- Николай Наседкин -

 

п р о з а

 

Главная | Новости | Визитка | Фотобио | Проза | О Достоевском | Пьесы | Дж. Робертс | Юмор | Нон-фикшн | Критика | Гостевая книга

 

 

 

МЕНЯ

ЛЮБИТ

ДЖУЛИЯ

РОБЕРТС

 

 

Стр. 5

 

 

Глики 32-40

 

 

 

Глик тридцать третий

И она это знает!

Я по глазам вижу-понимаю. Мы сидим с ней на диване, развернувшись друг к другу, я держу её за руки.

— Прости, я тогда так внезапно исчезла — не попрощавшись… — говорит она.

— Не попрощавшись?

— Ну да, в дверь же позвонили… Не хочу, чтоб меня видели. Почему тебя так долго не было?

— Меня?! Хотя, да, конечно… Джул, а ты не помнишь про медальон?

— Какой медальон? Этот? –– на ней тот же белый свитерок, та же цепочка с золотым овалом. — Что я должна про него помнить?

— В нём, наверное, портрет? –– опять спрашиваю я как бы беспечно.

— Да. Но тебе не надо смотреть… — говорит Джул досадливо. — Будь умницей, Колья!

Я не успеваю толком надуться-скукожиться.

— Понимаешь, всё зашло так далеко, что я не знаю — почему мы с ним до сих пор вместе… Ну, а ты — влюблён?

— А вот на этот вопрос нет достойного ответа, — с улыбкой повторяю я знакомую ей фразу и тут же обрываю шутку: — Ну, конечно! Ты же это видишь!! Ты это знаешь!!!

Джул светло смотрит, облизывает нижнюю губу:

 — Я о тебе думала…

— Да?

— Каждый раз, когда я пытаюсь завести нормальный роман с нормальным человеком — происходит катастрофа…

Я слышу в этой фразе как бы признание.

— Анна, мне очень приятны твои слова?

— Почему «Анна»? Ты уже с женой меня путаешь?!

— Никакой жены у меня уже нет, и ты это знаешь. А слова эти говорит твоя Анна Скотт Уильяму Таккеру, и ты их сейчас просто повторила…

— Нет, не просто! Я их именно сейчас сказала и именно тебе… Между прочим, всё уже на свете сказано и повторяется…

— Что ж, — пытаюсь я шутить, — тогда продолжим по сценарию: что тебе приготовить — чай? кофе? ванну?

— Вау! –– смеётся Джулия. — Да ты все диалоги помнишь наизусть? Только Хью про кофе не упоминал и вопрос этот звучал раньше… А, впрочем, я не о том… Да, ванну было бы неплохо…

— Вау?! –– восклицаю я невольно.

Ну, ещё бы! Я об этом и мечтать не смел. У меня уже заранее сладко щемит в паху от мысли, как я потом буду в этой же ванне лежать и фантазировать… Но то, что происходит дальше, ввергает меня в шок. (Вообще, дальше в этот вечер всё катится с такой стремительностью и по такому неожиданному сценарию, что, вероятно, сознание моё буквально, совершенно натурально и полностью терялось порою, моментами отключалось. По крайней мере, участок мозга, отвечающий за память, работал явно с перебоями, глючил.)

У Джулии на моё нелепое «Вау?!» вырывается смешок:

— Ой, Колья, представь, если я начну говорить: чаво?

Она так уморительно это произносит, что я невольно фыркаю.

— У нас это дурацкое «вау» говорят только девочки-подростки, дешёвые проститутки да манерные педики… — поясняет она и спохватывается. — Ужас, откуда оно опять ко мне прилепилось? Я ведь давно уже его не употребляю…

Подумав, она вдруг грозит мне шутливо пальцем:

— Колья, это твои штучки! Перестань меня зомбировать!..

— Так как насчёт ванны? –– делаю я изящный разворот.

— Как, она ещё не набирается?! –– как бы в ужасе вскрикивает Джул.

Но, несмотря на прежнюю шутливость тона и озорные блёстки в глазах, что-то неуловимо в ней меняется — какая-то заминка появляется, что ли, неуверенность, лёгкий розовый румянец окрашивает щёки… В чём дело? Но тут я спохватываюсь: быстрей, быстрей, пока не передумала! Я бегу в наш совмещённый закуток (эх, конечно, — сиро, убого!), ополаскиваю сильной кипятковой струёй стенки ванны, протираю полотенцем, засовываю его в стиральную машину к грязному белью. Вторым полотенцем вгорячах хочу было прикрыть унитаз, но вовремя вспоминаю, что у них там, если верить фатеру, все ванны совмещены с туалетами. Воду включаю на полную мощь и продолжаю суетиться. Начатое мыло бросаю-прячу туда же, в «Малютку», выкладываю новое — хотелось бы с ароматом яблока, но в запасах обнаруживается лишь «Земляничное»… Господи, да ведь освежитель воздуха вон на полочке стоит — как раз «Яблоневый сад»! Через мгновение благоухает так, словно где-нибудь под ванной спрятано около тонны яблок нового урожая…

Я вбегаю в комнату, запыхавшись, будто ванная находится, по крайней мере, в соседнем доме, и буквально кричу:

— Всё! Всё готово! Сейчас, только полотенце!..

Джулия сидит на диване, зажав кисти рук меж колен. На мой крик улыбается. Шифоньер отделяет-закрывает нишу от остального пространства комнаты. Распахнув его левую дверцу  и совершенно отгородившись, я копаюсь в полотенцах, ищу нужное и поновее. Есть! Словно рыбак-счастливец громадную щуку, я несу его в вытянутой руке. Сейчас деликатно стукну пару раз костяшками в дверь ванной: ау, Джул, возьми полотенчик!..

И вдруг уже на выходе из комнаты я слышу какое-то движение со стороны ниши, оборачиваюсь и застываю: она, стоя спиной ко мне, укладывает свитерок на стул рядом с диваном. Ослепительно-белая полоска лифчика резко выделяется на матово-загорелой коже. Джулия расстёгивает пояс брюк, наклоняется, снимает их, также вешает на спинку стула, стягивает следом чёрные колготки, остаётся в белых трусиках… Я не знаю, имею ли я право всё это видеть! Джул поднимает руки, высвобождает волосы, стянутые резинкой, встряхивает головой, поворачивается и видит меня. Она тянется за одеждой, но спохватывается, просто прикрывает грудь поверх лифчика ещё и ладонями, смотрит с явным смущением:

— Вот… решила здесь… В ванной места мало…

«Откуда она знает, что мало?.. Ах, да!» Смущение Джулии заметно растворяется, уступает место горделивому спокойствию, она выпрямляется, убирает руки. Господи, да она же видит-понимает — как я на неё смотрю! Я подсознательно и сам себе удивлюсь: только восхищение, только восторг, только волна горячей благодарности за доверие!..

Джул быстрым движением расстёгивает лифчик, поводит плечами, высвобождаясь от бретелек, сдёргивает решительно трусики и просто, обыденно, совсем по-домашнему говорит:

— Ну, идём?

Я, как заворожённый, смотрю ей только в лицо, вижу, как взгляд её становится таинственно глубоким и мягким, бархатным. «Идём»?..

Джул берёт у меня из рук полотенце, на цыпочках идёт, исчезает в ванной, оставив дверь открытой. Шум воды стихает. Она выглядывает, спрашивает недоуменно:

— Ну, что, так и будешь стоять?

Нет, может, она и раньше подозревала, что я дебил, но теперь, видимо, уверенность эта в душе её ширится-укрепляется. Я начинаю разводить руками, делать нелепые жесты, округлять глаза и мычать: мол, что, и мне раздеваться??!!

— Колья, — говорит Джулия внятно, почти по слогам, как трёхлетнему ребёнку, — ты должен немедленно раздеться и идти сюда.

— Совсем?!

— Нет, носки можешь оставить — если ты привык мыться в носках!

— Но я только что мылся…

Я осекаюсь, вернее — взгляд Джулии меня осекает. Я, наконец, понимаю, что пора и заткнуться. Я ковыляю в нишу, стягиваю ватными руками с себя одежду. И с ужасом понимаю, что я боюсь, что я мандражирую, как последний сопляк-школьник перед первой близостью с женщиной. Я осматриваю своё покрывшееся от страха пупырышками тело и с отчаянием решаю: всё, сейчас сбегу! Но тут меня отвлекает вполне прозаическая мысль: Господи, да я ведь в семейных трусах! Я бросаюсь к шкафу, выуживаю голубые плавки, спрятанные до следующего лета, напяливаю…

Эх, была не была!

 

Глик тридцать четвёртый

Боже, что это было?!

Когда сознание начало порциями, наплывами возвращаться, я долго не мог решиться открыть глаза. Я понимал-чувствовал, что лежу на спине в постели, под одеялом — тяжесть Бакса на ногах… Осторожно попробовал левой рукой — рядом пусто. Может, мне всё это снилось-грезилось? Но я так отчётливо помнил начало — как я заскочил в плавках на кухню, воровски глотнул из бутылки раза три, как увидел Джулию в ванне (сколько раз на экране это видел, почти в каждом её фильме, и невольно вытягивал шею, стараясь заглянуть за край!), как она уже почти сердито приказала снять эти идиотские плавки, как не захотел я подражать Ричарду Гиру и устроился лицом к ней, её ноги примостились на моей груди, как падали мне на плечо обжигающие капли из крана, а я боялся шевельнуться-отодвинуться, как начал я целовать её лодыжки…

Всё! Дальше — зияющие чёрные дыры-провалы в памяти, как с тотального похмелья. Всё обрывочно, фантастично, невероятно… Только отчётливо помню склонённое надо мной, уже потом, лицо Джулии, её сумасшедшие туманные глаза, голос-шёпот:

— Спи… Теперь тебе лучше уснуть…

Чёрт меня побери! Я чуть не плачу: столько мечтать об этом, и вот, пожалуйста, теперь словно бы ничего и не было! Проклятая водка! Да нет же, я понимаю, так поплыл-заглючил я вовсе не из-за водяры, хотя — вот уж это вспомнил! –– и после ванны ещё тайком глотнул порцию. Ну хотя бы главное, основное восстановить в памяти! Ведь только уроды материалисты бубнят, что жизнь — это текущая действительность, нет, господа приземлисты, жизнь — это воспоминания!..

Я шуганул в досаде разоспавшегося Бакса, решил вставать. А где же трусы-то? Встав на четвереньки, заглядываю под диван… Ба, вот это сюрприз! Под диваном прячется наш диктофон-малыш «Sony» китайской штамповки. Это когда же я додумался его туда подсунуть? Я хватаю чёрную коробочку — плёнка прокрутилась до конца, батарейки, разумеется, выдохлись… Быстрее, быстрее! Чёрт, сегодня же суббота — открыт ли магазин внизу? А впрочем, батарейки сейчас во всех киосках продают…

Через полчаса, весь встрёпанный и по-прежнему неумытый, я включаю запись — шипение, треск, далёкий шум машин и лай собак… Господи, плёнки всего на шестьдесят минут, а вдруг я нажал батон до ванны? Впрочем, я этого ожидал, я этого и боялся — ну, что на плёнке ничего не будет. Потому и не решался раньше применить-настроить «Sony»…

Впрочем… Ага — мой голос, как бы про себя:

— А постель-то!..

И — страшенный грохот, скрежет, стук… Я отшатываюсь от диктофона, но тут же снова прижимаю его к уху. И вот, наконец-то, — её голос, приближаясь, всё отчётливее:

— А вот мы сейчас проверим, как вы нас любите…

— Что?

— Сейчас проверим, как вы нас любите, на что вы способны!..

Да, да! Я вспоминаю, я отчётливо теперь вижу, как появилась она, прикрывшись зачем-то полотенцем, остановилась в проёме ниши (я сидел на краю уже разложенного дивана), опять явно смущённая, словно не целовал, не ласкал я только что всё её мокрое тело — я вспомнил это смущение, эту натужную шутку… Уж, разумеется, и сам тут же вновь закомплексовал…

— Джулия, ну зачем ты!.. Я понимаю, тебе…

— Что мне?

— Вообще, это запретная тема для шуток должна быть!..

Ого, я даже сержусь, голос повышаю! Тон Джулии заметно меняется.

— Не сердись, ну что ты…

Скр-р-рип!.. Села рядом. Чёрт, я и не замечал, как оглушительно и гадски трещит-скрипит наш диван-развалюха.

— Знаешь, я бы на твоём месте телефон всё-таки отключила.

— Зачем?

— Ну, хотя бы для того, чтобы никто не помешал нам.

— Ах, да!..

