгляд на фотографа, сказала, с восторгом блеснув прозеленью глаз: — Николь, я это так сделаю, что закачаешься. Я это чувствую.

— Вот и славненько, — подытожил свое инструктирование фотограф и слегка подтолкнул ее к океанской кромке, где белой каймой, шипя, вспенивались волны, сказал со зловещими нотками в голосе: — При-го-товься.

Находившиеся на площадке замерли, не дыша. Во все глаза глядели на разыгрывающуюся перед ними мизансцену.

Николь приник к окошку камеры, взмахнул рукой, не своим голосом отрывисто бросил:

— Пошла!

Легко вскидывая ноги, Наташа устремилась навстречу накатывающейся крутолобой волне, которая ее чуть не опрокинула. Отплевываясь солоноватой водой, она, смущенная, вернулась на берег.

— Ничего, — успокоил Николь. — Пробуем еще раз.

К полудню Наташа так набегалась взад-вперед, что ударило в голову, и тошнота подступила к горлу.

— Все, я больше не могу, — устало сказала она, чувствуя, как заметно дрожат ноги, налитые гудящей болью.

Солнце по-прежнему нещадно палило землю. У горизонта в дымке неясно намечался контур яхты, казавшийся голубым и словно колеблющимся. Томила жажда. Наташа через силу заставила себя сделать пару глотков теплого спрайта, принесенного Олей из машины.

— Все, девочки, — сжалился над ними Николь. — Сейчас едем в гостиницу.

Не радуясь окончанию съемок, женщины, загребая босыми ногами песок, устало побрели к арендованному на острове микроавтобусу. Охранники, тяжело вздохнув, стали собирать воткнутые там и сям штативы с цветной подсветкой. Ходили они, как искупанные. Обильный пот стекал с мускулистых торсов. Собранная у пояса резинкой материя шорт мокла скопившейся влагой.

Продолжениеè

 

ВВЕРХ

 

 

 

Hosted by uCoz