Опять скрип. И через несколько секунд её голос:

— Закрой шторы, чтоб темно было…

— Ну, Джул, и так темно! –– тон мой меня самого поражает… Хотя, конечно, я совсем голяком, как цыплак, по комнате шастаю-стриптизирую, а она в полотенце закуталась… Ага, вот: — Ты бы лучше полотенце сняла, а то совсем как с Вуди Алленом…

Джулия не отвечает… Что же там дальше?.. А-а-а, помню! Она снимает с груди полотенце, отбрасывает на стул, ложится-опускается на постель поверх одеяла, смотрит, повернув набок голову, с неясной улыбкой, как я ковыляю к нише (а мне в тот момент, наверняка, казалось — лечу на крыльях!)… Опять этот ужасный скрип-скрежет диванных пружин (ну ведь совершенно я его не слышал, не помню!) и… По спине моей пробегает ток — я как бы снова ощущаю прикосновение своих губ к её коже, упоительное бесконечное путешествие от мочки уха до пальчиков на ногах по всем ложбинкам, ямочкам, припухлостям, холмикам, самым потаённым уголкам женского тела… Да какой там ток! Я готов фатера родного тут же переплюнуть-перещеголять: тот от поцелуев-обжиманий со своей Машей полный оргазм словил, а я — всего лишь от прослушивания диктофонной записи, от горячих воспоминаний…

Я скорее угадываю, чем слышу лёгкие звуки поцелуев сквозь треск и беспорядочный скрип, но, увы, никак не могу разобрать редких слов, которые то и дело тихо-тихо произносит-выдыхает с лёгким пристаныванием Джулия. Но вот чуть отчётливее:

— Ещё!.. Ещё!.. Вот так!.. Хорошо!..

 Всё слышнее и надрывнее наше дыхание…

 

Глик тридцать пятый

Всё — стоп!

Не хочу в таких подробностях. Жирно будет!

Впрочем, на плёнке-то и так запечатлелось в звуках только начало, увертюра, а остальное и для меня самого осталось покрытым флёром полуфантастических видений-воспоминаний, от которых хочется в восторге плакать, стонать и смеяться. Но главное наслаждение, конечно, в том, что эта потрескивающая, совсем некачественная диктофонная запись почти окончательно развеяла мои сомнения: нет, роман мой неземной — не плод моего воспалённого воображения. Хотя, конечно, хорошо бы дать послушать ещё кому-нибудь, удостовериться, что всё мною слышимое, и вправду, на плёнке есть, но — кому? Старому цинику Телятникову, что ли? Или Анне Иоанновне? Эх, хорошо бы, как в «Коматозниках», пристроить видеокамеру на антресоли шифоньера — как раз бы весь диван в кадр попал… Да где ж её взять? Впрочем, подглядывающая видеокамера — это, во-первых, уже натуральное извращение, во-вторых, её у меня нет, а в-третьих, все эти вещдоки из разряда видео да аудио, бесспорно, прекрасны и головокружительны, но их, увы, потрогать-пощупать нельзя…

— Подожди-ка, подожди-ка, — сказал я сам себе, а может, Баксику, который лежал на подушке и внимательно слушал моё озабоченное бормотание. — Ну, конечно, как же я забыл!

Я опять шуганул горемычного кота, отбросил подушку — пусто. Побежал на кухню, поднял крышку мусорного ведра: шесть использованных латексных изделий индийского производства и две смятых упаковки из-под них лежали сверху… Ни хрена себе! Да я, оказывается, половой гигант! Просто Жорж Сименон какой-то! И вообще, под подушкой я только одну упаковку припасал — когда же вторую из серванта вытащил? Впрочем, не это главное. Главное, если уж до конца быть занудным и придирчивым: использованные презервативы в мусорном ведре — ещё не стопроцентное доказательство присутствия в квартире одинокого страдальца женщины… Нет, правда, меня прямо заело, мне прямо под дых подкатило-подпёрло — так захотелось гарантий и доказательств своей нормальности… И я додумался: ну, конечно же, есть вполне простой способ во всём удостовериться, убедиться в материальности Джулии. Да, точно, и при следующем свидании задуманное нетрудно будет провернуть-сделать…

А когда же оно, это свидание, будет?..

Я уж хотел было тут же нажать «кнопку вызова», но, подойдя к компу, вдруг вспомнил одну подробность прошедшего вечера — разговор про баню. Точно, точно, когда мы ещё устраивались в тесной ванне, сглаживая неловкость минуты и ситуации шуточками, Джулия и сказала: мол, про русскую баню наслышана, там-то, уж наверное, попросторнее и пожарче — вот бы посмотреть-попробовать… Я, само собой, пообещал. Сгоряча пообещал. И — что же теперь? Конечно, наш Баранов — деревня деревней, но не до такой же степени! Даже в самом центре города полно у нас частных домов с садами-огородами, но вряд ли — с коптящими банями на задворках. Значит, остаётся суррогатный вариант — сауна. Хорошо, что по дороге из больницы я пару свежих газет прикупил. Быстренько отыскав нужную рекламу, звякнул по одному телефону, по второму — облом: самая дешёвая сауна-парильня стоила по 75 рэ с человека за сеанс. Таких денег у меня уже не было.

И тут я увидел случайно на газетной странице знакомую физию: ба, Семи — как его? –– метров, что ли? Точно — он. На морде — оскал, в руке — книга, в заголовке — ересь: «Новый Гоголь явился!». Некий доморощенный Белинский с убойной фамилией Гараж, сочиняя эту рецензию-гимн, от восторга поди припукивал — сколько ж, интересно, автор ему на лапу кинул? Хотя про язык и стиль повести «Жизнь как подвиг» этот В. Гараж вполне справедливо надифирамбил — чего уж скромничать! Ну, вот и в струю: раз книжка моего подопечного в свет вышла, можно его за вымя-то и пощупать. Тем более, что он сам упрашивал типа в случае проблем к нему обращаться…

После обеда, часа в четыре, когда пришла Джулия, я, поздоровавшись и поцеловав её на пороге,  даже не дал ей снять куртку:

— Мы уходим.

— Что случилось, Колья? –– встревожилась Джул.

— Банный день, — улыбнулся я. — Да и хочу показать тебе, как у нас белые люди живут…

Я болтал это, запирая замок и внутренне скукоживаясь. «Господи, спаси и помоги!..» Дело в том, что я абсолютно не был уверен, так сказать, в законности происходящего. Правда, днём я на всякий пожарный всю вторую фотоплёнку исщёлкал: коридор наш, лифт, весь путь по улицам через каждые сто метров зафиксировал — как раз хватило. И денег чужих на проявку и печать снимков хватило: пришлось-таки унизиться-прогнуться, попросить у Семиаршинного как бы взаймы триста рубликов — кинул, впрочем, без лишних расспросов, как и ключи от свободного особняка.

Когда вышли из подъезда (нам позволилось выйти!) — случился мелкий конфуз. Джулия, идущая впереди, полуобернулась, вопросительно посмотрела. Я сразу не врубился, подумал, она тоже волнуется, что мы от компьютера удаляемся… Но она повела неопределённо рукой в сторону нагло припарковавшихся на тротуаре тачек.

— А-а! –– усмехнулся я. — Нет, Джулия, моей здесь нет. Моя ещё где-то на конвейере «Дженерал Моторс»… Мы — пешочком.

— Колья, у тебя нет машины?!

Мне стало стыдно.

— Увы, нет! Между прочим, у нас ни один честный человек автό купить не может…

Но тут мне стало за державу обидно.

— Да и вообще, я — автосемит… То есть, тьфу, — автопацифист… Короче, я люблю ходить пешком! И, между прочим, — с чего-то полез в бутылку я, — терпеть не могу женщин за рулём…

— Вау?! –– Джул явно подтрунивала.

— Да, да! –– закипятился ещё больше я. — Женщина, по моему глубокому убеждению, если она женщина, в любом случае и всегда должна сидеть, плотно сжав колени. А в машине, за рулём, давя на педали, она в любом случае и всегда сидит враскоряку, расщеперившись, похабно!..

— Ну, ну, Колья, какой ты… суровый! –– засмеялась примирительно Джулия, придержала меня за рукав, умеривая мою прыть.

Мы, между тем, шли уже по улице. Я, нарушая джентльменский кодекс, шёл справа от дамы — там тротуар повыше. Было, довольно тепло, градусов 6-8, но пасмурно. Джул сняла тёмные очки. Может, и она поначалу опасалась, что к ней кинутся толпы барановцев за автографами, но, к счастью, никто на нас внимания не обращал. Оно и понятно: это ж каким сумасшедшим надо быть, дабы в чернозёмном городе Баранове во встречной девушке-пешеходке, одетой в неприметные чёрные куртку и брюки, заподозрить-разглядеть супермегазвезду Голливуда Джулию Робертс?

— Я, между прочим, за рулём только в брюках езжу, — вдруг, уже спустя минуту, сказала она.

— Неправда, — сказал я.

— А это кто? –– сделала крутой поворот в разговоре Джулия, кивая на громадного истукана, торчащего на пьедестале посреди площади с откляченным задом и указующе распростёртой дланью.

— Это — Ленин.

— А-а, это ваш Авраам Линкольн — знаю.

— Скорее, это — наш Фидель Кастро.

Я старался смотреть вокруг как бы её глазами. Что ж, небоскрёбов нет, зато ещё зелени и осенней желтизны сколько душе угодно — аллеи, скверы, газоны, цветники. Джулия словно подслушала:

— Как много деревьев! Это хорошо, уютно. Мне в Нью-Йорке этого не хватает — сплошной асфальт да бетон.

— Зато на ранчо в Нью-Мексико всё в зелени.

— Вау! А ты откуда знаешь?

— На одном из сайтов фото видел. Там даже с высоты птичьего полёта снято — все пятьдесят акров. И стоимость зачем-то указана — две и две десятых миллиона баксов.

— Да, у нас это любят — ценники на всё лепить… О-о, какая красота!

Перед нами во всём своём былинном великолепии открылась пятиглавая Казанская церковь.

— Это ещё что, —  с законной гордостью снисходительно улыбнулся я. — Ты бы посмотрела на неё в солнечный день — сказка! Эх, был бы я богатый — позолотил бы обязательно хоть центральный купол… Представляешь, как бы это смотрелось?

И тут я прикусил язык: что-то больно двусмысленно проговариваюсь — «Дженерал Моторс», «богатый»…

Набережная привела Джулию в ещё больший восторг. Да и то! Даже в это время года, когда большинство деревьев уже разделись, зелёной отдохновительной краски здесь хватало и многочисленные клумбы ещё ярко пестрели остатками цветочного изобилия. Слева за рекой далеко-далеко, сколько хватало глаз, расстилался-кудрявился казавшийся совсем дремучим лес, впереди по курсу виднелся ажурный подвесной мост, чуть справа белела ещё одна церковка — Покровская, с голубым куполом и золотой маковкой…

Фланирующих праздно-субботних барановцев на Набережной гуляло довольно много. И тут я распознал в одной из надвигающихся издали фигур нечто знакомое. Да, сомнений не было — Аркадий Телятников. Дёрнул же чёрт его выгуливаться в это время здесь! Прежде чем он, увидев нас за полсотни метров, раскинул руки и заорал на всю округу, я успел шепнуть Джулии:

— О Боже! Это мой приятель, поэт… Прости — его оправдать невозможно!..

— Вот это встреча, мать твою!!! –– завопил Аркадий. — Здоро-о-ово! Николай, да вы просто как Пушкин с Наташкой! А ну-к знакомь со своей красоткой, бляха-муха!

Подойдя вплотную, Телятников приподнялся на цыпочки и шепнул мне на ухо так, что на километр вокруг люди слышали:

— Нашёл похожую на ту, из компьютера? Вижу! –– и, повернувшись к Джулии, подкрутил свой ус. — Привет, я — Аркаша!

Джулия, прикусив губу, во все глаза смотрела на шумного «Аркашу», который был в два раза её старше и почти вдвое ниже:

— Arckasha?.. Do you understand English?

No! — ответил я за друга. — Аркаша понимает у нас только фарси, идиш и санскрит, ну и немножко язык птиц… Пока, пока, Аркадий, гуд бай! Мы с Юлей опаздываем!

Я подхватил Джул за локоток и поспешил прочь. Метров через сто обернулся: Телятников так и стоял на том же месте, разинув рот. Ну всё, завтра от расспросов не отобьёшься!..

Впрочем, «домой» мы пришли в великолепном настроении. Я по дороге ввёл Джулию в курс дела: у меня есть приятель, не этот, не Аркашка-болтун, другой — страшно, просто неприлично богатый (может быть, побогаче её самой или даже Била Гейтса!), который по дружбе и в ответ на одну важную услугу с моей стороны предоставил в полное моё распоряжение на сегодняшний вечер один из трёх своих дворцов. Так что, если у неё, Джулии, есть три дома в разных концах Америки, то и у меня теперь, получается, тоже не один, а целых два, только в одном городе…

Зря я, конечно, употребил слово «дворец». Уж не знаю, на что моя Джулия настроилась, только губы у неё скептически поджались, когда мы осмотрели изнутри этот «замок» на улице Тельмана. Впрочем, и мне, всю жизнь прожившему в «хижине», были видны-заметны и снобство, и жлобство, выпирающие из каждого угла особняка: нелепая позолоченная лепнина на потолке и камине, фикус в кадке, «Чёрный квадрат» псевдо-Малевича на стене, отовсюду торчат-ветвятся рога лосей, оленей, косуль, баранов…

Да и чёрт с ним — не жить же нам здесь! Главное, внизу, в подвале, сауна уже мною прогрета-настроена, в столовой громадный холодильник с богатым содержимым, так что осталось по бокалу мартини со льдом выпить, разговор в нужное русло повернуть, настроиться обоим и…

И — облом! Воды в кране не оказалось. Чёрт, я совсем забыл: ведь ещё и пяти нет.

— Что-то случилось? –– заметила моё расстройство Джул.

— Да воды ещё нет, в шесть только включат.

— Почему только в шесть?

— Потому что экономят шибко.

— Кто?

— Шалупонь чиновничья! Они почему-то уверены, что с десяти до двенадцати и с четырнадцати до восемнадцати люди у нас не пьют чай, не стирают, в туалет не ходят, пожары не тушат… Радетели хреновы!

— А мэр, что же, не знает об этом?

— Мэр?.. Вот у вас, в Нью-Йорке кто мэр?

— Рудольф Джулиани, чудесный человек! Мы его зовём — просто Руди, Руди Джулиани.

— Ну, вот видишь, Джулия, разве может человек с фамилией Джулиани быть плохим человеком и мэром? А у нас в Баранове мэрит-рулит Юрий Ильинский — фамилия вроде тоже удачная, знаменитая, а толку — чуть.

— А может, мы пока без воды обойдёмся? –– спросила Джул, в глазах её заиграли бесенята.

Я по привычке начал непонятно почему нервничать, хлопнул размашисто по зелёному сукну биллиардного стола:

— Что ж, давай пока вспомним-разыграем сцену из «Мистической пиццы»?

— Вспомним, конечно, вспомним… — загадочным тоном, с придыханием ответила она. — Только другую… сцену. Зажги, пожалуйста, свечи и растопи камин.

Я вдруг засуетился, догадался каким-то чудом, что вполне натуральный пистолет на каминной полке — это зажигалка, схватил, начал запаливать свечи в двух канделябрах, зачем-то для каждой нажимая спусковой крючок, затем принялся в упор стрелять-палить огнём в набитое чрево камина, схватился за кочергу, тут же начал ворошить, потея от усердия… Наконец, дело пошло — огонь-красавец заплясал свою бешеную джигу, вырываясь из-под полешков.

— Ну, вот, порядочек! –– удовлетворённо хмыкнул я, удивляясь: почему это меня никто не похвалит. — Дэйзи, как я тебе в роли Чарли?

Никто не отвечал. Я обернулся — никого.

— Джул! Ты где?

И тут я увидел на спинке дивана, на котором прежде сидела Джулия, чёрную кроссовку. Я взял её в руки, поднёс близко-близко к глазам, рассматривая, словно диковину. Раздался её голос, откуда-то сверху:

— Колья, иди по хлебным крошкам!

Я поднял голову, увидел на ковре у двери вторую «хрустальную туфельку» и, как зачарованный, двинулся на сиренный голос. На рогах лося в прихожей висела куртка… В начале лестницы, ведущей наверх, в спальню, через перила  были переброшены брюки… На поворотной площадке прямо на полу бакеном белел свитерок… С перил на самом верху свисал, чуть колышась от сквозняка, и указывал мне путь чёрный флаг колготок… На дверной ручке игриво пристроился, заставив сердце ещё сильнее забиться, чёрный же кружевной лифчик… «Вот как раз! — вспомнил я свои чёрные планы и толкнул дверь, успев ещё подумать: — Не дай Бог, она в рубашке Семиметрова!..»

Но Джул лежала в громадной, под балдахином, постели, укрывшись до подбородка одеялом. Шторы были плотно задёрнуты, однако ж я отчётливо видел её взгляд… Господи, она так смотрела! А я всё ещё боялся верить…

— Эй, Колья! Ну где же ты?!

— Джулия! –– только и выдохнул я, боясь заплакать от восторга и нежности.

От неизбывной любви…

 

Глик тридцать шестой

Утром я помнил всё.

И это было, пожалуй, главным доказательством материальности происходящего. Я помнил её страшную, восхитительную, фантастическую фразу, сказанную глухим, нетерпеливым шёпотом: «Делай со мной, что хочешь!»… За одну эту фразу можно полжизни отдать, не задумываясь! Я помнил до мельчайших головокружительных подробностей её жаркие, бесстыдно-доверчивые ласки… Я помнил даже такие лишние смешные подробности, как, к примеру, вскрикнули мы оба от боли и рассмеялись, когда, уже в сауне, обнялись крепко-крепко, и мой раскалившийся крестик обжёг и её и мою грудь… И помнил я, как поздно вечером, когда Джул уснула на несколько минут, я, склонившись над ней, ненасытно вглядывался в лицо её, бледное, уставшее, с чуть распухшими губами, и всё твердил-повторял про себя как бы со всхлипом: «Неужели это правда?! Неужели это всё со мной происходит на самом деле?!..»

Но тут произошло-случилось то, что меня, с одной стороны, ещё больше заставило поверить в реальность всего и вся, с другой… Джулия, очнувшись от недолгого сна, испуганно встрепенулась:

— Который час?

Я взял с прикроватной тумбочки свои часы:

— Начало двенадцатого.

— Ночи?! –– вскрикнула она.

— Ночи, ночи! –– засмеялся я. — Ты, что, Джул, роль Золушки играешь?

— Какой Золушки! Ты этого не чувствуешь? Не понимаешь?.. Я должна, я обязана вернуться максимум через восемь часов. Колья, ты, прости, ламер какой-то! Запомни, у нас с тобой всегда есть и будут только эти восемь часов — восемь часов разницы между вашим и нашим временем — понял?..

Джул всё это объясняла, сама уже спешно, как солдат по тревоге, одеваясь.

— Да где же он, чёрт его побери!..

Она судорожно перебирала тряпки на стуле. Я сделал вид, что не понимаю — какой чёрт и что куда побрал. Джулия махнула рукой, мол, хрен с ним, натянула свитерок, обулась, накинула куртку и устремилась к выходу. Я еле за ней поспевал. На бегу я пошарил в карманах: Господи, а на проезд-то шести рублей и нету! Впрочем, коммерческие автобусы уже не ходят, а на троллейбусе как-нибудь зайцами…

Семиметровский особняк стоял рукой подать от перекрёстка. Джулия, пока я запирал кованную калитку, сама сориентировалась, устремилась к освещённой Советской. На углу, когда я подбежал, она уже остановила «жигулёнок». «Вау! Придётся мужику в залог мою куртку оставлять!..» Мы сели в машину и помчались.

— Джул, — спросил я тихо о том, что меня интересовало невероятно. — А если мы не успеем? А если комп почему-либо сам вырубился-отключился — что тогда?..

— Тогда там меня на сутки потеряют! Тогда там сорвутся съёмки! Тогда там будет много недоразумений и неприятностей!.. Так что мне, как ты понимаешь, лучше успеть…

Водила подрулил по тротуару прямо к подъезду. Не успел я вякнуть насчёт куртки, как Джулия достала из кармана кошелёк, вынула бумажку в десять долларов, сунула мужику, прибавив:

— Сдачи не надо!

Извозчик в транс почему-то не впал, даже, жлоб, взялся вертеть-просматривать купюру на свет. Впрочем, может, ему пьяных новых русских возить доводилось, а они, говорят, только на чай меньше десяти баксов не кидают…

Успели мы тютелька в тютельку: ещё бы пара минут и — финиш…

Проснувшись поздно, я быстренько вскочил, подсунул коту кормёжку, и снова зарылся под одеяло — так хотелось всласть повспоминать. Господи, я уже знал-предчувствовал: вчерашний вечер, проживи я хоть ещё сто лет, будет самым ярким моим воспоминанием. Я усмехнулся сам себе: не так ещё давно я несбыточно грезил-мечтал увидеть Джулию живьём хотя бы издали… А вот если б коснуться рукой подола её платья… Ну, а уж поцеловать… Главное, теперь уж совершенно не было ни малейших сомнений — я встречаюсь-общаюсь с живой земной женщиной! Я достал из-под подушки чёрный ажурный лифчик, зарылся носом в одну чашечку, в другую, вдыхая жадно, ненасытно, по-звериному запах любимой женщины…

Я, видимо, опять задремал на какое-то время, потому что снова как бы очутился в жаркой сауне, снова ощущал под руками, под губами влажную скользкую кожу, извивающееся тело, слышал глухие томительные стоны… А когда проснулся окончательно, уже в половине двенадцатого, вдруг понял очень ясно одну странную, парадоксальную вещь: я не увижусь сегодня с Джулией. Я просто не представлял, я боялся представить — что мы будем делать после вчерашнего. Опять всё повторим? Да можно ли это повторить? Нужно ли это повторять?..

Это с одной стороны. С другой, продолжил рефлектировать я, как бы получше, подетальнее разобраться с теорией относительности старика Эйнштейна. Понятно, что наш с Джулией виртуальный мир, тот абсолютно для нас реальный мир, где мы встречаемся, — он чуть сдвинут во времени (может, всего на одну разъединственную минуточку!) по отношению к стопроцентно реальному миру. И что это значит? Вот этот чудный милый лифчик с трогательными небольшими чашечками, уже зацелованный мной, — он, что, и в том мире сейчас на Джулии?.. И — помнит ли она сейчас, знает ли обо мне вот именно в данную секунду, находясь в  том мире?.. Особливо, когда целуется-обжимается со своим Брэттом?! Чёрт, и вправду, лучше обо всем этом не думать!

Но отключиться от дум не получалось, выпить было не на что, настроение вообще апофигенилось. Я так и валялся до вечера в постели, словно объявил сам себе голодовку и забастовку. А вечером занялся натуральным извращением: врубил по телеку «Я люблю неприятности» и смотрел с начала и до конца со всеми рекламными закидонами, хотя своя кассета с фильмом стояла на полке в серванте — рукой подать. В том месте, где Джулия выходит из воды голышом, прикрываясь Ником Нолти, я даже, забывшись, хотел остановить показ и вернуться-прокрутить эпизод ещё раз…

На другой день я вышел на работу, отсиживал в издательстве положенные сроки, возвращался домой и с каким-то мазохистским сладострастием сам себя подначивал: а ведь и сегодня я Джулию не позову! И — не звал. Нет, может, я, и правда, больной? Ведь целую неделю таким душевным онанизмом занимался! А тут ещё одна местная бульварная газетёнка фишку мне вставила. И газетёнка-то — тьфу! Одно название чего стоит — «Галка-клоб». Ну, — уроды! И вот в этой «Галка-клобе» или, вероятно, правильнее — в этом «Галка-клобе» (чёрт разберёт этих извращенцев), который купил я случайно по дороге домой, была тиснута гнуснейшая статейка под названием «Распутная красотка». Некий Семён Мордашечкин буквально испражнялся-понόсил:

Джулия Робертс, самая высокооплачиваемая актриса Голливуда, имеет репутацию экстравагантной сумасбродки и даже, страшно вымолвить, нимфоманки, то есть, по-нашему говоря, красотка страдает бешенством матки… Она прыгает в постель к первому встречному, будь то партнёр по съёмочной площадке знаменитый Ричард Гир или самый последний лакей-лифтёр в гостинице… На сексуальной почве эта шлюха с мировым именем даже, говорят, лечилась у психиатра…

И далее в таком духе на целую газетную полосу. Я взвился, я к телефону кинулся, я названивать взялся, но, конечно, рабочий день уже кончился. Я глянул — e-mail у них был. Бедная клава моя чуть не разлетелась на брызги-клавиши под ударами моих напряжённых от гнева, от ярости пальцев:

Волки позорные!!!  Псы шелудивые!!! Шакалы облезлые!!! Опоссумы бесхвостые!!! Хорьки вонючие!!! Да как вы смеете в своей зловонной газетёнке касаться имени Джулии Робертс?! Педерасты!!! Гондоны использованные!!! Сперматозоиды обкурившиеся!!!…..

Настучал я в таком роде килобайтов двадцать, подустал и чуть остыл, вспомнил, наконец, про свою  как бы интеллигентность и вроде бы высшее филологическое образование. Слава Богу — не отправил это чересчур вспененное мыльце. Отдохнул, попил кофейку, поглядел фамилию редакторши, зубы стиснул и начал творить-лепить уже в Worde новый текст:

Уважаемая Г. В. Пампухина!

В последнем номере Вашего «Галка-клоба» опубликован материал некоего Семёна Мордашечкина «Распутная красотка» о Джулии Робертс. Конечно, американская кинозвезда, скорей всего, так никогда и не узнает, что там написали-сочинили о ней в какой-то российско-барановской газетке, а если и узнает, то обижаться, думаю, не станет — не тот уровень. Но вот мне, кинозрителю и человеку, интересующемуся творчеством Джулии Робертс всерьёз, стало обидно и, в первую очередь, за тех читателей Вашей газеты, которые знают артистку только по киноролям и теперь составят представление о ней как о женщине, как о человеке по данному материалу.

Вам, г‑жа редакторша, на журфаке (если только Вы там учились) должны были рассказывать о грязных методах жёлтой грязной прессы: 1) прямая ложь, 2) умалчивание, 3) передёргивание фактов. Всего этого в «Распутной красотке», увы, с избытком.

Что касается прямой лжи. «На её счету десять помолвок!» — очень эффектное утверждение, но оно не подходит даже к Мэгги, героине комедии «Сбежавшая невеста». И весь юмор в том, что как раз в этом фильме героиня Джулии Робертс сумела наказать героя Ричарда Гира, недобросовестного журналюгу, который написал в статье, будто она уже семь раз сбегала из-под венца, хотя на самом деле всего трижды — его с треском попёрли из редакции газеты. Сама Джулия Робертс, да будет Вам известно, была обручена всего только четыре раза: с Диланом Макдермоттом (партнёр по фильму «Стальные магнолии»), Кифером Сазерлендом (с ним она снималась в «Коматозниках»), Лайлом Ловеттом (музыкантом, за него она вышла замуж) и, в настоящее время, с Бенджамином Брэттом.

Наивного читателя бросит в дрожь от следующего пассажа С. Мордашечкина: «Во время съёмок фильма «Крюк» (его снимал сам Стивен Спилберг) с ней на сексуальной почве произошёл нервный срыв. Джулию отправили на консультацию к психотерапевту, и на два года она исчезла с экранов…» Так и видится в воображении: крутые санитары со смирительными рубашками и наручниками затаскивают Джулию в машину с мигалкой, Стивен Спилберг суетливо им помогает, одиночная палата в сумасшедшем доме… Хочется успокоить таких доверчивых читателей: актриса сама, добровольно, почувствовав творческий кризис и нервное переутомление, обратилась в 1991 году за помощью к психотерапевту (в Америке это — рядовое, обычное дело) и действительно какое-то время меньше стала сниматься, но всё же снималась (фильм «Игрок», 1992 г.).

Узнает читатель из Вашей газеты, что мать с отцом Джулии прожили «счастливо в браке не слишком долго и развелись вскоре после рождения последней дочери — Лайзы», и решит, будто прожили-выдержали вместе родители от силы лет 5-6. Но ведь сыну Эрику в момент развода было уже 17 лет — ничего себе: не слишком долго! Или, опять же, прочитает простодушный читатель о том, что Джулия Робертс со своим мужем Лайлом Ловеттом «прожили вместе всего лишь месяц, а потом разъехались», потому что роль «примерной жены оказалась не для неё», и к тому же «вспыльчивый характер Лайла был точной копией характера самой Джулии», и поверит, хотя на самом деле брак этот длился почти два года и бывшие супруги до сих пор остаются хорошими друзьями.

Ну, а измышления г‑на Мордашечкина о «многодневных оргиях» Джулии и беспорядочных половых связях с «парикмахерами» после развода с мужем — пусть вообще останутся на его совести, только очень хотелось бы узнать: где, на каком конкретно сайте или в каком журнале видел он фото Джулии Робертс, «вытанцовывающей на столе в мужском клубе обнажённой по пояс»? Он, видимо, запамятовал, как сам же чуть выше правильно утверждал, что Джулия ещё в «Красотке» «наотрез отказалась обнажаться перед камерой». Стоит добавить, что она принадлежит к тем немногим звёздам Голливуда, которые никогда не позировали голыми — так что если бы «вездесущие журналисты» действительно застукали её танцующей в полуголом виде, этот кадр заполонил бы весь Интернет и обложки всей жёлтой прессы…

Чувствуется, автору данного опуса занятным показалось представить Джулию Робертс не талантливой актрисой (о последних её ролях вообще не упоминается!), а обыкновенной приземлённой женщиной, да что там — просто-напросто, если вещи называть своими именами, проституткой, которой её героиня из «Красотки» и в подмётки не годится — та из нужды, из-за жизненных обстоятельств вынуждена была развратничать, эта же просто с жиру бесится, «нимфоманка», шлюха по природе своей…

Понятно, что в периоды подписных кампаний газеты стараются давать материалы погорячее, позапашистее, но, думается, правдивый очерк о Джулии Робертс, её последних работах в кино и о предстоящей свадьбе с Бенджамином Брэттом (с которым, для сведения г‑на Мордашечкина, роман у неё длится уже четыре года) доставил бы больше удовольствия потенциальным подписчикам…

В одном из интервью двухгодичной давности Джулия Робертс, отвечая на вопросы о Бенджамине Брэтте  и объясняя тот факт, что таблоиды стали меньше судачить о её личной жизни, пошутила: «Думаю, они боятся Бенджамина — он легко может надрать задницу любому, кто осмелится писать обо мне гадости!..»

Право, жаль что жених Джулии не читает газету «Галка-клоб»!

Я перечитал, кое-что подправил, остался доволен, подписался и вывел на дрюкер — получилось полторы странички. С ними и отправился я наутро в редакцию «Галка-клоба» — очень уж захотелось лично заглянуть в глаза и редакторше, и автору вонючего пасквиля. Прописана газетка оказалась по соседству, в одном из зданий на Ленинской площади, где кабинеты бывших парт- и совработников превратились в «офисы» всяческих торгашеских, юридических, туристических и прочих сомнительных фирм. Но экспедиция моя не увенчалась успехом. Дело в том, что я сам на последнем уже этапе дал обратный ход — резко протрезвев, поумнев и вернув себе чувство юмора. Помог же мне уравновеситься и вспомнить поговорку про дерьмо, с которым лучше не связываться, — случай: в коридоре я у первой же встречной девицы поинтересовался, где найти мне редактора Пампухину или господина Мордашечкина?

— Да вот они оба как раз и идут, — указала та на парочку, дефилирующую по коридору.

Я глянул: навстречу мне шла-топала тётка с габаритами 120:120:120, рядом семенил, вихляя задком, явный педик-гомик… Я сплюнул, усмехнулся сам себе и пошёл со своим опровержением домой — перед этими свиньями уж точно бисер метать бесполезно! Да и что толку на них обижаться — они сами вон как Богом обижены…

Мне так в тот день захотелось увидеться с Джулией, посмеяться вместе с ней над этим казусом. Но я для чего-то всё ещё кобенился, мол, тогда уж и фатеру надо мыльце послать, пообщаться с бывшим родителем… При чём тут фатер — я и сам толком не мог объяснить.

Вечером, нырнув в Интернет, я открыл почтовый ящик и обнаружил среди пяти-шести посланий-рассылок англоязычный мэйл. И тут же в сердце моё вошла сладкая игла предчувствия. Я клюнул-торкнул мышкой, раскрыл — три строчки с невероятной подписью. Быстренько разбудив PROMT, я заставил перевести, а потом вчитывался и вчитывался в корявый перевод и, честное слово, дрожал крупной дрожью:

Эй, Kolja, привет! Ты где? Я волноваться и скучать совсем. Обязательно встречаться необходимо за самый короткий срок. Отвечать запуск нашей программа или хотя бы email. Я очень, очень ждать! Jul.

Я быстренько привёл себя в порядок и кликнул нежно иконку LOVE 2000, кляня себя при этом — ах, сколько же я дней зря потерял!

И-ди-от!!!

 

Глик тридцать седьмой

И остался идиотом…

Вернее, сделался в этот вечер идиотом окончательно… Ай, да ну все эти словесные игрушки к чёрту! Я только хочу сказать, что даже когда оставался в комнате один (Джул отлучалась в ванну или на кухню), всё равно безостановочно лыбился как полный идиот и, образно говоря, мурлыкал душой от неизбывного блаженства и головокружительного восторга. И Джулия тоже как бы светилась вся изнутри, была ласкова, нежна, счастлива. Лёгкое смущение вскоре оставило нас, она напрочь забыла о полотенце, в котором появилась поначалу из ванной и уже не шутила со смехом, мол, Колья, не смотри так — ты же меня съешь! Больше того, когда мы придумали, оставив один светильник, танцевать в полумраке под «The Beatles» танго, Джул сама заставила меня скинуть окончательно и до победного конца мои дурацкие плавки, и мы, как Адам и Ева в раю, совершенно обнажённые, тесно прижавшись друг к другу, двигались в едином плавном ритме под чудесную музыку с альбома под дивным названием «Love Songs». Джулия смотрела на меня чуть сверху, и мне было совершенно наплевать, что она смотрит чуть сверху, вернее, я даже и не думал об этом. «Michelle» закончилась и началась другая песня, названия которой я не помнил, более быстрая, но мы продолжали двигаться в ритме танго.

— Прости, Джулия, — шепнул я ей на ушко, — что не поставил «Julia», у меня её просто нет…

— Ну и что, — ответила она, —  и не надо. Её ставят всегда и везде, где я появляюсь — даже надоело… Мне очень, очень нравится именно эта — «Its Only Love»… Спасибо!

— А как это в переводе?

— Наверное — «Это просто любовь»…

— Да, да — «Это просто любовь»! Как чудесно!..

Голос мой переполнился патетикой, просто-таки зазвенел. Я решил понизить тон, начал ради шутки озвучивать финальный монолог Джорджа из «Свадьбы моего лучшего друга»,  и я даже озвучил самые последние слова, дескать, ты, Джул, думаешь: «Чёрт возьми, жизнь продолжается! Может быть, будет секс, может быть, будет брак… Но, Боже, совершенно точно — будут танцы!..» И тут, по сценарию, должен был раздаться неудержимый заразительный смех Джулии, но вместо этого она, глубоко заглядывая мне в глаза, со строгой нежностью сказала:

— Не надо, Колья! Ты, что же, не понимаешь — это уже совсем не кино!..

— Да, да, это уже совсем не кино! –– с восторгом повторил я.

Джул поцеловала меня, и я поцеловал её, и уже не отпустил на свободу её губы, и мы так, слившись в поцелуе, крепко-крепко обнявшись, став буквально единым целым, продолжали сомнамбулически двигаться под грустный напев битлов, наполненный нежностью и страстью безграничной любви…

Потом, чуть позже, уже я напомнил ей, что пора, наконец, совсем и окончательно отрешиться от синема. Мы лежали в постели, наполовину укрытые одеялом. Я приподнялся на локте, вгляделся в её лицо, на котором ещё светился отблеск страсти, нежно отёр тыльной стороной ладони пот с её лба, поправил разметавшиеся по подушке рыжие локоны, мурлыкнул:

— Тебе принести чай в постель?

— Это я тебе должна принести… — сладко потягиваясь, ответила она. — Сейчас вот с силами соберусь…

— Джу-ли-я, — как можно строже урезонил я, — сама всё ещё путаешь кино и жизнь — я же, в конце концов, не Уильям, а ты не Анна!

— Всё, всё, не буду, прости! –– сказала Джул и опять сладко потянулась всем своим гепардовым телом.

Просто так смотреть на это было невозможно, я, словно и не было пары минут назад наших сумасшедших объятий и ласк, жадно, как изголодавшийся младенец, приник ртом к её груди и начал ненасытно целовать, целовать, целовать… Джул, ласково смеясь, сама подставляла, выгибаясь, моим алчным губам, словно я и вправду был младенец, то один сосок, то другой… Когда я, наконец, чуть насытился и поднял на неё хмельной взгляд, она взъерошила мои мокрые волосы и как-то задумчиво произнесла:

— Я сегодня не выспалась, уставшая… А то бы я тебя съела! Я сестрёнке (ах, как я её люблю!) всегда так говорю: «Я тебя съем и не посолю!»

— Джулия, — почти не понимая, о чём она говорит, взмолился я, — Джулия, скажи: «Колья, я тебя люблю!» Скажи! Я хоть и буду знать, что это неправда, но…

Джулия смотрела мне в глаза, улыбалась, но вдруг сделала нарочито серьёзное лицо (однако ж лукавые искорки в зрачках не притушила) и суровым голосом сказала:

— Я тебя сейчас съем!..

— И не посолишь?! –– в восторге завопил я.

— И не посолю! –– подтвердила она и уже совсем серьёзным тоном добавила: — Странно… Ты знаешь, мне всё равно, что ты — русский, мне всё равно — сколько тебе лет… Я вообще с тобой себя моложе чувствую! Лет на десять! Ты хоть это понимаешь?

— Джул, да ты бы только знала, как мы по гороскопу с тобой идеально подходим — правда, правда! Я ведь — Рак. Вот, я нашёл на одном сайте книжку «Советы колдуна» и распечатал. Послушай — тут сначала вообще один к одному про тебя:

«Женщина-Скорпион ну очень сексуальна! Глаза её постоянно излучают страсть, голос дрожит то и дело от едва сдерживаемых чувств. Только полный импотент останется к ней равнодушен. К тому же она склонна к излишествам во всём, с нею соскучиться трудно. В постели она крайне требовательна, секс для неё — дело серьёзное и жизненно важное. Мужчина, не способный её удовлетворить, не может рассчитывать на её привязанность. Правда, прежде чем допустить кого-либо к своему сердцу и телу, она его пристально изучит и оценит — ума ей не занимать. И очень опасно, несмотря на её сопротивление, добиться её и разочаровать, — она может жестоко отомстить и унизить. Женщина-Скорпион — счастье и мечта, но отнюдь не для каждого! В паре Скорпион — Рак всё о’кей: это оба знака из стихии Воды, к тому же и в природе скорпион весьма похож на рака. Скорпион и Рак удивительно подходят друг другу в житейском и сексуальном планах. Страсть Скорпиона найдёт полный отклик у отзывчивого Рака, так что и связь, и длительный брак имеют отличные перспективы…»

— Ну, как?

— Скажи, я, по-твоему, и правда, — такая? –– спросила она.

— Джул!.. Джулия!.. Ты такая!.. — я задохнулся.

— Колья, ты меня придумываешь, — сказала она опять как-то задумчиво, словно про себя.

— Мы все друг друга придумываем! –– резонно возразил я.

— Не-е-ет, Колья, я не о том… Ведь для меня, и правда, секс не главное… Неужели ты этого не понимаешь?

Не успел я ответить, как она вдруг ошеломила:

— Как я не хочу, чтобы ты сюда баб водил!

— Джулия! Джул! Какие «б-б-бабы»?! –– я даже заикаться начал. — Да я всю жизнь!.. Да ты что!.. Только ты! Только о тебе думал!.. Я даже с женой бывшей уже давно ничего!.. Что ты!..

Меня буквально опьянила вот эта страшная своей невероятностью мысль: она меня ревнует!!! Я связную речь потерял. Я вообще испугался, что от неизбывного счастья-восторга у меня сейчас какой-нибудь сосуд в голове лопнет. Надо было срочно или потерять сознание, или заглотнуть стакан водки, или хотя бы пошутить…

— А почему, — спросила Джул, — у тебя с твоей Анной не получилось?

Я отбросил одеяло на пол, встал на него коленями рядом с диваном, дотянулся губами до правого локотка Джулии (она закинула руки за голову, вытянувшись во всей своей божественной наготе), чмокнул, сместился на дюйм ниже по руке — ещё раз поцеловал, и ещё, успевая между поцелуями рассказывать-исповедываться как бы на полном серьёзе, почему же это, чёрт побери, не задалась у меня семейная жизнь:

— Лучше я объясню это на примере еды… (чмок!) Представь, что мы пошли с моей Анной Иоанновной в дорогой ресторан (чмок!), хотя это, конечно, трудно представить… (чмок! чмок!)… И заказала она на десерт… желе, да, желе! (чмок!) А я не хочу желе, я хочу что-то другое… (чмок!)

— Что же ты хочешь — крем-брюле? –– подыграла Джулия. Она лежала с закрытыми глазами и чуть-чуть потягивалась по-кошачьи под моими ласками-поцелуями.

— Да, а я хочу крем-брюле! (чмок! чмок!) Я хочу вкусное (чмок!), я хочу сладкое (чмок! чмок!), я хочу божественное (чмок! чмок!), я хочу райское (чмок!), неземное (чмок!), умопомрачительное (чмок! чмок!) крем-брюле!..

— Ну, Колья, мы опять как в кино! Перестань…

— Всё, не буду, не буду! –– глухо промычал я.

Мне было уже не до шуток, я был страшно занят и увлечён. Я уже миновал тёплую впадину подмышки, полную упоительных запахов; я уже совершил восхождение пересохшими губами на холмик груди, дотошно и в который раз обследовал напрягающийся под поцелуями тёмно-розовый стыдливый сосок; затем скользнул по влажной вогнутой ложбине живота (в мозгу — шальная мысль: там будет когда-нибудь жить-расти наш ребёнок… а, может, он уже там есть?!) к нежной ямочке, которую бессчётное количество раз видел я на экране и фото, изучал-рассматривал, любовался, и вот, уже наяву, опять всю исследовал кончиком языка, зацеловал, облизал, заставляя Джул сладко поёживаться от щекотки; потом мне пришлось свернуть чуть вправо, специально обогнуть-миновать соблазнительный курчавый мысочек (это — на потом, это — финал пьянящего путешествия!), проследовать по бесконечному матовому бедру к чуть приподнятой милой коленке и дальше — к узкой длинной ступне: ну, наверняка ведь «следок ноги у ней узенький и длинный — мучительный»!.. Джулия под моими ласками словно впадала-погружалась в транс всё сильнее и глубже, голова её медленно перекатывалась по подушке то в одну, то в другую сторону, напряжённая рука, когда вернулся я к пропущенному мысочку, начала нервно гладить мой затылок, прижимая лицо моё, мои ненасытные губы к своему сладкому лону всё теснее, теснее, теснее… Дыхание её становилось всё слышнее, надрывнее и вскоре начало прерываться всхлипами, хриплым шёпотом:

— Вот так!.. Вот так!.. Ещё!..

Как будто меня надо было просить!!!

 

Глик тридцать восьмой

Ах, что это был за вечер!

Мы потом до самого допоздна то перемещались на кухню, прямо так, голышом, то возвращались опять в комнату, к родимому дивану. Мы не могли наобниматься, нацеловаться, натанцеваться и наговориться. Мы говорили, говорили, говорили — взахлёб, жадно, порой бестолково, казалось бы, ни о чём, но каждое слово, произнесённое ею, было для меня как глоток живой воды, каждое слово, слетевшее с моих губ, она как бы подхватывала на лету, жадно впитывала… Мы не могли насытиться друг другом! Не в том, не в постельном, смысле, вернее, не только в том смысле, — вообще, глобально, целиком не могли насытиться друг другом. Такие полные слияния-единения между двумя людьми бывают-случаются страшно редко, раз в тыщу лет, и только, вероятно, в самом начале чувственного первого сближения душ и тел…

Наши посиделки на кухне были вообще фантастичны. Это только представить-увидеть со стороны: обнажённая Джул сидит на стуле между столом и раковиной, под круглым зеркалом, подняв одну ногу на сидение, держит в левой руке чашку с кофе, в правой баранку-сушку и, смешно морща нос, пытается разгрызть её своими великолепными зубами. Я сижу тоже голышом и точно так же, как она, только на поднятую высоко коленку сложил руки, упёрся в сплетённые пальцы подбородком и любуюсь ею. В довершение картины-сцены — на батарее отопления растянулся во всю свою рыжую длину Баксик, щурит на нас сквозь полудрёму медовые свои глазищи, порой взмурлыкивает. Идиллия!

— Джул, — говорю я, взмурлыкивая не слабже Бакса, — а я ведь всё мечтаю угостить тебя твоим любимым блюдом — «французским тостом». В Интернете выискал… Всё у меня есть или достать могу: и сливочное масло, и яблоки, и сахар, и яйца, и молоко, и даже сахарную пудру… А вот что такое «круассаны», коих надо четыре штуки, — хоть убей, нигде узнать не могу

— Глупый! –– смеётся Джулия. — Это — обыкновенные французские булочки… Я, и правда, их люблю — когда свежие, с хрустящей корочкой… Чтобы в следующий раз, как миленький, угостил меня круассанами с яблоками!

— Есть! –– шутливо вытягиваюсь я, козыряю, а потом тянусь через угол стола и успеваю поцеловать-чмокнуть её левую грудь, которая так соблазнительно открылась на мгновение — Джул подняла руку, чтобы поправить волосы.

— А, кстати, — совсем некстати перескакивает она, прикрыв ладошкой место поцелуя, — ты не знаешь, Колья, куда в тот раз подевался мой лифчик?

— Какой лифчик? –– делаю я лицо валенком. — Не знаю я никакого лифчика! Что я, пацан какой, что ли, лифчики тырить! Может, он куда за диван завалился, может, под подушкой остался… Ха, лифчик!.. Вы, между прочим, Джулия Уолтеровна, как нам отлично известно, в манхэттенском закрытом клубе «Хогз энд Хайферс» (если я правильно произношу) сняли и подарили хозяину в коллекцию личных вещей голливудских знаменитостей, вот именно, свой лифчик!.. И не стыдно?

— Вау! Какие гадости ты про меня знаешь! –– Джулия искренне веселится. — А ведь после того случай и поползла сплетня, будто я голышом на столе в ночном клубе танцевала… Никаким не голышом! Сняла лифчик скромно, за дверью, в пустой комнате… Что, я виновата, да, если традиция такая?

— Ну, вот, — поднял я обе руки вверх, —  сейчас мы, опять как в «Ноттинг Хилл» разыграем сцену: ты будешь каяться в грехах молодости, я — тебя успокаивать… Знаешь, мы с тобой, наверное, так от кино никогда и не уйдём!

Джул подтянула и вторую ногу на сидение, положила руки на колени, тонкое правое запястье оттягивает массивный мужской хронометр с белым браслетом — с часами она теперь не расстаётся ни на минуту. Машинально встряхнула волосами, о чём-то глубоко задумалась, вглядываясь в глубь себя.

— Да-а-а… — протянула задумчиво, — от кино не уйти… Ты знаешь, а я ведь вообще не понимаю — живу я или снимаюсь в каком-то непрерывном сериале… Другие актёры, смотрю, всё время как перед объективом, даже когда не снимаются, а я, наоборот, про камеры вообще забываю даже на площадке… Не представляю, как это играть роль… — она вдруг тихо засмеялась. — Помню, даже напугала Ричарда в «Красотке», ну, в той сцене, где я ему ширинку расстёгиваю: он, бедный, аж отталкивать меня начал…

— А что, —  криво усмехнулся я, — если б не оттолкнул?

— Колья, ты смешной! Но раз тебе так интересно — отвечу: я бы, конечно, и сама потом остановилась, но обнажила бы конец Гира перед камерой до конца — это уж точно!

И Джул залилась своим неудержимым хохотом. Я тоже невольно засмеялся — где ж тут удержишься! Отсмеявшись, с тихим восторгом сказал:

— Я вот вспомнил, Фёдор Михайлович сказал однажды: хочешь узнать человека до конца — посмотри, как он смеётся… И ещё, Джул, — я загорелся, я запылал, я даже вскочил, — вот что я подумал: тебе же надо играть женщин Достоевского! Да, да! Настеньку!.. Полину!.. Дуню Раскольникову!.. Настасью Филипповну!.. Грушеньку!..

— Да-а? — Джулия протянула руку, убрала чуб с моего лба (она считала, что мне не надо закрывать мой «талантливый» лоб), осмотрела лицо моё, как бы оценивая, повторила: — Да-а?.. И сниматься у русских режиссёров?.. И жить в России?..

— Ну, не обязательно, — вполне серьёзно запротестовал я, — снимают и у вас там кино по Достоевскому — Настасья Кински вон в «Униженных и оскорблённых» Наташу сыграла…

— А тебе нравится Кински?

— Да при чём тут «нравится»! Хотя, да, в ней что-то есть притягательное…

Ух, как мне нравились нотки ревности в голосе Джул!

— А ещё кто тебе нравится? –– как бы очень спокойным тоном, просто так, из интереса, спросила она.

— Памела Андерсон! –– выдал я и приготовился фыркнуть-рассмеяться вместе с Джулией, но она ещё более мрачно сказала:

— Я так и думала… Конечно, там есть на что посмотреть! Не то что у меня…

Ну всё, облом! Я окончательно понял-убедился: на эту тему с женщиной шутить нельзя, даже если эта женщина — Джулия Робертс. Я совсем не шутя кинулся перед ней на колени, взялся целовать её ноги, живот, руки, грудь, успевая бормотать и вскрикивать:

— Джул!.. Смешная!.. Да какая Памела!.. Да разве есть на свете женщина красивее тебя!.. Что ты!.. Дурочка!.. Ты — божественна!.. Ты — совершенство!..

— Да? Да? –– всё требовала подтверждения она и уже смеялась.

Потом, когда поднял я на неё хмельные глаза, она, уже совершенно счастливая, взметнула обеими руками над головой свои густые роскошные волосы и кокетливо спросила:

— Скажи, а какая причёска мне лучше — длинная или короткая?

— Ты сама знаешь какая, — блаженно лыбясь, ответил я, — любая.

— Нет, ну правда, — какая? –– капризно повторила она.

— Ну, если честно, мне не очень нравится, когда ты делаешь волосы тёмными и гладко зачёсываешь…

— Да-а-а?! –– страшно удивилась она. — Я так причёсываюсь только по самым торжественным случаям, когда надо выглядеть этакой великосветской дамой…

— Вот именно! И ты тогда какая-то чужая, холодная и, между прочим, старше выглядишь…

Последнее, конечно, можно было и не говорить.

— Хорошо, — улыбнулась Джулия, —  такую причёску я сделаю себе ещё только раз — когда буду получать «Оскара». А я его обязательно получу! И хочу выглядеть в этот день надменной, холодной и величавой… Ха-ха-ха!

Я взглянул случайно на её часы и вскрикнул:

— Господи, Джул, время-то кончается — осталось две минуты!

Она почему-то не вскочила, не засуетилась.

— Ничего, Колья, не страшно, я просто решил взять себе выходной.

— Как выходной?

— Так, обыкновенно, — как Эдвард в «Красотке»… Имею я, наконец, право хотя бы сутки отдохнуть от работы и провести их с… милым сердцу человеком?

— Имеешь! –– выдохнул я. — Ох как имеешь!!!

— Ну, вот, ещё целую ночь и целый день я буду у тебя… У-ух, надоем!

— Надоешь, надоешь! –– охотно соглашался я, плохо понимая, о чём речь, осыпая её лицо, плечи, шею поцелуями.

— Подожди, подожди, Колья, —запротестовала Джулия, мягко отстраняясь от моего бурного натиска, — у нас же сегодня вся ночь впереди! Пойдём-ка лучше сообщение отправим, чтобы там особо уж сильно не всполошились. Да и тебе, наверно, на работу надо сообщить — отпроситься?

— Мне не надо, — беспечно отмахнулся я. — Завтра пятница, а по пятницам мне прогуливать можно…

В комнате я разбудил пентюха, вызвал Outlook Express, Джулия присела на кресло, поёжилась (дурак, надо было покрывало бросить на сидение!), быстренько настучала адрес,  пару строк текста и кликнула-приказала: да, отправить немедленно! Пришлось вмешаться:

— Минутку, Джул, ещё надо подключиться к Интернету.

— А зачем ты отключаешься? –– искренне удивилась она.

— Видишь ли в чём дело, у меня лимит — двадцать часов в месяц, так что если я не буду отключаться, я двадцать девять дней из тридцати буду сидеть без Интернета.

Джулия, видимо, сама поняла, что опять задела склизкую тему, замолчала. Я начал подключаться, модем принялся звенеть, пищать, хрюкать, я пробовал один вариант, второй, третий… Понимая, что надо бы объяснить и это, попутно комментировал:

— Да, у нас выход в Интернет — это проблема! У провайдера моего всего двадцать линий, а нас таких вот, с пентюхами — пара тысяч, так что надо ловить момент и свободную, так сказать, кабину. Ничего, ничего, прорвёмся! Только, ещё заранее скажу, потом не удивляйся, когда прорвёмся в веб-пространство — полёта не получится: в Интернете мы не летаем, а ползаем по телефонным линиям-проводам… Впрочем, мыло довольно шустро шмыгает, на то оно и мыло!

Когда, наконец, законтачили с виртуальным миром и отправили письмо, Джулии загорелось самой испытать скорости наших веб-путешествий. Я распахнул для начала перед ней папку «Избранное», а внутри её — заветную папочку «Джулия» (именно по-русски!):

— Выбирай!

Она пробежала взглядом по ссылкам (там их было два десятка).

— О, вот эта! Я люблю этот сайт!

И она кликнула на http://www.juliafan.com. Я тоже любил заглядывать на этот адрес, хотя сайт и был англоязычным — здесь играла чýдная музыка, здесь было море разливанное отличных фото и целых фотогалерей в режиме слайд-шоу, здесь были милые странички с трогательными мэйлами от фанов Джулии… Признаться, я и сам отправил в адрес этого сайта свои восторженные строки, ещё до личного знакомства с Джул, но их не опубликовали — видно, Промт мой чересчур коряво перевёл мои охи-ахи-вздохи на английский диалект…

Джулия перевернула-просмотрела несколько страничек, терпеливо дожидаясь их томительной загрузки, протянула неопределённо: «Да-а-а…», — и закрыла резким щелчком броузер.

— Знаешь, Колья, когда у нас там будешь — сам увидишь, как должны странички раскрываться…

— У вас? Там?

— Ну, а как же, — засмеялась Джул (уж, видно, чересчур я выпучил глаза). — Не век же мне к тебе в гости заявляться, должен и ты когда-нибудь у меня побывать…

Я хотел спросить: «А Брэтт?», — но вовремя заткнулся. Зачем портить чудесную нежданную ночь, которая только-только начиналась?

Нежно обняв её, я с ужасно серьёзным видом сказал:

— Знаешь что, Джул, а давай-ка всю ночь у компьютера просидим — это ж так интересно!

— Давай! –– засмеялась она, прогнулась в кольце моих рук и откинула лицо, подставляя губы.

Уж, разумеется, медлить я не стал…

 

Глик тридцать девятый

А вот утром я замандражировал…

Да что там — замандражировал! Я, просто-напросто, испугался… Я лежал в своей постели, рядом со мной, у стены, тихонько посапывая, спала молодая прекрасная женщина, которая, сколько её ни рассматривай, была, вне всякого сомнения, — Джулией Робертс. А я, вместо того, чтобы дрожать, смеяться или плакать от восторга, скукожился-затаился под одеялом и начал притворятся дальше, будто сплю. Думаю, любой мужик меня поймёт — я чувствовал себя таким опустошённым, таким исчерпанным, что только об одном и был способен думать: ну, всё, сейчас опарафинюсь! Сейчас так опозорюсь перед Джулией, что потом хоть в окно с пятого этажа…

Между тем, явно начинало рассветать, да и Баксик, всё громче и противней мявкая, заявлял свои права на завтрак: мол, хозяин, ты что, совсем охренел — где моя рыба?! Дальше притворяться спящим было совершенно нелепо. Но, самое странное, — и Джулия почему-то никак не могла проснуться. Впрочем, подумал я, у них там как раз самая сладко-сонная часть ночи. Только когда я начал вставать, Джул зашевелилась, не открывая глаз, потянулась всласть, пристанывая, глухо промычала:

— Вставать будем?

— Ты спи, спи! Мне кота покормить нужно…

Когда минут через двадцать я вернулся в комнату с чашкой дымящегося кофе на подносе, упакован я был не слабже официанта — в носках, брюках, рубашке. Судя по шуму воды в ванной, Джул принимала душ, так что я решил шустренько заправить диван. И — чуть поднос с кофе не грохнул на пол: диван уже был аккуратно застелен, сложен и накрыт привычной попоной. Но и этого мало, Джулия появилась в комнате уже как бы готовая к выходу — накрашенная и полностью одетая. Она глянула на мою удивлённую, но и, видимо, слегка обрадованную физиономию и прыснула.

— Знаешь, Колья, я что-то ни с того ни с сего вспомнила одну историю — про любовь Марлен Дитрих и Ремарка. Их с первой же встречи просто потащило друг к другу, но они долго скрывали друг от друга свои чувства. Потом Ремарк всё же не выдержал и признался: «Марлен, я вас безумно люблю, но… я импотент!» И закрыл глаза — ну, думает, сейчас размажет смехом. И Марлен действительно засмеялась, но… радостно. И воскликнула: «Слава Богу! Мне так опротивело играть роль страстной ненасытной женщины!» Между прочим, они потом долго были вместе и счастливы… Вот так, Колья!

Она, шутя, надавила указательным пальцем на кончик моего носа.

— Я бы не хотел, — напыщенно, почти на полном серьёзе, сказал я, — чтобы в моём присутствии произносили слово «импотент»!..

— Но ты же не импотент, чего ж волноваться?.. Всё, всё, не буду! –– подняла руки, сдаваясь, Джул. — И, вообще, Колья, мы что-то на сексе зациклились. А ведь секс, постель в отношениях между двумя людьми — это не самое главное… Ты согласен?

— Абсолютно! На все сто!!

— У тебя бывало так? — продолжала задумчиво она, стоя ко мне спиной и рассматривая корешки книг на стеллажах. — Ты находишься с человеком в комнате наедине, вы даже не касаетесь друг друга… Вы даже не разговариваете… Вы просто сидите в креслах, может, читаете книги… За окнами темно, шумит дождь… Ты оторвёшься от книги, взглянешь на него и вдруг чувствуешь, как будто волна тёплая прокатилась где-то там, внутри, в душе, и про себя воскликнешь: «Господи, как же мне хорошо! Как я люблю его!..» И он, почувствовав твою волну, поднимает на тебя взгляд и улыбается…

Джул замолчала, водя пальцами по корешкам книг, встряхнула головой, обернулась.

— Бывало?

— Я понимаю, о чём ты… Я хочу, чтоб у нас так было… Я об этом мечтаю!

Прозвучало-получилось чересчур выспренно. Я погрозил пальцем, разбавил:

— Джулия Уолтеровна, да вы, и вправду, стихи тайно пишете?

  Ну я тебя умоля-а-аю, не зови меня «Уолтеровной»! –– скривилась она. — А стихи я, может, и пишу, но это так, не серьёзно… А вот читать и слушать очень люблю! Особенно — Неруду. У тебя, случайно, нет?

— У меня, случайно, есть!

Я снял с полки томик «Время жизни» Пабло Неруды, протянул. Джул открыла, скользнула взглядом по странице — нет, здесь PROMT, видимо, был бессилен. Может, с голоса получится? Я взял у неё книгу и вслух, с чувством, толком, расстановкой продекламировал.

 Люблю любовь, где двое делят

хлеб и ночлег.

 

Любовь, которая на время

или навек.

 

Любовь — как бунт, назревший в сердце,

а не сердечный паралич.

 

Любовь, которая настигнет,

любовь, которой не настичь…

— Да-а, стихи трудно переводить, — деликатно заметила Джул. — Вау, Колья, да у тебя и наши есть! Это же, если я не ошибаюсь, — По?

Она добралась до полки, где стояли По, Твен, Лондон, Хемингуэй, Сэлинджер, Фолкнер, Апдайк, Брэдбери, Керуак, Кизи, Хэммет, Чейз, Кинг… Короче, американское литассорти в полном джентльменском наборе.

— У нас всё есть! –– скромно заметил я. — И вообще, мы — самая читающая страна в мире!..

…Сейчас, когда я, спустя время, пишу-настукиваю эти строки, у меня и в памяти, и в сердце так живы и свежи впечатления того ноябрьского дня, когда мы впервые так безгранично, безудержно, безмерно наслаждались не только телами друг друга, но и общением душ. Звучит, может быть, чересчур поэтично, можно было бы сказать и просто — общались, но это я с Анной моей Иоанновной общался-разговаривал, а с Джулией мы именно, — наслаждались общением душ, общением умов, общением сердец…

И — отдыхали до упаду: уик-энд так уик-энд! Придумали, к примеру, нагрянуть в наш Концертный зал, где как раз проходило закрытие «международного» кинофестиваля «Золотой витязь». Наш глухоманный Баранов уже неделю стоял на ушах из-за этого фестиваля, который киношники для разнообразия решили провести в провинции. Я заикнулся, было, что у нас нет пригласительных, но Джул, как видно, вполне уже сориентировалась в нашей действительности, так что мигом вычислила нужного ханурика в толпе перед входом в филармонию, сунула ему портретик Гамильтона, и тут же пропуск на два лица раскрыл перед нами все двери на кинопраздник.

Думаю, ни на одном международном кинофестивале, включая Канны и Венецию, ни на одной самой масштабной голливудской кинотусовке, включая церемонию вручения «Оскара», не осматривалась Джулия Робертс с таким неподдельным любопытством, с такой жадностью, как в зале нашей областной филармонии на довольно жалком кинодействе. На сцене среди толпы третьеразрядных российских актёришек, каких-то хохлов, поляков и югославов, стояли и настоящие наши кинозвёзды, но, увы, былых времён: Георгий Жжёнов, Евгений Матвеев, Зинаида Кириенко, Лидия Федосеева-Шукшина, Николай Бурляев… Мне почему-то было стыдно и за их внешний вид (надо ли уточнять, что смотрел я на них как бы глазами Джулии?), и за нищенские подарки-презенты, коими их награждали, и за восторженный лепет ведущей…

— Тебе бы, Джул, на Московский фестиваль поглядеть — там поприличнее, — сказал, как бы извиняясь я. — И почему ты никогда к нам не приезжаешь? Вон даже в Монголии совсем уж зачуханной побывала…

Теперь приеду! –– с улыбкой, но вполне серьёзно ответила она. И добавила: — Если пригласят, конечно!

В этот момент бурей оваций публика встретила появление на сцене сильно поблекшей, со следами бурно прожитых лет на опухшем лице женщины с осанкой и жестами королевы, некоторые даже вскочили с мест.

— Кто это? –– спросила Джул.

— Барбара Брыльска, польская кинозвезда — когда-то гремела у нас в Совке, считалась супер-пупер…

Соседка Джулии с правой стороны, белобрысая девушка неопределённого возраста и с внешностью типа «с лица воду не пить», стояла на цыпочках и буквально плакала, прижав кулачки к подбородку, стонала-всхлипывала:

— Барбара! О, Барбара!.. Хосподи, это же сама Барбара Брыльска!.. Не-ве-ро-ят-но!!!

Когда буря утихла, барбараманка спросила с тревогой у Джулии:

— Ой, а как вы думаете, она будет потом автографы раздавать?

Джул посмотрела на меня. Я — повторил-перевёл:

— Она хочет автограф Барбары Брыльски заполучить.

— Спроси её, — сказала Джул, — а мой автограф она не хочет?

— Девушка, — сказал я, — а вы хотите, моя спутница даст вам автограф?

Барановская киноманка негодующе на меня зыркнула, мол, шутник хренов, и пересела от нас на свободное место. Мы с Джулией фыркнули, зажимая смех. В это время на сцену взобрался мужик в рясе — наш местный епископ Парфений.

— Это, кто? –– спросила Джул. — Актёр?

— Нет, не актёр, но — ряженый. Во всех тусовках крутится, суетной жизнью живёт…

Высидели мы ещё полчаса и выбрались на свежий воздух. На улице, впрочем, было пасмурно, было слякотно, было неуютно.

— Колья, — спросила Джул, — а что у нас сегодня на обед?

Намёк я понял, помрачнел, пробормотал конфузно:

— Щас, чего-нибудь по дороге купим…

— Ничего не надо покупать, –– решительно заявила Джул. — У нас же сегодня выходной и праздник! Веди меня в — как это у вас? –– в трактир!

Я, конечно, понимал, что заикаться о моём финансовом крахе — будет глупо и нарочито. Джулия, между тем, подхватила меня под руку и повлекла вперёд. Ну, что ж, в трактир так в трактир!

Курс я взял на более-менее приличный кабак — кафе «Славянка» на Базарной, где не раз доводилось мне выпивать-закусывать: рукой подать, да и, по крайней мере, там салфетки на столах бывают. Однако ж, в «Славянке» застали мы довольно пакостную картину — пьяный гвалт, дым коромыслом, перегарная вонь: куча поддатых мужиков и баб, похоже, базарных торговцев, обступив три сдвинутых стола, фуршетно обмывали какое-то событие. Судя по сервировке, торгаши были не из удачливых — на столах торчали только бутылки с водкой, да редко стояли тарелки с позорными бутербродами и капустным салатом. Вдруг в этой кодле мелькнули знакомые физии: ба, да это ж местный Лев Толстой по фамилии — как же его? –– да, Алевтинин и вездесущий Телятников! Аркадий, увы, тоже заметил нас, заревел на весь зал:

— Никола-а-ай, привет, мать твою! Айда к нам — мы сорокалетие нашей писательской организации празднуем! Иди и зазнобу свою тащи! Водяры море, бляха-муха!

Но я помахал рукой, мол, не могу, и мы с Джулией быстренько ретировались.

— Вот что, Колья, — решительно сказала она, — если ты сейчас же, немедленно не доставишь меня в самый лучший ресторан вашего города — я обижусь!.. Эй, taxi, taxi!

Я и не спорил. Мы сели в затормозившую иномарку типа «Zaporogetz» и помчались (ух, как помчались!) на Советскую, в ресторан-люкс «Europe». Здесь я тоже частенько бывал, но — раньше, когда на вывеске значилось «Кафе “Лель”» и тарелка щей стоила 20 копеек. Теперь же, действительно, когда стены захватил один из местных паханов-академиков и переделал в ресторан «Европа» — кабак этот считался самым дорогим и навороченным в Баранове. Я даже оробел, когда мы выбрались из «Запорожца» и под презрительным взглядом качка-привратника приблизились к входу, отделанному зелёным мрамором. Цербер, не собираясь уступать дорогу, процедил (впрочем, довольно дружелюбно) сквозь жвачку:

— Вы, может, типа, не в курсе — у нас цены кусаются. А вон там, за углом, типа, кафешка есть…

— Что он сказал? –– поинтересовалась Джул.

— Говорит, у них слишком дорого — у нас денег не хватит…

Джулия раскрыла сумочку, пошарила, вынула стобаксовую бумажку, сунула, как платочек, парню в нагрудный карман и махнула ладошкой: прочь с дороги! Тот мигом заулыбался, дверь распахнул, даже полупоклон отвесил. Потом, весь обед в пустом зале, который я совсем не узнавал, вокруг нас суетились-летали три гаврика в бабочках, ситуация мне жала под мышками, аппетита совсем не было, хотя от тарелок, блюд, вазочек и розеток пахло сногсшибательно. Ещё бы — омары, форель, телятина с ананасами… Понятно, повторилась сцена из «Красотки» — я, как Вивьен, путался в ложках-вилках и только устрицами не пулял в морды официантов по той простой причине, что наотрез отказался пробовать эту заморскую гадость…

В самом конце обеда, когда мы пили кофе с ликёром и нам на блюдечке без голубой каёмочки был представлен счёт — я чуть со стула не грохнулся. Обед заказывала Джул, я даже в меню заглядывать не стал и, узрев конечную сумму, охнул — 8123 руб. 50 коп.

— Колья, — наклонилась ко мне Джул, — это сколько в долларах? Ты знаешь курс?

— Сколько, сколько… Если по 28 рублей, значит, — почти 290!

Она покосилась на официанта, ожидавшего у стойки, пошарила в сумочке на коленях, так же скрытно, за столиком, передала мне пачку денег, ещё перехваченную поперёк лентой, шепнула.

— Я знаю, у вас по вашим смешным правилам — кавалер платит. Только, Колья, три сотни и — ни центом больше! Нечего повожать. Я тебе скажу по секрету: обед неплохой, но три сотни баксов он не стоит!..

Надо ли упоминать, как скривился лакей «европейский», когда я с наглым лицом (граммов двести пятьдесят коньяка!) отслюнил ему только три бумажки и величественно (а ещё ликёр-то в кофе!) отмахнулся, мол, сдачи не надо…

Уже вечером, окончательно вечером, при прощании-расставании, я вдруг вспомнил, схватил брюки со стула, начал потрошить.

— Джул, чуть не забыл — а деньги-то!

Она перехватила мою руку.

— Нет, нет, Колья, это — тебе. Я давно хотела тебе подарок сделать. Я тебя прошу: купи машину, пока недорогую… Ну нельзя без машины, как ты не понимаешь! И питаться, Колья, надо — это здоровье! Я очень, очень — ты меня слышишь? –– очень хочу, чтобы ты не отказывался… Я обижусь! Ты не виноват, что у тебя денег нет, как и я не виновата, что они у меня есть. Ты что, не понимаешь — я специально для этого деньги взяла? Ты думаешь, я каждый день с собой пачки долларов наличными ношу? Всё, всё, не хочу ничего слышать — это тебе!..

Я понял бесповоротно — кобениться нельзя.

И я взял.

 

Глик сороковой

Взять-то взял, да весь измаялся!

Никакую машину, разумеется, я покупать не собирался и намеревался заныкать дармовые баксы поглубже, внутрь компа — на всякий пожарный. Однако ж, понятно, не мог я теперь Джулию угощать-потчевать растворимым кофе без названия и бульоном из гастритных кубиков «Gallina Blanca» — пришлось сотню распечатать…

В моей натуре дурацкого хватает — больше, чем достаточно. И одна из самых идиотских составляющих моего характера — исповедание «авось». Ну не люблю я принимать кардинальных решений, что-либо менять и перестраивать в текущей жизни! Да и, казалось бы, о чём ещё мечтать: живу один в квартире, с голоду не помираю, почти каждый вечер гостит у меня женщина, о которой другому и мечтать страшно… Но, как говаривал когда-то сентиментальный Карамзин: «Если бы человеку, самому благополучному, вдруг открылось будущее, то замерло бы сердце его от ужаса и язык его онемел бы в самую ту минуту, в которую он думал назвать себя счастливейшим из смертных!..» Действительно, я всё время забываю одну простую вещь: ты можешь плыть по течению и даже ластами не шевелить, но у каждой крупной реки (а уж жизнь ли не крупная река!) есть-имеются водовороты, ямы, перекаты, пороги, а то и водопады.

Первый бакен (уж продолжу аналогию) появился-выскочил, как всегда, неожиданно — предупреждающим звоночком. Звонок был в дверь. В этот субботний день, слякотный, несмотря на начавшийся декабрь, я не собирался никуда выходить и в гости никого не ждал — с Джул мы договорились увидеться только завтра. Меня только что всласть отодрал Бакс. Это у нас, извращенцев, традиция: после обеда я усаживаюсь с кружкой чая в кресло, накрываю колени старым толстым свитером, и мой кот-кастратик дерёт этот свитер, а, вернее сказать, меня когтями в хвост и гриву, явно получая при этом сексуальное удовольствие, эдакий суррогатный оргазм. Да, да, он явно, бедолага, приплывал и потом, соскочив на ковёр, с удовлетворением облизывал своё котиное хозяйство — ветеринарша-халтурщица, видать, чего-то там не до конца вырезала…

Ну так вот, жили мы с котом в ту минуту, не тужили, вдруг — тр-р-рл-л-лин-н-нь! –– и вся идиллия к чёрту вонючему под хвост — судебная повестка: «Суд вызывает Вас в качестве ответчика…» Ни хрена себе! Вот тебе и Анна Иоанновна!..

Не успел до суда дожить — новые напасти. Джулия ещё раз, опять неожиданно для нас обоих и снова в будний день, осталась у меня ночевать, снова, как и в прошлый раз, послав мэйло-предупреждение, что, дескать, беспокоиться-искать её не надо, она у друзей в соседнем штате. А я позвонил в издательство и соврал, мол, приболел опять каким-то поганым ОРЗ…

Эх, и лучше бы она не оставалась!..

Но сначала — о совершенно дурацком. В понедельник меня позвал в свой кабинет директор и со вздохом «обрадовал»: как раз в пятницу нелёгкая принесла с проверкой в издательский центр Александра Потаповича, так что прогулял я абсолютно не вовремя: если справку или больничный теперь не представлю — мою зарплату уменьшат на треть, отберут полставки… У меня башка раскалывалась с похмелюги. Господи, да какой ещё «Александр Потапович»? Бастрюков, что ли? А какое отношение он имеет к издательству?!

Этот человек с довольно выразительной фамилией исполнял должность проректора по хозяйственной части, то есть, попросту говоря — завхоза. До проректорства (толком никто и не знал, как он на него пролез) заведовал он в колхозе свинофермой, имел, диплом зоотехника и, уж Бог знает какими путями добытую, степень кандидата сельхознаук, так что и по должности, и по сути отношение к высшему образованию имел довольно косвенное, а к университетскому книгоизданию и вовсе никакого. Однако ж, развело начальство руками, сказочку про «серого кардинала» слыхал?.. Сочувствующие и соболезнующие сотоварищи по работе в голос принялись меня убеждать — идти да поклониться: мол, спина не стариковская, согнётся. И я, дебил, поддался — жалко стало трёхсот позорных рублей. Пошёл-потащился в главное здание…

В приёмной г‑на Бастрюкова пришлось с час просидеть среди толпы. Наконец он оторвался от своих глобальных дел, вышел-явился из кабинета и, совсем как генерал эпохи Достоевского и Салтыкова-Щедрина, начал обход просителей. Я с удивлением рассматривал «кандидата наук»: пузцо под свитерком свисает, в руках какие-то очочки (ну зачем человеку, наверняка лепящему в слове «корова» три ошибки, очки?), росту так себе, ниже среднего, но, Боже мой, какова осанка, каков взгляд, прямо-таки — бонапартовский! Я ещё подумал: «Хоть бы “ваше превосходительство” сдуру не ляпнуть!..»

Между тем «превосходительство» уже выслушивало мою соседку — востроглазую смазливую студентку. Та плаксиво жаловалась, что вкатили ей незаслуженно (ну совершенно незаслуженно!) два «неуда» — по английскому и западной литературе. Проректор-завхоз сурово пообещал разобраться, за ответом студенточке приказано было явиться ближе к вечеру и прямо в кабинет… Взгляд Бастрюкова, когда перевёл он его на меня, снова стал буравчатым. Увы, как я ни пытался, мне не удавалось принять, как всем остальным, просительную стойку. Или, по крайней мере, стойку «смирно» — в армии-то не служил. К тому же в голове вдруг всплыли совсем ненужные слухи-подробности про особняк-замок, который строит этот доморощенный сатрап в пригородном селе из материалов, сэкономленных на ремонте студенческих общаг, да про докторскую диссертацию, каковую кропает-пишет ему профессор-негр с еврейской фамилией Рабинович. Вид мой генералу явно не понравился.

— Кто таков? Чево надо? –– буркнул он через губу.

Я взялся объяснять, дескать, я такой-то и такой-то, пашу, можно сказать, за медные гроши — университета славы для, как редактор пользуюсь авторитетом — ко мне авторы в очередь становятся, а вы, мол, полставки велели отобрать, какое-то недоразумение…

Этот свинопас даже и дослушивать не стал и, переходя к следующему просителю, бросил равнодушно:

— Пшёл вон! Ещё раз на глаза попадёшься — вообще выгоню.

— Да? –– чересчур весело спросил я. — А если мне подмыться и ближе к вечеру придти?..

Разумеется, дальше — Гоголь, конец пятого действия, немая сцена. Впрочем, я участвовать в ней не стал, вышел и от души саданул массивной дверью. Скотина! Бастрюк! Мудак позорный!..

На службу больше не пошёл — ни в этот день, ни вообще. Звонил мне Василий Викторович, звонила Снежинка, добрая душа, но я даже с ними толком разговаривать не хотел. Тем более, уже вскоре мне стало не до них, не до работы и вообще ни до чего. Я осознал вполне, что случилась катастрофа! Я БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ УВИЖУ ДЖУЛИЮ!!! 

А началось-то, натурально, с пустяков. Ну, может, и не совсем с пустяков. Дело в том, что накануне насмотрелся-начитался я в Инете, как счастливая Джулия после окончания съёмок «Мексиканца» теперь вновь не расстаётся с Бенджамином Брэттом. Больше того, они, якобы, уже решили объявить о своей помолвке и назначить день свадьбы… Ей-Богу, я сдерживался изо всех сил — сколько мог! Но ещё утром, когда и начинается большинство ссор, я вдруг заявил, что хочу выпить. Джулии это не понравилось. Но я настоял на своём, оставил её одну, сам пошёл за бутылкой. Мало этого, заглянул в пивнушку и просидел там не менее часа. Когда вернулся — Джул была сумрачнее торнадо: сидит в кресле, на коленях Баксик.

— Знаешь, Колья, мне, что, больше делать нечего, как кота твоего здесь ласкать?

— Конечно, — буркнул я, — ведь там есть получше кого ласкать-гладить!..

— Вау! Ты опять?

— Не опять, а снова! –– я говорил тихо, судорожно сковыривая пробку с бутылки. — Между прочим, если он тебе, и правда, платиновое обручальное кольцо с бриллиантом в три карата подарил — могла бы и похвастаться… Как-никак, друзья!

Я, наконец, распочал водку, вынул из серванта крайний фужер, набухал больше половины, от души глотнул — аж в зобу дыханье спёрло.

— Знаешь что, — Джулия встала, кота сбросила, — я не собираюсь здесь смотреть, как ты будешь напиваться…

— Джулия! Джул! –– я отставил бутылку. — Всё, не буду! Но ты скажи мне — зачем? Неужели ты не видишь — он же тебя за дуру держит! Буквально за дуру! Ты, что, не знаешь, не веришь, что он до сих пор названивает этой своей — как её? –– радистке Монике Макклу?..

Она выпрямилась так, что стала выше меня буквально на голову, скулы её побелели, глаза сузились.

— А вот это тебя не касается!.. Слышишь? Ты меня очень хорошо слышишь? Пошёл ты знаешь куда?.. — она заводилась всё круче, соскальзывала на крик. — Ты что себе позволяешь, а?! Мне такой мужской шовинизм на хрен не нужен! Я, что — тебе принадлежу?..

Я уж хотел-намеревался бухнуться на колени, засмеяться хотя бы через силу, спустить разгоравшуюся ссору на тормозах, но тут она ударила под самый дых.

— Да, Брэтт подарил мне кольцо за пять тысяч баксов, а ты такое подарить не можешь!.. И вообще, Колья, за-пом-ни: твой уровень — Анна Иоанновна!..

Честно, толком и не помню — что мы там ещё кричали-вопили на радость соседям, только взгляд её последний и самая последняя фраза-приказ в память впечатались:

— Не смей — ты меня хорошо слышишь? –– не смей меня больше вызывать! Даже если и приду — только хуже будет!..

И — ушла-исчезла…

То, что я пил по-свински всю субботу и всё воскресенье — это понятно. Сотню долларов, её долларов, просадил как копеечку. Впрочем, дело ведь не в баксах… Э-э, да что там объяснять-размазывать…

Короче, после визита к Бастрюкову я, поглядев на идиота, сам вдруг резко поумнел и, слава Богу, в окончательный запой уныривать не стал. Вместо этого я, предчувствуя окончательную катастрофу, засел за комп, открыл в Worde новый документ, вывел заглавие — «JULIA ROBERTS» и начал набивать-настукивать:

«Я, конечно, — сумасшедший. Пусть! Тем и лучше — хоть какое-то объяснение…»

Суд состоялся 22 декабря. Я был толком не бритый, совсем не выспавшийся и очень плохо соображал. Они все, конечно, решили, что я безбожно пьянствую и снисхождения не заслуживаю ни на йоту. Анна, бедная, била себя кулачками в грудь и жарко доказывала судьихе, что я, в конце концов, пропью всё и даже компьютер, а компьютер, между прочим, фактически её родному брату принадлежит… А я в это время мучительно размышлял — не чересчур ли откровенно «раздел» я Джулию в последнем глике?..

Вердикт был суров, но, с точки зрения истца, справедлив: квартира подлежит принудительному размену, две трети имущества (в том числе и компьютер со всеми причиндалами!) отходит бывшей супружнице, и если ответчик (то есть, получается, я) апелляцию в вышестоящий суд не подаст в течение десяти дней — приговор вступит в силу…

Надо полагать, и молодящаяся изо всех сил судьиха-старушенция, и моя Богом обиженная Анна Иоанновна, и братан её Вован, позорный волк, — все они и так были не на шутку озадачены моим упорным молчанием, но когда я после оглашения приговора сказал вежливо: «Спасибо! Разрешите идти?», —  они и вовсе варежки разинули. А меня, и правда, одна мысль только и занимала: только б меня не задержали! Господи, ещё целых десять дней — как раз успею!..

Сейчас, когда я дописываю эти строки, на часах уже половина двенадцатого ночи. Через полчаса — пресловутый миллениум. Всё уже решено. Я, может быть, ещё бы сомневался, но, как специально, мне вчера сама Джулия как бы знак подала: днём по первой телепрограмме показали «Красотку», а вечером по второй — «Ноттинг Хилл». Ну, с чего бы вдруг такое совпадение?!

Всё, всё! Кейс упакован: дискета с LOVE 2000, видеокассеты, паспорт, баксы, портрет Джул, смена белья, «Это я — Эдичка» Лимонова. Я даже альбом с фотографиями брать не буду — ни к чему. Я начну совсем-совсем новую жизнь. Ничего, Эдичка там выжил, выживу и я. Тем более, денег на первое время хватит, тем паче, там у меня фатер…  Да при чём тут фатер! К чёрту фатера! У меня там — Джул, в конце концов!..

Сейчас вот запакую этот файл, отправлю по двум адресам, как память о себе в этом мире, Баксика расцелую, отнесу к соседям (эх, вот с кем жалко расставаться!), потом заглотну последнюю таблеточку тарена, запью бокалом шампанского и — на финишную прямую. Если кому интересны технические подробности — пожалуйста: запущу программу LOVE, нырну в неё с головой, затем изловчусь и — сотру её как бы изнутри к чёртям собачьим напрочь, перекрою выход-возвращение!.. Впрочем, мне вот что в голову сейчас вскочило: вызову-ка я «командира Волкова» и прикажу-ка я этому «командиру» отформатировать для верности весь хард теперь уже не моего пентюха — пущай он новым хозяевáм достанется голеньким и девственно чистым…

Ну, всё, ребята, покедова! Прощай и ты, Расея-матушка!..

Good-bye!

 

Постскриптум

Признаться, то, что вы сейчас прочли (в уже отредактированном мною виде), сам я прочёл не сразу.

Дела со сборником «Жёсткая проза» и вообще с издательством «Астрель» у меня неожиданно по всяким разным причинам заползли в тупик, зато 3‑го января я вдруг получил из другого московского издательства сногсшибательное предложение: они увидели в Интернете мои материалы по Достоевскому и загорелись заключить со мной договор на… Впрочем, это — коммерческая тайна. Но предложение — шикарное! Я немедленно согласился, слетал на поезде в столицу, заключил договор, получил аванс и — по самое темечко погрузился в работу…

Короче, только уже в начале лета я вспомнил про этот файл, в свободные вечера наконец-то его просмотрел и… И не знал, что и думать. Вернее, у меня наметилось-определилось три варианта:

1) Автор текста, когда я с ним встречусь, весело (с уверенностью во взгляде) спросит — ну что, могу сочинять-фантазировать, гожусь в писатели?

2) Мне сообщат занозистую новость, что в ночь под Новый миллениумный год он вскрыл себе вены или удавился.

3) Я услышу не менее обременительную для души весть, что молодой человек уже полгода, как мается в психушке…

Первым делом, заглянул, конечно, в университетское издательство, и там Василий Викторович сообщил мне неожиданный, интригующий вариант номер четыре: их редактор Николай Насонкин, как ни дико это звучит, ещё зимой, именно в новогодние праздники, пропал без вести… Что ж, вариант странный, неожиданный, но тоже — вполне реалистичный: в наше подлое время немало людей вот так пропадают без вести, а потом, спустя год или два, их останки находят случайно (если находят!) в пригородном лесу или канализационном люке… Директору издательства я о «Julia Roberts» пока ничего говорить не стал.

Да-а, жалко парня — пропал ни за понюх табаку. Я уж собрался при случае поставить в церкви свечечку за упокой его души, но тут меня огорошил мой сотоварищ по писсоюзу, который носит в романе имя Аркадия Телятникова. Я уж давно, как раз с полгода с ним и не встречался — закрутился-заработался (а в Союзе писателей у нас, и правда, даже собраний теперь нет — полный развал). Так вот, Аркадий-то мне за кружкой пива в баре и сообщил поразительную подробность: оказывается, он 31 декабря виделся с Николаем — тот сам позвонил по телефону, сказал, что есть срочное и архиважное дело. Когда они прямо на улице встретились в условленном месте, Николай был каким-то заторможенным, вялым, уставшим, с щетиной на щеках. Он сразу предупредил Аркадия, что ему страшно некогда, что объяснять он ничего не будет и вручил конвертик, сказав, что это как бы подарок к Новому году и, вообще, дескать, пусть он, Аркадий, издаст наконец солидный сборник своих стихов и, с кривой улыбкой добавил, пусть обязательно посвятит книгу его, Николая, памяти… Да, так и сказал — «памяти»! В конверте оказалась тыща баксов, десять сотенных банкнот! Однако ж бедолага Аркадий толком и налюбоваться на них не успел, нанюхаться их сладким ароматом и, когда услышал по радио объявление про без вести пропавшего Насонкина, перетрухнул изрядно — вприпрыжку побежал в милицию и отдал все деньги до копеечки, вернее, до цента…

— Дур-р-рак! –– сказал я Телятникову от души. — Такой шанс упустил! Об этой тысяче баксов никто и никогда не узнал бы!..

— Откуда ты знаешь? –– скривился Аркадий.

— От верблюда! — усмехнулся я…

Приятелю-пииту я тоже ничего пока расшифровывать не стал, а поспешил на Интернациональную. Меня ушибло уже всерьёз. Анна Ивановна поначалу разговаривать со мной наотрез отказалась, дескать, её уже допрашивали-передопрашивали, она не виновата и знать не знает, куда подевался её бывший муж!.. Но когда я визитку ей просунул (она обо мне знала-слышала) и убедительным тоном сказал, что могу ей кой-какие подробности об исчезновении Николая сообщить — цепочку скинула, открыла. Я с любопытством оглядел до мелочей знакомую мне комнату — такое ощущение, словно я сам здесь жил. Как я уже и предполагал, действительно, когда после новогодних праздников Анна вошла в квартиру (соседка тётя Галя позвонила, мол, Николай твой кота на сутки всего оставил и — как в воду канул!), она обнаружила включённый комп и полбутылки выдохшегося шампанского на столе…

Проговорили мы с Анной полчаса. И вы знаете, она мне понравилась — симпатичная такая, курносенькая. Больше того, а ведь Аня-то, синичка, мужа своего бывшего и совсем теперь пропавшего всё ещё любит… Ух как любит! Так что, может, по большому-то счёту, Николай и сглупил…

А, между тем, я пошарил в Интернете и узнал пикантную новость: эта самая супермегазвезда Джулия Робертс (к слову, получившая-таки «Оскара» за фильм «Эрин Брокович»), оказывается, совсем недавно вместо того, чтобы выйти замуж за своего Бенджамина Брэтта, как уже было объявлено, неожиданно для всех с ним расплевалась… Ни хрена себе! И о новом её таинственном бой-френде ходят-гуляют самые противоречивые слухи…

Что же, может, заслать мэйло с вопросами Александру Николаеву, «фатеру»? Уж он-то, наверняка, в курсе, и если мне что-либо удастся разузнать — обещаю поделиться…

Так что я вам говорю не good bay, а всего лишь — до свидания!

2001 г.

 

 

  <<< Стр. 4

 

 

 

 

çç            èè

 

© Наседкин  Николай  Николаевич, 2001

E-mail: niknas2000@mail.ru

 

Hosted by uCoz
Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru