- Николай Наседкин -

 

п р о з а

 

Главная | Новости | Визитка | Фотобио | Проза | О Достоевском | Пьесы | Дж. Робертс | Юмор | Нон-фикшн | Критика | Гостевая книга

 

 

 

МЕНЯ

ЛЮБИТ

ДЖУЛИЯ

РОБЕРТС

 

 

Стр. 4

 

 

Глики 25-32

 

 

 

Глик двадцать пятый

Свобода — пьянит.

Признаться, по натуре я — консерватор. И в этом совсем не в отца. Я не люблю резких перемен в жизни, я ненавижу что-либо менять в укладе своего бытия. И вот Судьба против моей воли, окунула меня в такую ситуацию по полной программе. Я, конечно, страшно испугался поначалу. Я даже (вот уж гадство!) пробовал было уговаривать Анну не делать глупостей, успокоиться-угомониться. Куда там! Впрочем, понять её можно. Я и, чуток успокоившись, понял и простил.

А произошло всё катастрофически стремительно. В субботний день, накачавшись разумными мыслями, я с утра сидел за письменным столом и учился вслепую печатать на клавиатуре компа по продвинутой программе Шахиджаняна, затем, после обеда, создал-соорудил основной шаблон-болванку для своего персонального веб-сайта, вечером же чинно побродил по Инету, зашёл, как это делаю в последнее время регулярно, на сайт местного писателя Николая Наседкина — у него есть страшно интересные вещи…

А в воскресенье после обеда прикатила из деревни Анна. Она была поражена, поставлена в тупик, изумлена и, наконец, искренне обрадована моим приёмом-встречей. Нет, стола богатого накрыть я ей не смог, не на что было, но зато вдруг приобнял, поцеловал, слова ласковые, какие вспомнил-наскрёб, выдавать начал… Жена вскоре поддалась, размягчела, начала улыбаться и болтать-щебетать. Мы с ней царский (или, лучше сказать, — свадебный) пир на двоих закатили. Анна даже не особо рассердилась, когда обнаружила, что я её заначку скотчевую, хранимую для брата, разыскал и оприходовал: сама сбегала в комок, принесла бутылку «Барановской казначейши» — есть такая фирменная сладкая настойка в наших палестинах. Надо ли говорить, что постель я стелил споро, словно в первую брачную ночь, а жена в это время резиночки-предохранирочки в серванте откопала — о ребёнке разговор был, но не после «Казначейши» же его строгать-делать. Сполоснулись мы по очереди под душем, кота выгнали из комнаты и…

Идиллия длилась три дня. В среду (нет, правда, среда для меня — это понедельник!) я пришёл с работы, позвонил, Анна открыла, и не успел я толком переступить порог, как тут же получил охренительную оплеуху. Я даже схватиться за обожённую щёку не успел и, тем более, как добрый христианин другую подставить, как получил и по второй — сухая, но увесистая длань Анны моей Иоанновны сама её нашла.

— Что такое?! Ты что, озверела?! –– взревел я.

И лучше бы промолчал. Она завизжала, ногами затопала и буквально вцепилась мне когтями в лицо. Я отшатнулся и, истекая кровью, схватил её страстно в объятия, согнулся-сгорбился, зажал в глухой клинч. Она рванулась раз, другой, но я держал мёртво. Тело её ослабло, она повисла на моих руках и заплакала, выкрикивая сквозь всхлипы:

— Гад!.. Сволочь!.. Блядун чёртов!.. Тварь заразная!.. Скотина!..

Ну, да не весь же реестр-лексикон разгневанного донельзя кандидата филнаук приводить здесь. Дело оказалось простым и похабным: когда у Анны объявилась странная чесотка в самом потаённом месте, она ни на какие стиральные порошки грешить не стала, а сразу разглядела-обнаружила причину — мелких шестилапых тварей, именуемых в народе мандавошками, которые сами по себе не заводятся, а передаются-дарятся только, научно говоря, половым путём. Отпираться было бесполезно. Да мне и не до вранья было: меня от омерзения корёжило — столько дней, оказывается, я носил на себе эту гадость, был ходячим площицедромом!

— Да хватит орать-то! –– заорал я.

— Хватит вопить!! –– завопил я.

— Перестань визжать!!! –– завизжал я…

Как только чуть удалось успокоить супружницу и уравновеситься самому, мы не дружно, но согласно принялись за дело. Я шустренько запустил комп, нырнул в Интернет, пошарил по библиотекам, нашёл медицинский справочник, затребовал сведения по разделу (тьфу!) «Вши». Самым пристойным средством борьбы с этой мерзостью оказалась обыкновенная борная мазь — да за ней в аптеку бежать надо. Но были и другие, более вонючие методы-способы. В хозяйстве, под ванной, слава Богу, обнаружился бутылёк с керосином и хозяйственное мыло — ингредиенты для убойного антипедикулёзного средства. Через полчаса я сидел голышом на лоджии, благоухал на всю округу керосином, грустно размышляя о превратностях судьбы. Анна проходила керосиновый курс, запершись в ванной. Стоит добавить, что перед этим я, преодолев-зажав брезгливость, отловил одного зверя и разглядел под десятикратной лупой — не дай Бог увидеть эдакое второй раз!

— Господи, — говорил я сам себе, удерживаясь из всех сил, чтобы не прикасаться к причинному месту — мелкоскопические интервенты-кровопийцы, почуяв гибель, спешили напоследок насосаться моей сладкой кровушки, — Господи, да никакая баба, даже самая раскрасавица, не стоит таких мук и переживаний! Не-е-ет, вот избавлюсь от этих шестилапых тварей, и — всё, амба: никаких двуногих тварей в юбках мне не надо! Буду только с Анной до конца жизни сношаться-трахаться… Да, только с ней!

Через час моя Анна Иоанновна, не слушая никаких моих заверений и резонов, собрала сумку и уехала к тётке, бросив мне напоследок, с порога:

— Всё, я подаю на развод!

Я подумал резонно — пускай перебеситься, успокоится, остынет, и всё вернётся на круги своя. Однако ж, через день, в пятницу, она позвонила мне на работу:

— Ты должен немедленно подъехать к администрации Ленинского района, с паспортом.

Меня заело: ну, что ж, шутить так шутить! Заехал домой за ксивой, в районном загсе молча заполнил какие надо анкеты. Я искренне был убеждён, что сейчас дамочка-распорядительница объявит, как положено, что даёт нам месяц (или сколько там) на размышления. Но, к удивлению моему, дамочка лишь поинтересовалась, уплатили ли мы госпошлину 175 рублей (Анна, оказывается, уже заплатила), нет ли у нас споров по имуществу, какую фамилию оставляет себе Анна Ивановна (оказывается — девичью!), и — всё.

Стараясь не уронить тонус, я на улице, когда вышли, попробовал шуткануть:

— Ну, что, Анна Ивановна Скотникова, пойдём в кабак, отметим это грандиозное событие? Я как раз отпускные получил…

— Чтоб ты, гад, подавился своими отпускными! –– с ледяной ненавистью ответила она и добавила на полном серьёзе: — Квартиру ты должен как можно быстрее освободить. Если не хочешь неприятностей…

Я только рот раскрыл: вот мы, оказывается, как? Ну, что ж! Боевик так боевик, триллер так триллер…

Раз пошло такое кино!

 

Глик двадцать шестой

Отпуск подвернулся — кстати.

Я запас себе и Баксу жратвы, заперся в своей квартире-берлоге наглухо и начал думать. Правда, Анна ещё пару раз потревожила моё раздумчивое одиночество, приходила за кое-какими вещами. И опять — с ультиматумами: квартиру освободить.

— Да в честь чего освобождать-то? –– удивлялся я.

 И, действительно, с какого кондачка! Это мы с матерью нашу двухкомнатную квартиру разменяли на две однокомнатных с доплатой. Да, доплату дали-наскребли Скотниковы, но квартира-то была наша, насонкинская… А, видите ли, по неписаным правилам советского романтического времени муж при разводе должен супружнице дом-квартиру, всё нажитое добро оставлять-дарить и уходить с гордо поднятой головой, унося в авоське бритвенный станок, зубную щётку и пару семейных трусов…

Хрен дождётесь, милые!

И, вот уж правда, проблемы в одиночестве не ходят. Звонок в дверь. Открываю — соседка тётя Галя: про видак вдруг вспомнила — соскучилась по видаку своему вонючему. Еле-еле уговорил до утра подождать. Мне вдруг так остро захотелось посмотреть ещё раз хотя бы «Красотку». Именно — весь фильм, а не обрывки-фрагменты, хранящиеся на харде компа. И вот когда поплыли на экране первые кадры фильма, вдруг сердце у меня так сладко прищемило: Господи, как же я соскучился по Джулии! За этой дурацкой суетой будней с их зарплатами, семейными драчками, разводами, соседями, мандавошками, рыбой для кота, отравными пельменями, слякотью, — я, оказывается, накопил такую страшенную тоску по своей Джулии, что вынужден был даже на время остановить видак: неизбывные слёзы застили уставшие глаза…

Досмотрев «Красотку» всё с тем же всхлипывающим состоянием души, я заварил кофе, подошёл с кружкой к окну. На небе, чёрном пепелище дня, ярко догорало полешко молодого месяца, искрили-подмигивали звёзды, прозрачный дым-туман тихо опускался на землю. На улице уже царствовала тишина: тинейджеры, которые по случаю начала новой учебной каторги шумно оттягивались во дворе весь вечер, уже расколошматили об асфальт все опорожнённые пивные бутылки и отправились-разбрелись по углам то ли спать, то ли заниматься любовью — трахаться.

— Мяу? –– спрашивает Баксик, прыгнув на подоконник и подныривая под мою руку.

Котяра мой считает пространство за окном своим владением и резонно интересуется — что это я там высматриваю?

— Успокойся, всё спокойно в твоём дворово-датском королевстве, — говорю я, запуская пальцы в его роскошно-рыжую шевелюру. — Ты, между прочим, на плече или на руках Джулии шикарно бы смотрелся.

Бакс смотрит с прищуром, мурлычет снисходительно:

— М-р-р-р, о чём ты, хозяин?

— Да всё о том же, — вздыхаю я. — Представляешь, где-то сейчас уже утро, и она где-нибудь у себя дома или в ресторанчике сидит и тоже пьёт кофе… А? Нет, ты представляешь — живая Джулия сидит и точно так же, как я, пьёт кофе! А ещё, ты представляешь, — где-то живёт мужчина, который её целует?..

Впрочем, стоп: это уже — из фильма. И фразу эту не я, а Бакс должен был сказать-промурлыкать — как бы за обормота Спайка. Я же должен был бы озвучить последовавшую мечтательную реплику Таккера-Гранта: «Правда — она такая необычная?..» Хотя, а зачем нам заниматься дубляжом, когда мы решили сегодня быть всего лишь зрителями? Я устроился поуютнее в кресле, кот примостился у меня на коленях, и мы, не мешкая, погрузились в чудесные тёплые знакомые волны «Ноттинг Хилла». Впрочем, погрузился, конечно, я — Баксик тут же утонул в своих собственных сновидениях-грёзах: несмотря на свою кастрированную сущность, он жадно высматривает гуляющих во дворе кошечек, и потом, судя по дрожанию хвоста и сладострастному глухому мурлыканью, они снятся ему в горячих снах. Нет, правда, смешно: хозяин влюблён в рыжеволосую красавицу Джулию из недосягаемой Америки, а кот в какую-нибудь ещё более недосягаемую рыжую Мурку с соседней помойки, и — оба счастливы, как олигофрены…

Потом, когда я смотрел «Ноттинг Хилл», мне особенно сильно царапнула душу жестокая в своей правоте фраза, брошенная герою его трезвым земным другом:

  Анна — богиня! Знаешь, что бывает с простыми смертными в таком случае?..

Да-а-а, по-русски говоря: не суйся со свиным рылом в калашный ряд, не по Сеньке шапка, каждый сверчок знай свой шесток, Венер хотят охренев

А ещё я думал-размышлял и окончательно определился вот в чём: действительно, может быть, Джулия в «Красотке» и эффектнее, ярче, сексапильнее и необыкновенно притягательна, но в роли Анны Скотт она мне как-то ближе, роднее, доступнее… Для ясности добавлю, что с громаднейшим интересом, с жадностью просмотрел я и раз, и второй новый фильм Джулии «Эрин Брокович», восхитился её игрой (да на ней одной только картина и держится!), но представить-вообразить её в реальной жизни такой бой-бабой!..

Я крутил «Ноттинг Хилл» до самого утра, возвращаясь к некоторым сценам по второму и даже третьему разу (первый поцелуй у входной двери… диалог о волшебной притягательности женской груди… гуляние по ночному саду… ), крупные планы с Джулией я вообще останавливал и никак не мог насмотреться на её лицо… Кто же и когда откроет-объяснит эту непостижимую тайну: почему из одних и тех же «деталей» Бог одних людей «строит»-создаёт красивыми, других — уродами?.. Но ещё, может быть, непостижимее и непонятнее другое: почему одно и то же лицо, лицо Джулии, меня приводит в болезненный восторг (да и не только меня), а, к примеру, моего фатера оставляет совершенно равнодушным?..

Не по-ни-ма-ю!

Хотя, впрочем, что ж тут понимать: известно же — чтобы понимать-видеть всю красоту Джульетты, надо смотреть на неё глазами Ромео!..

Уже ранним-ранним утром произошёл в нашем маленьком мирке трагический инцидент. Я выпустил, как обычно, Баксика подышать свежим воздухом на лоджию — там на ремешках-ограничителях была приоткрыта створка окна. Вдруг — какой-то шум, гам. Я глянул: по аквариуму лоджии летает-мечется бедолага синица, уворачивается от безумных прыжков Бакса… Пока я через прихожую и кухню домчался — убийство уже свершилось. Кот мой превратился в натурального зверя, он, наглец, даже зарычал на меня, клыки оскалил, лишь только попробовал я вырвать из когтей его окровавленную птаху.

— Негодяй! –– шарахнул я его по морде тапком. — Ты, что, голодный, что ли, гад? Щас только рыбы нажрался, свинья! А ну отдай!

Я вырвал-таки у него синичку, подержал в руке — да, уже мёртвая. Я чуть, ей-Богу, не заплакал и выбросил безжизненный комок перьев за окно. Кот из угла смотрел на меня с обидой и злобой.

— Эх ты, — укорил я, — птичка к нам в гости залетела, как к друзьям, она доверилась нам, а ты! У-у, мудила грешный!

Бакс Маркович угрюмо прищурил глаза, раздражённо дёрнул хвостом: мол, ты и сам синичек давить любишь — только притворяешься, мр-р-р!..

Ну, что ты этому рыжему обормоту докажешь?!

…Уже когда совсем рассвело и после шестой порции кофе  меня осенила гениальная идея. Бог мой, как же мне раньше это в голову не пришло?!

Я быстренько отдал-вернул соседям их паршивый видачок (пущай подавятся!) и помчался на коммерческом автобусе в издательство. Иван Валентинович, к счастью, был не в отпуске. Он понял всё с полуслова, внимательно просмотрел инструкции к «TACTIL», заметки из «Московского комсомольца» и «Барановского времени», вынул отвёртку из-за уха, почесал ею подбородок и выдал вердикт:

— Ну, что ж, основа здесь есть, только до ума всё довести надо. Сделаем.

И у меня с души глыба свалилась: если немногословный Иван Валентинович целую дюжину слов потратил — дело выгорит. Иван Валентинович — наш компьютерный левша. Билл Гейтс платил бы ему зарплату не девятьсот в месяц, а все девяносто тысяч и, уж разумеется, не рублей, а баксов-долларов. Впрочем, Иван Валентинович не пьёт, не курит, с девушками не флиртует, живёт не роскошествует и, судя по всему, судьбой своей доволен. Даже самые старенькие компьютеры в нашем издательском центре всегда в идеальном порядке, программы все работают без глюков, а Иван Валентинович между делом ещё и создаёт-программирует всяческие новые утилиты и совершенствует виртуальные игралки — отраду всех издательских работниц в редкие свободные минуты.

Так как я продолжал вопросительно смотреть на благодетеля, не решаясь быть назойливым, он сам добавил:

— Недели через две. Я позвоню. И ещё: записывающийся диск понадобится.

Вот и ладненько,  я ему, кроме своего, как раз и куплю ещё пяток дисков как бы в виде подарка-гонорара — денег он ни за что не возьмёт.

Итак, через две недели я, наконец, встречусь-увижусь с Джулией…

По-настоящему!

 

Глик двадцать седьмой

Но прежде я встренулся, как говорят барановские бабки, со своим шурином Вованом. И тоже — по-настоящему.

В воскресенье с утра я возился с компом — создавал-строил отдельный виртуальный дуплекс для нас с Джулией. Я так и назвал новую папку — «DUPLEX». Конечно, до того увлёкся, что язык прикусил. Вдруг очередь звонков в дверь — резко, грубо, настойчиво, нетерпеливо, по-хозяйски, я бы даже сказал, похабно. Я подумал: Анна пришла «на вы». Открыл — братан её. Бритоголовый, узкие тёмные очочки, чёрная кожанка с заклёпками на голое тело, на руках автоперчатки дырчатые, на ногах спортивные серые штанцы с тройными красными лампасами и кроссовки.

Не буду приводить здесь в подробностях его гнусный жаргон-говор, суть же его словесного поноса сводилась к тому, что я должен съехать с квартиры, так как мне есть куда уйти, а Аньке, видите ли, некуда. На мой резонный вопрос: входит ли в это «некуда» двухэтажный коттедж самого Вована-братана и трёхкомнатная квартира тётки? –– гость мой незваный отвечать не пожелал, обиделся и приступил к угрозам. Угрозы сводились к следующему: если я до 1‑го октября жилплощадь не освобожу добровольно, меня заставят это сделать, но хорошенько перед этим нашинкуют, и с квартиры я вылечу уже с поломанными рёбрами, выбитыми мозгами,  расплющенными яйцами… И т. д., и т. п., и пр.

Я слушал молча минуты три и вдруг сказал:

— Согласен!

Вован моргала вылупил.

— Согласен, — повторил я, — освободить свою квартиру до первого октября. Но — с небольшим условием…

Дело в том, что когда я смотрел сосредоточенно на радугу в брызгах слюны этого придурка, мне в голову вскочила блестящая идея.

— Я согласен, но и ты согласись, Вован Иваныч, что с квартирой моей расставаться мне тяжко. Сублимация данной парадигмы инвертирует катарсис моего альтер эго как априори, так и постфактум. Ву компронэ? Ду ю андастэнд ми? Ферштеен?

Обалдуй обалдело на меня смотрел.

— Ты бы, конечно, мог сказать мне: «Короче, Склифосовский!», — помог я. — Что ж, скажу короче и понятней. Дело в том, Вовочка, что когда я смотрел сосредоточенно на радугу в брызгах… Впрочем, нет, это опустим! Одним словом, я требую за свою жертву небольшой подарочек, а именно — всего-навсего «мыльницу».

— Каку ещё, блин, таку мыльницу? –– уж совсем перестал он врубаться.

— Ну, «мыльницу» обыкновенную! Вы же сами теперь фотоаппараты так называете. Мне срочно, очень срочно эту вещь надо заиметь. Можно и не самую дорогую — лишь бы цветные снимки хорошо шлёпала.

Когда Вован до конца въехал — обрадовался как пацан, засуетился:

— Да какой базар, блин! Да в один миг нарисуем! –– видно, не особо-то и хотелось моему бывшему родственничку ломать мне рёбра, вышибать мозги и плющить яйца…

Мы дружненько спустились вниз, в торговый центр «Баранов» (который располагался тут же, в моём, теперь уже — как полагал-верил Вован — бывшем, доме), приобрели мыльницу за 600 рэ, почти самую дешёвую, плюс две плёнки по полтиннику. Уж на будущую печать фотографий (15 рублей штука!) я требовать-вымогать деньги с экс-шурина не стал — как-нибудь по собственным сусекам наскребу.

Уже при расставании с Вованом возле его джипа (разумеется, он его прямо у подъезда на тротуаре припарковал) я, вспомнив, что устами младенцев и идиотов глаголит истина, поинтересовался:

— Слушай, Вовчик, может ты хоть в курсе: с чего это Анна так бескомпромиссно на меня взъелась, а?

— Не знаю, чё там «компромиссно», но ты, типа, блин, ваще — завёл бабцу на стороне и бакланишь. Не мог втихаря, чё ли?

— Да какая, к чёрту, баба? –– прибалдел уже я. — Ты, блин, за базар отвечаешь? Разок только и сходил на сторону, снял блядёшку… Что же, из-за какой-то бляди семью, блин, рушить?

— Да ты чё, в натуре, передо мной-то пургу гонишь? Говорю, Анька уверена на все сто — бабца у тебя на стороне и давно уже. Раз, базарит, её любит, пускай, блин, к ней и сваливает жить!..

Да-а-а, чудны дела Твои, Господи! Видно, и вправду говорят: любовь скрыть-спрятать невозможно. Значит, она даже и не к матери меня жить гонит? А если б Анна до конца догадалась, кого я люблю и в каких дуплексах жить собираюсь, — точно б не ушла, а по 03 звякнула и в психушку меня спровадила…

Впрочем, абы да кабы, да во рту б росли грибы! Пора было за дело браться. Я быстренько освоил «мыльный» аппарат и начал, пугая кота вспышкой, общёлкивать комнату по периметру. Потом подумал и, на всякий случай, так же тщательно фотозафиксировал с разных точек кухню и ванную. Как раз истратил целиком одну плёнку. Тут же, не мешкая, я прихватил деньги, спустился снова вниз, сдал отснятую плёнку в фотомастерскую «Позитив» (которая тоже находилась в нашем безразмерном доме) и со спокойной душой отправился отметить окончание этого важного этапа в моей новой жизни парой кружечек пива. Оставалось-то пустяки: загнать завтра, когда готовы будут, все эти панорамные фото через сканер в папку «DUPLEX»…

Увы, пиво я пил без особого кайфа: разговор с Вованом меня, признаться, встревожил. Если Анна настроилась выжить меня из квартиры — она от этой мысли так просто не откажется. Надо же, ну никак я не ожидал с её стороны такого накала взрывной ненависти. Видимо, и в самом деле она женским своим острым чутьём поняла-осознала вполне и до конца, что сердце моё, душа, да и тело, действительно, уже глубоко и безраздельно принадлежат другой. Меня, если уж честно, в последнее время самого приводила в недоумение и даже слегка как бы пугала моя страсть, её накал и, если только можно так выразиться, настоящность. Ведь до чего дошло: я порой уже без всякой виртуальной реальности-обстановки начинал общаться с Джулией. О том, как я перед включением компа привстаю с кресла, тянусь рукой (тщательно, тщательно вымытой!) к портрету из «Marie Claire», провожу подушечкой большого пальца по нежным губам, говорю ласково: «Здравствуй, Джулия!», — и вижу при этом явственно, как губы эти божественные чуть-чуть сильнее раздвигаются в ответной улыбке, — это я уже упоминал. А как раз в нынешнее утро добавилось к чудесному ритуалу ещё вот что: как, опять же, я упоминал,  на рабочем столе компа у меня на фоне фирменных облаков Windows помещён один из портретов Джулии — майка-топик с большим вырезом, обе руки подняты за голову, в резком контрастном освещении видны каждая ложбинка тела и лица, рисунок кожи.

И вот я не удержался, взял, да и провёл белой стрелкой-указателем мыши по губам Джулии, подбородку, спустился на шею — ласково пощекотал, скользнул ещё ниже, к тёмной подмышечной ложбинке, убегающей под чёрную материю топа… И вдруг Джулия явно ответила-отреагировала: она как бы шевельнулась, чуть передёрнула плечами, слегка опустила уголок губ, словно вот-вот взвизгнет и  рассмеётся от приятной щёкотки. Взгляда её видно не было из-за густой тени, но мне явно увиделось, как блеснул огонёк-отблеск в её зрачке, она лукаво на меня покосилась: мол, ну хватит заигрывать-то!..

Есть такая дурацкая, якобы, восточная, якобы, мудрость: дескать, сколько слово «халва» не повторяй — во рту слаще не станет. Да смотря как повторять-то!

А вот наша, отечественная, народная поговорка-мудрость, как всегда, не в бровь, прямо, а в глаз: не было бы счастья, да несчастье помогло. Я это к тому, что и не представляю, как бы выдержал-переждал две недели, указанных Иваном Валентиновичем, если бы не подлые отвлекающие заботы о хлебе насущном. Финансы опять не то что запели романсы, они их завопили, завизжали, зарычали, завыли и загундосили не слабже наших рок-вопил доморощенных. И я снова обратил свой жадный раскосый взор на изобильную Америку: пора было всерьёз намекать фатеру, что голод здесь, в России, совсем не тётка. И, надо же, только я сел за пентюха сочинять такое дипломатическо-вымогательное мэйло, как обнаружил в своём виртуальном почтовом ящике упаковку мыла от самого мистера Николаеффа. Распечатал, почитал-понюхал — вонючее оказалось мыльце, с гнильцой:

…Да, Коля, ты пишешь про Джулию Робертс. Я тебе уже задавал вопрос, только ты не ответил. Я повторю: почему именно Джулия Робертс? Этот вопрос возникает у меня всякий раз, когда ты говоришь о ней.

У меня к ней более, чем прохладное отношение — как раз если говорить о моём чувстве прекрасного. Обычная жилисто-выносливая девка, типа Мадонны, ни женственности, ни таланта особенного, в жизни — капризна, психованна, матершинница, прошла через все виды «любви», большого ума не наблюдается. Дают ей «Золотых глобусов» — по принципу, что на безрыбье и рак рыба. В Голливуде полный застой — ни одной хорошей актрисы. Сейчас взлетела Анджелина Джоли, сексапилочка с татуировкой на плече, взяла «Оскара». Ну, это уровень уж вообще ниже некуда.

 На днях показали твою Джульку по ящику — хамство так и прёт, как свой рот раззявит, так все морщины и вылазят, и мат, мат без конца (у нас зуммер включают, но я по движению губ понимаю, что она выдаёт — здесь говорят: на четыре буквы!).

То есть я хочу сказать, что, конечно, ты можешь влюбиться в кого угодно, хоть в Бабу Ягу, это — не запрещено. Но, на мой взгляд, здесь есть совсем другой тип женщин — настоящие американские ДИВЫ. Например, кантри-певица Фэйт Хиллс. Ею я могу наслаждаться часами: голубоглазая блондинка, идеальное свежее лицо, женственная до умопомрачения, ноги — длиннее не бывает, и при этом — верная жена, мама трёх детишек. Вот кому Америка (белая Америка!) отдает свои предпочтения.

Если дальше идти, то — Шанайя Твэйн, канадка, которая утащила у Америки славу кантри-песни. Только в последнее время Фэйт Хиллс её помаленьку задвинула. Шанайя — моя любовь с первого взгляда. Лицо — ангела, ноги — по три метра, голос — сила и нежность. Шоумены, дебилы, изменили её стиль — в сторону супер-вупер модерн кантри, и она пошла на спад (плюс, конечно, она — не американка, а канадка, а народ здесь за этим следит!), но свои миллионы Шанайя сделала.

Есть Шарон Стоун — пусть она уже не первой свежести, но хороша, шикарна!

Другими словами, ни в коей мере не хочу тебя разочаровывать, просто есть более достойные женщины на этом континенте (я бы даже понял ещё, если б ты втюрился в Мэрилин Монро — вот кто никогда не состарится! Это вечный символ женственности и самой Америки!)…

Нет, этот человек мне буквально в сердце плюнул! Можно только представить себе, что бы я накатал в ответ, если б только дал волю чувствам. Ишь, старпер вонючий! Надо же — «жилисто-выносливая»!.. Нет, это надо же додуматься — «ни женственности, ни таланта особенного»!.. Всё! Гуд бай, мистер Николаефф!

Я не стал ничего писать-объяснять, я просто объявил фатеру бойкот — нехай живёт как и жил в своей вонючей Америке и свои вонючие слюни пускает на покойницу Мэрилин Монро и потрёпанную отморозку Шарон Стоун. Ценитель хренов!..

А питательно-материальные проблемы я решил и без него. Во-первых, как раз пошли обломные грибы в наших чернозёмно-барановских лесах, я тут же сделал ходку-вылазку и притартал аж целое ведро отборных опят — жарил-парил целую неделю, ел так, что за ушами трещало. А когда на грибы аллергия началась, я решился на преступный, в общем-то, поступок: нацепил кольцо обручальное на палец и отправился на рынок. Перед этим заглянул в ювелирный магазин, сверился — подобные колечки на полторы тысячи тянули. Ха, да мне таких денег о-го-го на сколько хватит! Правда, гнусная действительность опять доказала мне, что жизни я ни капельки не знаю. Обегал всю базарную сволочь, всех этих скупщиков черножопых, вымогающих у нас валюту и золото, — больше пятисот рваных за моё гименейно-драгоценное кольцо не дают. Плюнул и отдал — пущай подавятся, твари! И жизнь семейная не удалась, и на кольце обручальном не разжился! Ну и чёрт с ним! Не это главное…

Совсем не это!

 

Глик двадцать восьмой

Главным было то, что 15 сентября  я вставил в сидишник своего компа обручальный диск!

Да, это сверкающее плоское кольцо должно было соединить меня с Джулией если не супружескими, то бойфрендовскими узами. Я даже поначалу модернизированный Иваном Валентиновичем похабный TACTIL 2000 так и хотел переименовать-назвать — FRIEND 2000, но потом решился даже на ещё более возвышенный лексикон, и в результате эта программа любви у меня так и стала называться без всяких экивоков — LOVE 2000.

К вечеру субботы глаза у меня вылезли не то что на лоб — на макушку, спина стала берёзовой, задница — каменной. Но зато я проделал всю предварительную работу на ять — материал для рождения-сотворения моей Галатеи-Джулии был подготовлен богатый. Но я разумно решил не суетиться, не горячить события, а отдохнуть, дабы при первом настоящем свидании как-нибудь не опарафиниться… Нет! Нет!! Нет!!! Я совсем не в том смысле!.. Впрочем, что я буду объясняться… К чёрту! Умный и так поймёт, а дураку и толковать нечего…

Ночь я спал беспокойно. А тут ещё Бакс-негодяй ни свет ни заря взялся будить меня, требовать свежей жратвы, хотя с вечера я ему пяток килек оставил в чашке — накатывало на него порой такое хамство. Но и этого мало — кран с горячей водой опять забастовал! Пришлось греть воду кипятильником в ведре и мыться-подмываться, как лоху деревенскому, над тазиком. Надо бы и постричься (в последнее время меня Анна приноровилась обкарнывать для экономии семейного бюджета), но я побоялся, что если выйду в город, то обязательно загляну в забегаловку — стограммануть для храбрости: а это было бы совершенно лишне. Впрочем, я хотел принять колёсико тарена, но, в конце концов, и от этой трусливой затеи отказался. Я лишь супертщательно побрился, освежился лосьоном после бритья, надезодорантился, зубы отдраил и в чай добавил щедрую щепоть сушёной мяты — получше всяких хвалёных жвачек поцелуи освежает…

Но самое смешное: я когда к компу уже подсаживался голышом, всё же в последний момент передумал и напялил обратно трусы с рубашкой. Причём, трусы хоть и семейные, но — продвинутые: в обтяжку и с хипповым узором из стодолларовых купюр, так что один из портретов спесивого Бенджамина Франклина оказался на самом причинном месте. Зачем я это сделал — не знаю, ведь всё равно в виртуальной реальности я буду поначалу одет-обут, как положено…

Итак, я истово перекрестился, с чувством произнёс-сказал: «Господи, благослови!», — и дважды робко кликнул по иконке LOVE 2000. Под перезвон колокольчиков, который сопровождает в моём компе открытие программ, занавес раскрылся…

И — ничего не изменилось… Ну совершенно ничего! Я сидел так же в своей комнате в кресле перед пентюхом, на экране по-прежнему плыли облачка, на их фоне Джулия заламывала в неге обнажённые руки…

Не успел я толком разобраться-обдумать ситуацию — в дверь позвонили. Я, чертыхнувшись (да какой же это гад в воскресенье роль татарина играет?!), пошёл открывать и уже у двери спохватился, окинул себя взглядом: ха, на мне были  светлые домашние джинсы и клетчатая рубашка! Я открыл дверь и глюканул — ОНА!

Hi! –– говорит Джулия, зябко скрестив под грудью руки и вопросительно на меня глядя.

Не знаю, может быть, я, как Хью Грант при первой встрече с ней, тут же бы полуобморочно и сел куда ни попадя, если б меня не уравновесила прозаическая мысль: на улице было всего градусов десять тепла, и в летней одежде уже никто не ходил, а на Джулии — лёгкое платье без рукавов: коричневое, в редкий белый горошек, с широким поясом… Я тут же вспомнил: то самое, в каком она была на ипподроме в «Красотке» и потом во время той ссоры, когда так проникновенно сказала-произнесла: «Ты обидел меня? Больше так не делай…» И я почти уравновесился: не с улицы же она сейчас пришла!

— Можно войти? –– удивлённо спрашивает она.

— Хай! –– спохватываюсь я. — Здравствуй…те! Вам сюда, сюда — проходите!

Справа, из 92‑й, появляется хозяйка Танька, бизнесвумен вонючая, похожая наглой пятачковой мордой на свинью, со своим бульдогом, похожим на раскормленного подсвинка. Клыкастый кабанчик сразу начинает рваться с поводка и, брызгая слюной, хрипеть-задыхаться от злобы. Джулия ойкает, вскакивает в прихожую, сталкиваясь со мной, ладони её оказываются на моей груди.

Excuse me! Извините! –– смущается она, отпрянув, и начинает поправлять причёску.

(Нет, кто-нибудь и когда-нибудь мне скажет наконец — есть ли что-либо красивее на свете любимой женщины, поправляющей, высоко подняв обнажённые руки над головой, причёску?!)

Что-то у неё там не получается с гребнями-заколками, Джулия вдруг выдёргивает их, встряхивает головой, распуская роскошные кудри по плечам, показывает пальцем, смущённо зачем-то поясняет:

Red… Рыжая…

— И прекрасно, что «рэд»! –– жарко подхватываю я. — Это замечательно, что рыжая! Только вы не столько рыжая, сколько — бронзовая, золотая!.. Бронз, гоулдэн — ву компронэ? То есть, тьфу! Ду ю андастэнд ми? Вы понимаете?

Джулия, судя по улыбке, понимает…

(Впрочем, тут надо сразу пояснить одну вещь: к программе LOVE 2000 был подсоединён со всеми своими 80‑ю словарями и почти 100 мегабайтами массы виртуальный толмач PROMT 98. Не знаю, как Джулия, а я сначала слышал её родную речь, и лишь мгновение спустя, как бы эхом, перекодированную — словно в фильме с синхронным переводом. Причём, надо ведь знать, что такое этот толстяк-недоучка Промт — некоторые слова он напрочь отказывался перекладывать на другой язык, а фразы порой коверкал так, что хоть стой, хоть падай. К примеру, такое простое выражение, как: «Forgive me for interrupting you!» /«Простите, что перебиваю вас!»/, — этот халтурщик ничтоже сумняшеся переводил так: «Простите мне прерывание вас!» Можно представить, что слышала из моих уст Джулия, особенно в первое время! Но вскоре уже я перестал замечать эти неудобства и слышал-воспринимал речь её — и ушами, и сердцем, и всем свои существом! –– совершенно адекватно. Как, думаю, и она мою. Так что дальше я буду воспроизводить диалоги наши чисто по-русски, за исключением небольших необходимых нюансов.)

— Проходите в комнату, — приглашаю я и на всякий случай быстро туда заглядываю-убеждаюсь: да, точно, генеральную (в моём понимании) уборку я таки провернул, было вполне чисто.

И тут Джулия, против американских правил, сбрасывает свои белые высококаблучные туфли, а я, напротив, плюнув на российские привычки, как бы забываю снять свои пляжные сандалеты на толстенной микропорке. Мы сразу подравниваемся в росте. Я шагаю в обуви делово по ковру (видела бы Анна!), поправляю единственное мягкое кресло у окна, приглашая гостью сесть. Она подходит, вдруг привстаёт на цыпочки, взглядывает на меня сверху вниз:

— Комплексы?

— Это я сказал? –– краснею я.

— Нет, это я сказала, –– усмехается она, садясь в кресло. 

— Осторожнее! –– вскрикиваю я. — Оно может опрокинуться!

У дурацкого кресла на колёсиках и в самом деле центр тяжести сдвинут, натура неустойчива — того и гляди подхохмит. Впрочем, оно стоит близко к стене. Джулия откидываться на спинку не стала, с любопытством и лёгким недоумением принялась осматриваться. Я, в свою очередь, буквально ем её глазами. Да, как я и желал, она явно в возрасте Вивьен — года 22-23. Но при этом взрослый взгляд, плавность жестов, спокойная уверенность в себе, осанка королевы — всё это от Анны Скотт. И в то же время я всеми фибрами своей души чувствую-осознаю, что это — настоящая, живая, реальная, сиюминутная Джулия Робертс!

— Странно… — задумчиво говорит она. — Я не знаю, почему я здесь, но у меня такое чувство, что я должна здесь быть… И мне всё это (она обводит полукруг рукой) вроде как знакомо, словно я во сне это видела… — Она переводит взгляд на меня, с напряжённым вниманием вглядывается целую минуту. — И вы мне странно и смутно знакомы! Кто вы? Ведь я вас не знаю? Вы — монгол?

Ни хрена себе!

— Почему монгол? –– в голосе моём даже звенькает обида.

— Ну… это… — она кончиками пальцев натягивает кожу на висках, делает себе восточные глаза. — Да и язык…

— Нормальный у меня язык — русский… Россия! Рашен! А разрез… У меня предки из Сибири, там у многих монголо-татарские глаза.

— Россия? Сибирь?.. О-о-о, никогда не бывала, а хотела! В Монголии была, недавно, кумыс пробовала — кислый… А как зовут вас? Меня — Джулия; можно — Джули.

— А можно… мне нравится — «Джул»?

— Джул?.. Так меня никто не зовёт… Что ж, если вам нравится, пожалуйста.

— Спасибо! А меня зовут — Николай; можно — Ник.

— Нет-нет, и мне тогда не надо «Ник»! Мне там, дома, надоели Ники! Я буду вас звать — Ни-ко-лай.

— Но по-русски это слишком официально, — возражаю я. — Ты… вы ещё бы меня по имени-отчеству величать начали — Николаем Александровичем…

— Вау, как громоздко! Не хочу! А как вас мама зовёт, подруга?

— Коля.

— Колья? Вот это хорошо! Колья-а-а! –– и она смеётся своим чýдным заливистым смехом.

— Не «колья», а Ко-ля. С кольями у нас на Руси на врагов ходят — это дубины такие.

— Ну, враги и у меня есть… Вау! Что это?

Джулия вскакивает с кресла, подходит к столу, склоняется, рассматривая свои портреты. Край длинного платья приподымается, открывая подколенные ложбинки — кожа на них чуть светлее, в сеточке тоненьких голубых жилок… Я отвожу взгляд. Джулия задевает левой рукой коврик с мышью, заставка-часы пропадает с монитора, открыв её портрет на экране.

— Вау! –– она разворачивается и внимательно на меня смотрит. — Колья?

Я без слов развожу широко руками, поднимаю плечи: мол, что тут объяснять!

— Спасибо! –– вдруг произносит Джулия и смотрит мне в глаза — смотрит как-то странно, непонятно, тревожно для меня… Бог мой, что сейчас случится! Я, и правда, я действительно ещё не верю!..

Она, качнувшись ко мне вплотную, вдруг обнимает, прижимается всем телом и, заглядывая сумасшедше заблестевшими глазами в мои глаза, выдыхает приглушённо:

— Ты этого хочешь?

Не знаю, что меня сильнее потрясает: впервые сорвавшееся с её губ «ты», непонятное, таинственное «этого» или пьяняще-пугающее «хочешь». Я не соображаю и не хочу соображать. Я жадно, неуклюже, изо всех сил прижимаю её к себе, тычусь губами сначала в щёку, в нос, успеваю мгновенно и окончательно испугаться, что сейчас всё превратиться в фарс, нелепо оборвётся, нахожу-таки её рот, приникаю, губы её поддаются-раскрываются, она отвечает на поцелуй и вдруг стонет, тело её в моих объятиях изгибается, напрягается почти в конвульсии, я правой ладонью нахожу её грудь, угадывая-ощущая каким-то чудом под двойным слоем материи трепетную нежность соска…

Джулия (мне почему-то хочется назвать её Машей!) вдруг отталкивает меня, шепча бессвязно: «Всё!.. Не надо!.. Потом!.. Хватит!..»

И тут же она снова обнимает меня за шею правой рукой, на этот раз тихо и нежно приникает к моим губам своими. А я, совсем ошеломлённый, даже не отвечаю на поцелуй. Я стою по-дурацки фертом, уперев руки в боки. Я возвращаюсь чуть в себя, когда мягкие нежные губы Джулии расстаются с моими («чмок!» — раздаётся трогательно и мило), и она, сама как бы очнувшись, чуть отшатывается от меня, снимает руку. Взгляд её ласков, туманен, призывен… Даже боязно предположить, о чём она в данный момент думает!

— Не знаю почему, но я должна была тебя поцеловать… Странно! — говорит она. — Но мне пора уходить…

— Нет!

— Да! –– голос её непреклонен. — Так надо!

Кому надо? Почему надо? Кто вообще владеет ситуацией?.. В прихожей я падаю неловко на одно колено и помогаю ей надеть королевские белые туфли — руки мои ходят ходуном. Джулия нежно ерошит волосы у меня на затылке и затем, когда я выпрямляюсь, касается указательным пальцем сначала своих губ потом моих.

— Пока!

— Пока!

Она исчезает за дверью. Я через мгновение спохватываюсь и заглядываю в глазок: мимо двери идёт-возвращается свинская парочка­­ — почему же лая пса-подсвинка слышно не было?..

Ещё некоторое время я сижу в кресле у окна, вспоминая и вспоминая каждое мгновение первого свидания, чувствуя на губах вкус её губ, и только потом, как и предписано правилами, подхожу к компьютеру и жму-давлю батон «Reset»…

Но как же не хочется перезапускаться в действительность!

 

Глик двадцать девятый

Однако ж в этой самой действительности я резко поумнел…

Нет, правда, просто кретин какой-то! Называется, подготовился к первому свиданию! Ещё странно, что она и десять-то минут высидела, не пожалела на такого монголоида

На следующий вечер Джулия явилась в шикарном вечернем красном платье и бриллиантовом колье — словно вновь собралась лететь на премьеру оперы в Сан-Франциско или была приглашена на званный вечер. Впрочем, последнее вполне соответствовало истине. Званный не званный, но подготовился я основательно: в комнате на письменном столе красовался впечатляющий натюрморт фуршета. Я, разумеется, вначале намеревался накрыть праздничный ужин на журнальном столике, но, увы, дефицит кресел заставил отказаться от этой затеи. Придётся чокаться-закусывать у стола, а сидеть-беседовать — на диване.

Итак, на столе поместилось (коврик с мышью и модем пришлось убрать-задвинуть на книжную полку за монитор): из напитков — запотевшая «Московская», бутылка красного как кровь «Мукузани», два «Толстячка» и кока-кола; из холодных закусок — корнишоны (псевдоним мелких маринованных огурчиков-пупырчиков), салат из свежих помидоров с петрушкой и укропом (лук и чеснок добавить не решился), сервелатная колбаска (очень даже приличная на вид) и сыр «Сибиряк» (и самый дешёвый, и название экзотическое); на горячее планировались домашние и тоже сибирские пельмени (полдня горбатился лепил), а на финал ужина — кофе с вафельно-шоколадным тортом «Причуда» (от ежедневной телерекламы я весь слюной истёк!) и мороженое пломбир. Добавлю, что стол был украшен астрами в керамической вазе и толстой розовой свечой в медном подсвечнике. И ещё добавлю: в кармане моём теперь свистал ветер — от обручальных денег осталось ровно полтора рубля, так что мне лучше было, по завету Христа, не думать о дне завтрашнем…

Джулия на этот раз не разулась, я — тем более (да пошла эта Анна куда подальше со своим синтетическим ковром!). Я, к слову, находился тоже при параде — в единственном своём приличном костюме, белой рубашке, галстуке и блестящих штиблетах с модными квадратными носками. Но, разумеется, даже и в обуви мне тянуться-выпрямляться рядом с Джулией было бы смешно — у неё 175 плюс каблуки по полметра!

— Что, комплексы побеждены? –– улыбается она.

— Побеждены, — вздыхаю я и добавляю с достоинством: — Между прочим, наш величайший поэт Александр Сергеевич Пушкин был ниже красавицы жены на целых десять сантиметров и, несмотря на это, — счастлив. Вот, посмотри…те.

Я показываю Джулии как бы случайно оказавшуюся на книгах журнальную вырезку с известной картиной «Пушкин с женой на балу», а сам кляну себя: ну зачем же опять «выкаю»! Она берёт, рассматривает — не столько Пушкина, сколько Наталью Николаевну.

— Красивая!.. Пушкин… Пушкин… Я не слышала.

— Да вы там, поди, совсем русскую литературу не знаете! –– вдруг хамлю я.

— Нет, зачем же? Я, например, ещё в шестнадцать лет «Идиота» Достоевского прочла и — в князя Мышкина влюбилась. Да, да!

Джул думает, что я не верю, а я просто-напросто впал в транс: она знает и любит Достоевского?! Господи, да я теперь невозможно как саму её любить буду! Хотя сильнее вроде как уже и невозможно…

— Джулия, Джул! –– я почти задыхаюсь. — Да ты знаешь, Достоевский!.. А, впрочем, ты знаешь! Давай лучше, Джул, выпьем, а? Нам надо выпить, Джул! Вино, Джул, это замечательно! Мне сразу легко и на «ты» будет! Впрочем, я уже на «ты», эксьюзми! Хотя и ты уже на «ты» — вери гут!..

Я спохватываюсь и понимаю, что лучше мне заткнуться. Вернее — угомонить дыхание и перейти на нормальный тон.

— Руки помыть? –– предлагаю я деловито и показываю дорогу в ванную.

Там ждёт Джулию сюрприз, о котором и я позабыл напрочь — Бакс Маркович. В прошлый раз он, трус такой, отсиделся здесь, в своём привычном убежище, теперь ему это не удастся — придётся-таки познакомиться с чужим человеком.

— Вау! Какой кэт? –– всплёскивает руками Джулия. — У меня дома есть его братан…братишка…братик… Да, братик: такой же пушистый и рыжий — в меня… Ха-ха-ха!

Нет, правда, смех её слушать равнодушно невозможно! Хотя, тот же Бакс вжался в эмаль ванны, вплющил уши в черепушку, хвост поджал — слушает смех гостьи отнюдь без восторга. Впрочем и людей некоторых, ту же Анну мою Иоанновну, смех Джулии раздражает донельзя… Идиоты!

— А у тебя собаки, лошади есть? –– спрашивает она. — У меня уже целые своры и табуны — ужас!..

— И у меня ужас, –– отвечаю я. — А как же! Собаки — табунами, лошади-жеребцы — сворами… На ранчо, в Сибири.

Джул чувствует-понимает: сказала что-то не то, заминает:

— А как же у нас зовут этого красавца?

Она нагибается, тянется к коту, но тут уж я выдаю так выдаю:

— Вообще-то Баксом Марковичем, но для близких можно и — Жидёнком.

— Жи-дён-ком?! Это от слова «жид», да?

Я молчу. Она выпрямляется, так и не взяв кота.

— Колья, да ты, оказывается, антисемит? Вау! –– тон нехороший.

— Ну что ты! –– пугаюсь я. — Постой! Никакой я, к чёрту, ни антисемит, что ты, Джул! «Антисемит» вообще неправильное слово! Я это у нашего писателя Николая Наседкина вычитал… Видишь ли, Бакс попал к нам котёнком от отца, вернее, от его Сони… ну, с которой он от нас сбежал в Америку…

— Твой отец в Америке?

— Да, в Нью-Йорке живёт. Может, твой сосед… Хотя нет, конечно! Ну, короче, фатер упросил нас взять котёнка — жалко, вот и взяли. Я и подумал — смешно будет: он же сибирского кота из себя строит, а я его, когда чересчур заносится, — «Жидёнком». Ну для смеха — Соня-то еврейка…

— Не надо, Колья, мне не нравится. У меня много друзей — евреев.

— Хорошо, хорошо! –– поднимаю я ладони вверх. — Какой разговор! Я его буду теперь «Гоем» звать… Тьфу, прости, эксьюзми! С чувством юмора — напряжёнка!

Нет, явно по гороскопу это был не совсем мой день. Когда у стола уже я начинаю по всем правилам ухаживать за гостьей, тут же вляпываюсь в конфуз. Выяснилось, что из напитков Джулия предпочитает вино, тем более, она мне верит, будто грузинские вина лучше всех итальянских и французских вместе взятых. Я беру бутылку «Мукузани», уже, как и положено, откупоренную и даже обёрнутую салфеткой (откопал же в серванте!), наполняю пузатый бокал, как и рекомендуется, до половины, плескаю и себе за компанию (хотя надо бы для куражу водочки!), смотрю с благоговением, как Джул подносит горяче-красное вино (любовный напиток!) к губам, представляю, как начнёт запрокидываться её лицо, открывая тонкое нежное горло, как…

— Вау! –– кривится Джулия, отстранив бокал от губ, прикрывает правой ладонью рот и с недоумением на меня смотрит.

Я быстро дегустирую напиток в своём бокале и впадаю в оторопь: если это «Мукузани», то я тогда точно Ричард Гир! Жидкость даже на вино не похожа — прокисший сок!

— Пардон! –– бормочу я. — То есть, опять эксьюзми! Это наши торгаши вонючие!..

Дурацкая бутылка и бокалы тут же исчезают со стола. Я перевожу дух и делаю голос бодрым:

— А вот за водочку я отвечаю — настоящая «Московская», в фирменном магазине брал!..

Джулия смотрит на меня несколько мгновений, а затем бесшабашно машет рукой:

— Давай водочки!

Я наполняю хрустальные рюмки, а в фужеры напениваю кока-колы.

— А кока настоящая? –– прищуривается с улыбкой Джул.

— Настоящая, настоящая, не бойся! У нас когда в Новороссийске ваши первый завод пепси-колы смонтировали и уехали, он через три дня встал. Приезжает ваш американский специалист, всё проверил и говорит: «Ребята, у нас техника так по-дурацки сделана, что если написано положить полтора килограмма сахара, надо положить ровно тысячу пятьсот граммов — ни грамма меньше!» Так что пепси с колой наши научились точно по рецептуре делать, без воровства.

— Это же не патриотично — такие анекдоты рассказывать!

— Какой анекдот — это реальный случай!

— Тем более!

Она машинально делает свободной рукой знакомый мне жест — расправляет ладонью платье на талии и чуть ниже, на бедре… Бог мой, я вспоминаю, что под платьем у неё ничего нет! Вдруг всплывает в памяти умозаключение фатера, мол, главное — женщину поцеловать, а там всё само собой покатится… Ну, с Джулией Робертс такое — вряд ли!

— Я хочу выпить за тебя, Джул! –– говорю я дрогнувшим голосом.

Она удивлённо смотрит мне в глаза, но взгляд её с каждой секундой теплеет, становится бархатным, в глубине его появляется тот чудный женский блеск, который пьянит сильней тарена и травы. Она вдруг скидывает туфли, приближает своё лицо вплотную к моему и говорит волнующим шёпотом:

— А я хочу выпить на брудершафт… Хорошо?

Я беру свою рюмку тоже в левую руку, мы сплетаем локти, пьём ледяную пресную водку и целуемся. От прикосновения её губ в подвздохе у меня пульсирует сладкая боль.

— Слушай, зачем ты мне нужен? –– спрашивает она, чуть отстраняясь от моего лица и с искренним недоумением меня рассматривая.

— Боюсь, я этого не знаю… — в голосе моём — печаль искренности.

— Я тоже, — говорит она и снова приникает к моим губам.

Теперь поцелуй её глубок, чувствен, откровенно призывен. Я на ощупь ставлю рюмку на стол, сжимаю Джулию в объятиях, сам её жарко целую — сильно, жадно, до остановки дыхания. Когда мы наконец отрываемся друг от друга, я смотрю упоенно в её глаза и говорю с восторгом:

— У меня там пельмени есть, на горячее!

— Я вегетарианка! — смеётся она.

Мне бы хлопнуть себя по лбу да обругать: как же я забыл, дурак! Но мне не до этого. Я лихорадочно прикидываю: что же, увлечь её к дивану? И — пусть что будет? Голова моя кружится, словно я выпил не рюмку, а добрый гранёный стакан. Я сам не помню, не понимаю, как мы оказались уже в нише, на диване. Поцелуй наш уже не прерывается, я чувствую её язык в своём рту и боюсь, что могу сейчас же и умереть… Или, по крайней мере (да простится мне такая проза!), кончить раньше времени в штаны, опозориться. Я уже безбоязненно глажу всё её тело, с восторгом понимая, что под платьем действительно ничего нет, но я никак не могу сообразить-догадаться, где и чего расстёгивать… В мозгу колется-пульсирует мысль: «Господи, ведь это Джулия!.. Я целую ДЖУЛИЮ РОБЕРТС!.. Ну не может же этого быть!..»

— Джул! Джулия! –– бормочу я, прервав невероятным усилием воли поцелуй. — А ты, правда, выходишь замуж за Брэтта?

— Что?!

Она резко отстраняется от меня, почти отшатывается, смотрит с недоумением. Влажный блеск в её глазах тускнеет, исчезает.

— А вот это, милый мой, тебя совершенно не касается!

Она отталкивает меня рукой, резко встаёт, поправляет причёску, платье, идёт к столу, надевает туфли, берёт сумочку… Мне бы крикнуть, остановить, начать жарко извиняться, умолять о прощении, но я словно в параличе — ни шевельнуться не могу, ни говорить. Со мной такое бывает: при резкой смене ситуации я впадаю в оцепенение. Впрочем, если она сейчас ещё заговорит, скажет хотя бы «Пока!», когда пойдёт к двери…

Но Джулия вдруг наклоняется к компьютеру и раздражённо бьёт-тычет пальцем в «Reset»…

The end!

Глик тридцатый

И «конец фильма» казался настоящим, тупиковым — без «продолжение следует».

По крайней мере, я так думал с вечера, намешав водки с «Толстяком» под сервелат с пельменями, упорно продолжал так думать и утром, опохмелившись отвратительным фальшивым «Мукузани». Не совсем даже самому мне понятная обида-злость переполняла душу: и, действительно, ну что я такого сказал?! Всему Интернету, всему миру известно, что Бенджамин Брэтт её официальный жених…

Конечно, я бы протрезвел и остыл — выступаю-то ну совершенно не по делу! Что уж душой кривить: и злость, и обида мои были мне хоть и смутно, но понятны — как же, надеялся сам рулить-управлять ситуацией, а на капитанском мостике-то, оказывается, не я… Но так случилось, что, снарядившись сдать поднакопившиеся бутылки на заключительное пивко, я столкнулся на улице нос к носу с Аркадием Телятниковым. Аркадий сиял, как металлический доллар (ни разу не видел, но доллар-бакс не сиять не может), он буквально светился не слабже уличного фонаря и не шёл, а плыл-летел над тротуаром, насвистывая бравурный мотив.

— Ха, Коля! –– заорал он по привычке в полную глотку на всю ивановскую (точнее — барановскую). — Привет, друг, мать твою! Ты чего такой хмурый? А это что? Бутылки?! Брось, друг, на х…! Сегодня они не понадобятся — у меня книжка вышла, бляха-муха!..

Я думал Аркадий шутит, но он и в самом деле заставил меня поставить-бросить пакет с порожней посудой у ближайшей урны в подарок бомжам и повлёк в пивную, благо, идти было два шага. Украсив стол четырьмя кружками с жидким пивом, фольговой тарелочкой с сухим подлещиком и достав-выудив из-за пазухи сосуд с прозрачной, Аркадий нашарил в боковом кармане куртки и блокнотик свой писательский — салфеток, естественно, в забегаловке не имелось, а руки чем-то вытирать надо. Я уже руку протянул, дабы заранее вырвать пару листков, как Аркадий приподнял торжественно тетрадочку над грязным столом:

— Вот она, мать её — пятая моя книга!

Меня не столько название поразило — «Венерические стихи, или Запрезервативье», сколько имя автора на обложке цвета застиранных дамских панталон — Клава Г. Аркадий, заметив моё ошеломление, довольный всхохотнул:

— Ха-ха! Псевдоним, конечно, бляха-муха! Я как бы от имени эротоманки Клавы сочинял…

— Но, помилуй, Аркадий Васильич, ведь твой предыдущий сборник назывался «Преображенский храм моей души»!?

— Увы! –– уже горько усмехнулся поэт. — Потому и псевдоним! Иначе, мать-перемать, нельзя! Щас, дружище, только эротика, чернуха, порнуха и прочая такая хренотень спросом пользуется. Про храмы души не покупают!

— И что же, много заплатили? –– стараясь не язвить голосом, поинтересовался я.

— Какое там, в п…ду! Пока ни копейки! Сам на издание угрохал две тыщи, у спонсоров навыпрашивал. Но если хорошо продастся — получу чего-нибудь…

— А это? –– я обвёл наш стол руками.

— Ну надо же обмыть книжку — обычай, бляха-муха! А финансы жинка оставила, она к дочери в Липецк на месяц уехала, так что я самостоятельный, как хер…

Ну хер, так хер — заболтались! Я поднял стакашек, придал голосу торжественности:

— За твою, Аркадий, новую книгу!

Поэт плеснул чуток водки на бледно-голубую обложку, пояснив, — таков обычай. Мы выпили. И тут же, уж разумеется, мой друг-поэт, забыв про воблу, лишь обмочил усы в пивной пене и начал кричать свои (вернее, как бы Клавы Г.) «откровения эротоманки» — такой подзаголовок имела книжка:

…Я тебе отдала,

Что меж ног драгоценно хранилось.

От восторга оргазма

Кружилась моя голова.

По зелёной траве

Я степной кобылицей носилась,

И степной кобылицей

Тебе отдавалась, дрожа…

Дальше я прослушал, ибо задумался: а где же рифма-то к «дрожа»?

— Мда-а-а, круто… — пришлось неопределённо протянуть, когда Телятников кончил (во, точно!). — Я чуть не кончил!

— Ну, мать твою, а ты говорил! Там дальше ещё зашибистее будет — трах-перетрах!

Да, «траху-перетраху», и точно, хватало: Аркадий все стихи одно за другим провыл-прокричал, потом, когда подписал мне экземплярчик и вручил, заставил и меня вслух читать, дабы со стороны послушать и удостовериться — ой, круто!

Наутро проснулся я в незнакомой комнате, на широкой супружеской постели, под одеялом, но в джинсах и свитере — благо, что без штиблет. Повернул со стоном  свинцовую голову: Аркадий на диване храпит — в куртке и обутый. По-гу-ля-ли!

Когда хозяин дома, охая, в себя пришёл, он первым делом вывернул все карманы — кроме двух экземпляров «Откровений эротоманки» (остальные намедни в пивбаре кому ни попадя раздал-раздарил) ничего.

— Слушай, ты не помнишь, где мы твой пакет с бутылками оставили? –– сгоряча спросил Аркадий, но сам же безнадёжно махнул рукой. — Бляха-муха, это ж ни в п…ду, ни в Красну Армию!

Мы с ним испили холодной водицы из-под крана и открыли заседание экстренного совета с повесткой дня, подсказанной Чернышевским: что делать? Думали, думали, и тут Аркадий Васильич хлопнул себя по похмельному лбу так, что гул пошёл: мол, чёрт побери, вот же выход! План его оказался таков: один из местных новорашей со странной фамилией Семиметров всерьёз заразился-заболел графоманией и накатал повесть о своей жизни. А жизнь-биография у него материалом богата: был мусором-ментом, потом рэкетиром, основал-создал, в конце концов, то ли банк, то ли адвокатскую контору — одним словом, сейчас он солидный господин, живёт в замке, ездит на «мерсе», пашут на него другие, а у него вот время появилось-выдалось автобиографические повести графоманить-стряпать. Дальше: книжку этот Семисантиметров намерен издать (за свои, разумеется, рэкетирские) в частной издательской лавке писателя Алевтинина «Книжный трактир», где вот и «Сифилические», пардон, «Венерические стихи» самого Аркадия вышли. И тут вот какая фишка: этот Семимиллиметров условие поставил, дескать, повесть его до ума довести надо и если хоть одна ошибка-ляп потом в книге обнаружится, он сверх расходов ни цента не даст, а если всё по уму будет — отвалит премиальные в двойном размере.

— Он, понимаешь ли, мать его, — объяснял, болезненно морщась, Аркадий, — и в Союз писателей вступить возмечтал, так что не шутит.

— Ну, так в чём проблема-то? –– не врубался я.

— А в том, что Алевтинин сам и за редактора, и за корректора в своей лавке, а у него четыре класса сельской школы.

— Подожди, Аркадий Васильич, тут что-то не стыкуется. Насколько я знаю, этот ваш Алевтинин сам автор двух десятков книг, да ещё и возглавляет всю вашу писательскую организацию. Это, что же, с четырьмя классами?!

— Ну да! Ты, может, и не знаешь, раньше, при коммуняках, вот таких — от сохи да от станка — в Союз писателей в первую очередь и тащили. Не по таланту мерили, главное, чтоб из народа. А в вожди его выбрали… Ты видел его? С такой бородищей знаешь как он в президиумах разных смотрится — о-го-го! Вот он зарплату секретаря писательского огребает, свои дела частно-издательские проворачивает, да в президиумах разных как бы от нашего имени заседает — вот и всё его секретарство. Даже, хер бородатый, собрания перестал созывать — чтоб не отчитываться перед нами! Не-е-ет, Алевтинин мне друг, но истина дороже! Я ему, мать его, всё когда-нибудь в его бороду сивую выскажу!

Аркадий вконец раскипятился, даже погрозил куда-то в потолок жилистым рабочим кулаком. Увы, и сам он имел всего лишь среднетехническое образование, так что на роль опытного редактора не тянул. Как выяснилось, среди местных мастеров стиха и прозы стопроцентно грамотных вообще не было, так что жирные премиальные писателя-банкира Семивёрстова запросто могли сделать ручкой. Если бы Аркадий не хлопнул себя вовремя по лбу…

Через полчаса мы сидели в Доме печати в обшарпанном офисе писательской организации и заключали сделку с Алевтининым. Переговоры начались неплохо: босс барановских литераторов, вернее, в тот момент — глава «Книжного трактира», когда уразумел о чём речь, тут же вынул из сейфа початую бутылку самогона и половинку засохшего батона. Мы выпили, занюхали и пошли дальше. В результате договорились до следующего: я редактирую рукопись и сам набираю на компьютере, за что мне вручается аванс в 200 рэ немедленно (Аркадию, как посреднику, — 50) и 30 процентов (посреднику — 5) от премии Семимильного, если он её, конечно, кинет.

— Кинет, кинет! –– самоуверенно сказал я. — Ещё и сверху добавит!

Ударили по рукам, Аркадий сбегал за бутылкой водки (я отстегнул от аванса полтинник), и мы обмыли сделку. Довольный Алевтинин оглаживал свою чудовищную сивую бороду и благодушно приговаривал:

— Такоси оно  и добренько! Делишко-то спроворили пригожее! Боженька тебе в подмогу! На тебя таперича вся надёжа!..

Мы с Аркадием ещё пивка добавили в гадюшнике, а потом я, не поддаваясь ни на какие уговоры-упрашивания, отправился домой — отсыпаться и приступать к работе.

Поздно вечером, не поздоровавшись демонстративно с мисс Робертс и нырнув в Интернет лишь на минуту — проверить почту (опять один спам!), я раскрыл папку с творением бывшего мента-рэкетира. И крылья у меня опустились.

 

ПОВИСТЬ

 

 Еслив кто думает, што я немогу сваю жизь описать то я при стрече могу кулаком так засветить промеж глаз, што кое кто типа балеть будет. Я не угрожаю и нечего мне после этого пришивать што я кому-то угрожал но при стрече магу по рогам красива настучать. А патаму што Пушкину однаму сачинять штоли…

Да-а-а, герои Василия Макаровича, оказывается, живы! Я запустил Word и начал набивать текст, выискивая в корявой рукописи писателя-миллионера крупицы фактов:

 

ЖИЗНЬ КАК ПОДВИГ

 

Повесть

 

Конечно, я не Пушкин, не Сидни Шелдон и даже не Александра Маринина, но я всё же решился написать вот эту повесть — правдивую повесть о моей трудной жизни…

Всю оставшуюся половину отпуска угрохал-убил я на этот титанический дурацкий труд. В воскресенье, в первый день октября, мы — Алевтинин, Телятников и я — были приглашены в один из особняков Семикилометрова (их у него, не считая дачи, оказалось три). Действо со стороны напоминало историческое событие: Гоголь в доме Аксаковых читает «Мёртвые души». По крайней мере, напитки-закуски были не слабже. Надо признать, я довольно сильно мандражировал, но всё оказалось о’кей: автор повести пришёл от неё в восторг, прослезился от избытка чувств, обнял меня, сказал, что отныне я для его как братан, что он только мне будет доверять править следующие свои повести и романы и чтоб я всегда в случае нужды обращался типа к нему… Но и этого мало: тут же выдав наличными на типографские расходы («Завысил сумму Алевтинин раза в полтора!», — шепнул мне Аркадий), Семипарсеков, так сказать, отдельным жестом отстегнул мне тыщу (увы, не баксов — рублей) и строго предупредил Алевтинина, мол, это сверх обещанных премиальных по выходе книги…

После коньяка с зернистой икрой в особняке мы добавили все втроём в забегаловке «Витаминка», а потом очутились уже вдвоём с Аркадием у меня дома. С собой у нас было. И вот когда температура праздника-гульбы достигла точки кипения, я, против самим же установленных правил, дал питание компу и засветил дисплюй: загорелось, видите ли, открыть другу Аркадию форточку в веб-пространство — он туда никогда ещё не выглядывал.

— О, бляха-муха, опять эта баба! –– вякнул гость, увидев на экране Джулию. — Ты чё это везде её понаразвешивал?

— Это не баба, Аркадий Васильич, это — Джулия Робертс.

— Джю-ю-юлия Ро-о-обертс! –– Аркадий передразнил моё придыхание. — Баба как баба — сучка смазливая…

— Смазливая?! Что бы ты понимал со своей Клавой Гэ! Сейчас я тебе покажу!

Я запустил вьювер ACDSee, раскрыл папку с фотогалереей в «JULIA», запустил программу в режиме слайд-шоу. На экране один за другим начали появляться портреты Джулии. Аркадий развалился в моём рабочем кресле, вертелся-покачивался из стороны в сторону, то и дело подпускал комментарий:

— А, вот здесь она ничего, мать её!.. И тут — вырез хорош!.. Вот это ноги!.. А грудёшки, на хрен, маловаты!..

Мне не очень нравилось, но я терпел — гость всё-таки. И тут появилось то изображение, где Джулия обнажена, вполоборота — самое первое, какое отыскал я в Интернете.

— Ну-к, — скомандовал Телятников, — тормозни в п…ду!

Он долго рассматривал беззащитную Джулию и цокнул погано языком:

— Не, сиськи всё же позорные, но — забирает!..

Старый хрен опустил руку поверх джинсов на своё хозяйство и начал мять-оглаживать:

— Гляди ты, аж встал… Щас бы сюды её, а? Вот бы оприходовали, бляха-муха!..

Можно мне верить или не верить, но только в тот момент я понял-осознал до конца — что я творю. Правда, и пьян я был, как последний свинтус. Я как очнулся, схватил гостя за шкирку двумя руками, развернул вместе с креслом, сдёрнул с сидения и задал начальное ускорение по направлению к двери:

— Во-о-он!

Телятников упёрся в косяки руками, растопырился и завопил пьяно:

— Ты чё, сдурел, мать твою?! Из-за бабы! Из-за картинки!

— Во-о-он, я сказал!!! –– ещё сильнее наддал я и голосом, и руками, отбил цепкие пальцы гостя от косяков, выволок в прихожую, отпер входную дверь, вытолкал за порог, выбросил вслед куртку и туфли, захлопнул дверь, привалился к ней спиной и перевёл дух. Всё, последнего приятеля-собутыльника потерял! Так мне и надо! Ишь, додумался — стриптизёр хренов!..

Я прошёл в ванную, разделся, залез под душ, постегал себя вдоль и поперёк тёплыми струями, снова оделся, выпил на кухне ещё стаканчик подкрепительного и — запустил LOVE 2000… Я и сам не знал, что это сделаю. Все эти две недели неизъяснимое чувство одновременно и грусти и наслаждения щекотало тайники моей души, когда я включал компьютер. Я знал, что пока опять не запущу LOVE, что и сегодня снова не позову Джулию — пусть, пусть потомится-поскучает! Чем дольше разлука, тем слаще будет примирение…

И вот вдруг взял и кликнул: приди! Больше того, я не только не разделся, но даже не стал прилеплять присоски-контакты. Я просто запустил программу и закрыл глаза. Был ещё разгар дня, за окном шумела жизнь, о ноги мои тёрся Баксик, просился на колени…

Hi! –– слышу я. — Привет!

Горячая волна пробегает по моему организму сверху донизу. Я открываю глаза, разворачиваюсь с креслом.

— Здравствуй, Джул! Здравствуй, моя родная!

Голос мой даёт сбой, в глазах расплывается туман.

— Вау! Колья, да ты выпил? Ты очень много выпил! Зачем, почему это?

— Потому, что дурак! Ах, Джулия, ты бы знала, какой я дурак!

— Знаю, — улыбается она. — Иди ко мне…

Я, наконец, замечаю, как странно она одета: белый махровый халат, тюрбан из полотенца на голове. Заметив моё удивление, Джулия смеётся, показывает на тюрбан:

— Извини, я только что из ванны! Так всё неожиданно…

Опустившись рядом с нею на ковёр, я беру её руку, приникаю к тыльной стороне губами, осторожно целую раз, другой, затем поворачиваю и начинаю медленно сладко целовать тёплую ладонь — в линию жизни, в линию судьбы, в линию сердца, в линию Венеры и во все остальные линии, подушечки, ямочки… Джулия прижимает ладонь навстречу моим губам и ласково гладит-ерошит свободной рукой мои мокрые волосы. Потом, когда я поднимаю лицо и смотрю ей в глаза, говорит:

— Ты бы знал, как мне приятно, когда ты целуешь мне руку…

— Неужели никто тебе руки не целует? –– недоверчиво улыбаюсь я.

— Целуют, да всё напоказ или в шутку. А вот так, как сейчас ты… Целуй, Колья, целуй!

Я снова припадаю горячим ртом к тёплой женской коже. Рука её лежит на халате. Полы чуть разошлись, открывая розовые, пахнущие яблоками коленки (Джулия любит, я знаю, шампуни-кремы с яблочным ароматом!). Губы мои сами собой соскальзывают с линий жизни и судьбы, припадают к ямочке чуть выше правого колена. Я уже ни о чём не думаю, я ничего не соображаю. Я только с удивлением и неизбывным восторгом всхлипываю про себя: «Господи! Господи!..» Губы мои начинают умопомрачительное и, кажется, бесконечное путешествие от плотно сжатых колен всё выше и выше. Они движутся мелкими перебежками вдоль разделительной линии, переходя-перескакивая то на одну, то на другую сторону. Полы халата поддаются-раздвигаются всё сильнее… Ноздри мои раздуваются, я чувствую, что начинаю дрожать. И тут я, как пацан, поднимаю пьяное своё лицо, чтобы спросить по-дурацки: «Можно?» И вижу, как Джулия, глядя на меня тоже затуманившимся взглядом, хмельно улыбается и вдруг тянет свободный конец пояса, развязывает его…

Тр-р-рл-л-лин-н-нь! Тр-р-рл-л-лин-н-нь! Тр-р-рл-л-лин-н-нь!..

Господи, да кого это чёрт принёс?! Я замер, но звонок не умолкает ни на секунду. Да что там такое? Может, пожар опять по соседству?..

— Я сейчас! –– говорю я Джулии. — Сейчас! Не волнуйся!

Но Джулия почему-то страшно взволнована. Она вскакивает, запахивает халат, хватает меня за руку.

— Не открывай! Нельзя открывать! Опасно!

— Ну, что ты, — успокаиваю я, — здесь же не Нью-Йорк. Да и день на дворе…

Я, что-то не по делу раздухарившись, открываю без цепочки и даже в глазок не смотрю. За дверью стоят два незнакомых парня.

— Насонкин? –– спрашивает передний.

— Насонкин, Насонкин! В чём дело?

— В тебе, козёл!

И — жуткий удар в лицо…

 

Глик тридцать первый

Очнулся под вечер…

Вернее, полностью вернулся в себя. А до этого часа два ещё плавал в том самом кисельном море-озере, где доводилось барахтаться и не раз с обвального похмелья: вроде бы сознание и мерцает, но тошнит, мутит, малейшее движение вызывает стон и глаза открыть нету сил.

Когда всё же разлепил веки — сориентировался: лежал я на полу, на ковре посреди комнаты, через распахнутую дверь комнаты видно, что входная дверь закрыта. Зарычав от боли, я повернул голову влево — на экране монитора плавали-кружились цифры заставки: 18:00:30. Я для чего-то, дразня боль, стиснул зубы и ещё сильнее вывернул голову — в кресле, свернувшись клубком, мирно спал Бакс. Но неужели же я на полном серьёзе надеялся увидеть её?..

Словно раненый герой боевика, только, в отличие от него, противно кряхтя и охая, я ползком на левом боку добрался до стола, дотянулся до мыши, потревожил: на экране появилась Джулия в облаках. Значит, перезапуск был!.. Я сел, привалился к ящикам стола спиной, сам на себя скривился: Господи, да разве это сейчас главное?! У тебя, парень, может быть, печёнка порвана и жить тебе осталось с полчаса… Нет, шутки шутками, а боль в грудной клетке и особенно — вот именно! –– в правом боку была кусачей.

Чёр-р-рт!

И тут я вспомнил, что на кухне должно ещё оставаться лекарство. На карачках, матерясь и отплёвываясь, я добрался до кухонного стола, взглянул и чуть не заплакал: вот шакалы! Скоты! Сперматозоиды вонючие! Бутылка была опорожнена, на дне её скорчился окурок. Вот уж точно козлы так козлы: мало им хозяину квартиры кости переломать, они его же водку за его здоровье вылакали! Чтоб у них пищевод с прямой кишкой местами поменялись!

Но тут, к счастью, я вспомнил про тарен — припас незадолго до того упаковку. Добравшись до заначки, я разом заглотил пару таблеток — или пан, или пропал! Оказалось — пан. Через пяток минут я, по крайней мере внутренне, вполне пришёл в себя и начал принимать разумные решения. Во-первых, я решил не звать Джулию, вернее, не запускать вновь программу LOVE. Впрочем, тут и то и другое верно: и Джулии незачем меня таким уродом видеть (я ещё в зеркало не гляделся, но чувствовал-знал — лицо разбаклажанено), да и программа могла дать сбой, глюкануть не по делу… Во-вторых, я надумал вызвать неотложку — жить всё-таки хотелось и желалось. Ну, а в-третьих, надо было сделать и два родственно-деловых звонка. Я стащил телефон с полочки на пол, звякнул тётке Анны. Трубку взяла хозяйка.

— Наконец-то! –– вскричала она то ли обрадовано, то ли укоризненно. — Дождались!..

— Галина Юрьевна, — прервал я, — лирика потом. Где Анна?

— Аня моется…

— Пусть она мне срочно позвонит, когда намоется, — приказал я и оборвал разговор.

Разыскал координаты Вована, запустил сигнал на трубу.

— Хэллоу! –– голос, как всегда, мерзкий и слегка пьяный.

— Хреноу! –– сказал я. — Что ж ты, волк позорный, делаешь!

— А, это типа ты, чё ли? Ну чё, блин, поучили маленько? Почему, в натуре, хату не освободил, а?

Я даже фыркнул невольно, через боль, — до того он важно и покровительственно проблеял это.

— Слушай сюда, Вован, я тебе русскую народную сказочку про хату расскажу. Жил, короче, один раз такой пацан, типа Заяц. Держал недвижимость — правильную реальную хату, как, ну, блин, бунгало, ваще. А рядом, два лаптя по карте, одна Лиса-кидала крутилась — ну, типа, деловая, блин, в натуре, Анной Иоанновной звать…

— Ты чё там базаришь не по делу? –– прервал бывший родич. — Когда хату освободишь, в натуре?

Я шевельнулся, острая боль пронзила всё тело — пришлось вскрикнуть. Шутить надоело.

— Слушай, ты, кретин вонючий, твои качки-киллеры яйцеголовые сделали меня инвалидом! Я сейчас вызываю «скорую», в больнице обязательно спросят что да как и сообщат в ментовку. Учти, я скрывать ничего не буду…

— Чё ты, блин, на понт-то берёшь? –– загнусавил Вован. — Пару раз ему по рёбрам пнули…

— Всё, я предупредил, — оборвал я. — Сухари суши!

— Стой! –– крикнул он. — Не звякай в «скорую», я щас типа подъеду — побазарим!

И тут, не успел я толком приладить трубку, телефон заиграл вызов.

— Алло, алло! Коля? Это я! Ты звонил? Звонил? –– голос Анны был возбуждён и радостен.

— Да, я звонил, — голос мой — как железом по стеклу, — чтобы сообщить тебе пренеприятнейшее известие: меня сейчас увезёт «скорая помощь», так что тебе придётся заботы о Баксике на себя взять…

— Постой, какая «скорая»? Что случилось?!

— Это ты у братана своего спроси…

— Сейчас, сейчас я приеду!..

Пока экс-родственнички добирались, я всё же, вспомнив про киношных коммунистов и партизан, совершил подвиг — со слезами поднялся и вскарабкался на своё кресло. Надо было подготовил комп к разлуке. Незадолго до того я скачал из Инета надёжную программку-замок, закрывающую доступ в мой Windows на двух уровнях. Первым я оставил старый пароль — «jurob», а второй придумал ещё замысловатее — «junik»…

Вован, конечно, причерокал первым. Сперва в понты полез, пургу гнать начал, но, когда понял, что я не придуриваюсь — обмяк.

— Вот лохи, в натуре! Я же, блин, предупредил — припугнуть токо!..

Я ему верил. В принципе, Вован был не кровожаден, по крайней мере, человека убить он вряд ли бы смог, ну, разве что, по пьяни на своём джипе вонючем сбить-переехать.

— Сколько ж ты им бабок кинул?

— Да сотню всего, блин! Я ж говорю: только припугнуть да пару раз по рёбрам, а они, лохи, — по полной программе оттянулись!..

— Не хочу тебя на понт брать, Владимир Иванович, но за такое сейчас — я в газете вчера только читал — до пяти лет дают…

Бедный Вовчик совсем скис, губа отвисла. Он с жаром кинулся меня убеждать, что не виновен…

— Это ты прокурору расскажешь!.. Хотя ладно, ты же меня знаешь, я — добряк из добряков. Вот что, «скорую» мне вызвать всё-таки придётся — у меня отпуск кончился, так что надо больничный офомлять. Но там я скажу и ментам потом буду твердить, что меня в подъезде какие-то пьяные отморозки избили. Годится?

— Колян! Братан! В натуре! –– расплылся блином бывший шурячок. — Блин! Да ты!.. Да я!..

— Да мы с тобой! –– сухо прервал я. — Ты этим лохам за поломку моих рёбер, говоришь, сотню отвалил? Ну так, думаю, справедливо будет, если на их починку ты пару сотен выложишь — в больнице сейчас, сам знаешь, без денег делать нечего…

Вован вздохнул раз, другой, раскрыл свою чудовищную барсетку, вынул два капустных сотенных листка, ещё раз вздохнул и положил на стол.

— Ну вот и чудненько! –– подытожил я, прибирая зелёных тёзок моего кота. — А теперь, пока наша Анна на подходе да «скорая» на подъезде (сейчас звякну), — принеси-ка, Владимир Батькович из своего передвижного офиса чего-нибудь взбодрительного — твои шакалы-то всю мою водку вылакали.

— Из какого, блин, ещё офиса? –– по привычке не врубился пацан.

— Ну из джипа твоего, из «Гранда» твоего, из «Чероки»!

Дошло. Побежал беспрекословно, притащил початую бутылку своего вонючего скотча. И только мы по сто граммов клюкнули — Анна Иоанновна нарисовалась. Конечно, можно было бы и ей лапшу на уши навешать про отморозков в подъезде, но я уже по телефону ей братана как бы заложил, да и хотелось, дабы на будущее она зареклась ему жаловаться на меня и просить защиты. Анна, конечно, охала и ахала, она даже всплакнула, она всячески ругала своего брата-«кретина», она хотела заставить его самого везти меня срочно в больницу на своей машине, но, загвоздка оказалась в том, что выносить меня надо на носилках…

Впрочем, когда мигалка с крестом приехала, выяснилось, что никаких носилок, ни, тем более, санитаров в ней нет, одна медичка хрупкая, так что пришлось Вовану с Анной меня, как раненного с поля боя, а ещё точнее — как отрубившегося собутыльника, выносить на руках, почти волоком…

В больнице я после рентгена, сдачи анализов и первых уколов завернулся в пятнистую простыню, попросил медсестру подоткнуть с боков одеяло (предупредив, что отблагодарить за заботу есть чем) и с большой охотой отключился от земных забот. Одна только мысль мерцнула горестная напоследок: «Опять я Джулию недели две не увижу…»

А то и три!..

 

Глик тридцать второй

Но я ошибся…

Впрочем, первым из нежданных визитёров объявился… Телятников! Я когда узрел его на пороге нашей перенаселённой палаты, чуть с кровати не грохнулся. Седенький Аркадий в белом халате мог бы походить на профессора медицины, если бы не потрёпанные джинсы и кроссовки. Не обращая внимания на десяток других полутрупов на соседних койках он заорал:

— Привет, болящий, мать твою! Ты чего это учудил, а? Прихожу ему морду бить, а он — уже готовенький!..

Как выяснилось, Аркадий не шибко-то и шутил: он, действительно, проспавшись, почувствовал-ощутил такую жгучую обиду за вчерашнее, что мигом нашёл чего опохмелиться и побежал ко мне домой — отношения выяснять…

— Прости меня, Аркадий Васильич! Видишь, как Бог меня за тебя наказал?

— Да ладно, бляха-муха! –– размягчел сердцем друг-поэт. — Я и сам старый дурак! Чего привязался к это твоей бабе… Всё, всё! Не бабе — девчонке! Кто хоть она такая — я забыл?

— Джулия Робертс… Ты, что, даже «Красотку» не смотрел?

— Да не смотрю я в п…ду эту забугорную муть! Артистка, говоришь? Мне тоже когда-то нравилась эта… Как же её?.. Нонна Мордюкова! Во баба! Знаешь?

Нонну Мордюкову я знал: действительно, уж баба так баба — три с половиной Аркадия по габаритам и мощи…

Гость мой вдруг заоглядывался на соседние койки с перебинтованными жертвами местных терактов, разборок и семейных драм, показал на свою оттопыренную запазуху, выразительно подмигнул. Я, разумеется, не отказался — накануне было принято гора-а-аздо больше всех и всяческих норм. Мы с другом Аркадием клюкнули под завистливые взгляды соседей, похрустели (у гостя оказался джентльменский осенний набор — бутылка и яблоко), поговорили о моих поломанных трёх рёбрах, ключице и ушибленной печени, он пообещал сочинить гневные стихи про отморозков в подъездах и побежал жить дальше.

А я задумался вот о чём: видела или нет Джул, как меня били-пинали? Вообще, знает, чувствует ли она, где я сейчас, что со мной?.. Нет, я, конечно, не совсем же ушибленный, я понимал краешком мозга, что реальная живая Джулия Робертс сейчас (я глянул на свои часы) ещё сладко спит у себя в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе или, скорей всего, — в Мексике, где снимался её новый фильм «Мексиканец», предутренним крепким сном. Но я и непреложно знал, уверен был, что в том параллельном мире, где есть наша комната, в этом виртуальном мире моя Джулия Робертс ну никак не может сейчас спать…

И я почти совсем не удивился, когда давешняя медсестричка отворила дверь палаты и указала кому-то на меня:

— Вон, у окна…

Понятно, что Анна сама бы меня нашла, а кто больше мог ко мне придти? И — точно! Впрочем, в первое мгновение я чуть не охнул — не она! Но тут же сердце у меня от счастья забилось колоколом — Анна! То есть, конечно, Джул, но одетая точь-в-точь как Анна, разумеется, Скотт в начальной сцене «Ноттинг Хилла», когда впервые заходит в магазин Таккера: чёрный беретик, тёмные очки, белый тонкий свитерок под чёрной кожаной курточкой, тёмные брюки, чёрные кроссовки, в руке — белая широкая сумка…

Она, опасливо посматривая на торчащие кругом загипсованные руки-ноги, пробирается между койками, садится на стул, склоняется к моему лицу:

Hi! Привет!

Не успеваю я ответить, как она склоняется ещё сильнее и целует меня. Я подаюсь навстречу её губам, обхватываю рукой за шею и замираю от испуга: будет же больно! Но, странно, боли нет, и я, забыв всё и вся, начинаю целовать, целовать, целовать… Я так соскучился!

Когда губы Джулии расстаются наконец с моими, и она начинает выпрямляться, рука моя случайно цепляет медальон на её шее, тонкая золотая цепочка рвётся-лопается.

— Ой, прости! –– вскрикиваю я.

— Ничего, — успокаивающе говорит она. — Если б крестик — плохая примета…

— Джулия, а почему ты крестик не носишь? –– спрашиваю я, совсем не торопясь отдавать медальон.

— Это сложный вопрос, — уходит она от ответа и протягивает за медальоном руку.

— В нём, наверное, портрет? –– спрашиваю я как бы беспечно.

— Да. Но тебе не надо смотреть… — говорит Джул досадливо. — Будь умницей, Колья!

Мне страшно хочется взглянуть, что там, за сверкающей крышечкой… Впрочем, я и так догадываюсь. А вот возьму назло и посмотрю!..

— Уколы! Приготовиться к уколам!

Я встряхиваюсь, поднимаю распухшую от дневного сна голову — медсестра вкатывает в палату тележку с лекарствами. Я поднимаю к глазам правый кулак и медленно его разжимаю: я бы не удивился, если бы в нём очутился золотой медальончик. Но мой потный кулак пуст…

Провалялся я в больнице весь октябрь. Да и то отпускать не хотели: сверхлимитные лекарства, массажи и всякие иглотерапии оплачиваю, медсёстрам-нянькам десяточки сую, лечащий врач на хорошую благодарность от меня надежды совсем твёрдые питает… Они все просто уверены были, что я торгашмэн какой-то, но с приколами или одиночества боюсь, потому и в общей палате согласился мыкаться. Увы, к концу лечения у меня не только откупные Вована, но и премиальные Семиметрова истощились. Разумеется, могла бы и Анна подбросить бабок, но я наотрез отказался: попросил её лишь обменять импортные капустные листья братана на российскую бересту, да согласился принимать от неё передачки — без домашней пищи было бы совсем невмоготу. Между прочим, зря я это сделал — с передачками-то… Зря!

Джулия ещё несколько раз за этот месяц навещала меня. Конечно же, во сне, но мне и этого счастья-блаженства хватало: я весь день после пробуждения плавал в наркотическом опьянении воспоминаний. Но самое поразительное, странное, необъяснимое (уж признаюсь до конца!), даже и во сне, где, казалось бы, нет и быть не может ограничений фантазиям, всё у нас завершалось-ограничивалось поцелуями. Точнее сказать, прикосновение её губ к моим было вершиной, запредельностью блаженства, счастья, восторга. Я, дурак, прожил на свете четверть века, но никогда не знал, не представлял даже, что всего лишь от соприкосновения  губ может так блаженно кружиться голова и останавливаться-замирать, словно в затяжном прыжке из поднебесья, сердце… Кто-то может ухмыльнуться: мол, дебил великовозрастный, а у тебя там, интересно, нигде ничего не распухло? Что ж, отвечу: снилась мне, само собой, и порнушка — против природы не попрёшь; невольно пачкал я и бельё своё, и простыни казённые, морщась потом весь день от злости и отвращения. И трахался я во сне порой с такими неожиданными партнёршами. Ну, ладно, со Снежинкой, Снежаной Витольдовной, понятно — на неё у меня всегда, как говорится, боевая готовность была, по крайней мере раньше. Могу ещё я понять, как так получилось у меня однажды согрешить в ночном беспамятстве с недоступной и милой Настасьей Викторовной… Но вот как, с какой стати мне могла присниться с призывно раздвинутыми ногами Соня Ельцер, моя, так сказать, ненавистно-отвратная мачеха, которую и видал-то я мельком один раз за десять лет до того? И уж совсем меня поставил в тупик, раздражил и поверг в уныние ночной бессознательный секс с моей Анной Иоанновной: самое противное было то, что она, моя вялая Анна, совсем как Синди Кроуфорд в TACTIL 2000, обильно потела, подмахивая, и по-совиному ухала…

И вот уже в конце октября (между прочим — 28‑го, в день её рождения!), после очередного посещения Джулии я даже заплакал перед пробуждением — ей-Богу, проснулся натурально с мокрыми щеками. И понял: всё, больше не могу — хочу её видеть! Однако ж была суббота и вырваться из царства Асклепия удалось мне только в понедельник, уже после обеда. Но, несмотря на страшный нетерпёж, я попёр до дому всё же пешедралом: во-первых, воняло от меня больницей, а во-вторых, и самому хотелось прочистить лёгкие кислородом. Впрочем, я бежал всю дорогу по осенним листьям рысцой, мечтая, как отмокну сейчас в горячей ванне, глотну кофе и включу, наконец-то, компьютер… Я так бодро размечтался, что про Анну-то ну совершено как бы позабыл. И — бабах! Как лбом об шершавую стену, когда ключ в нижний замок только-только сунул, а она мне дверь распахнула. Анна даже испугалась — до того, видать, меня перекорёжило:

— Ты чего?

— Ничего, — буркнул я.

Молча разделся, потрепал Бакса по загривку и сунулся в ванную: чёрт, воды-то ещё нет, я и позабыл!  Что ж, придётся объясняться, не откладывая. Анна ждала меня на кухне. Она сидела, сгорбившись, на стуле, зажала сложенные руки меж колен, смотрела упорно в угол. Стол был накрыт по праздничному: какие-то салаты, колбаса, бутылка водки… Я молча распечатал бутылку, налил себе, ей, стоя выпил, взялся закусывать.

— Ты хочешь, чтобы я… ушла? –– спросила она глухо, с запинкой на последнем слове.

— Хочу.

Я налил ещё, уже в стакан, выхлебал. Сердце щемило, на душе было погано. Скорей бы всё кончилось!

Анна сидела ещё минут пять, напряжённо думала. Затем порывисто встала, как человек, принявший решение, хотела что-то сказать, но передумала, ушла в комнату. Уже из проёма дверного обернулась — глянула. Так глянула, что я поёжился. Ещё глоток сделал, сел на её стул, взялся жарко гладить кота и напряжённо прислушиваться. Через несколько томительных минут входная дверь хлопнула.

— Что ж, — сказал я, бодрясь, Баксику, — Рубикон перейдён, с прошлым покончено! Давай-ка, брат, ещё немножко за новую жизнь да и на этом завяжем…

Я, и вправду, глотнул ещё только рюмашку и спрятал бутылку в холодильник — не стоило напиваться. Именно сегодня не стоило!

И позже, отмывшись и надезодорантившись, ещё только давя-нажимая кнопку «Power», я уже твёрдо, я уже непреложно знал-предчувствовал: сегодня это произойдёт, как раз сегодня это и случится…

Именно сегодня!

 

<<< Стр. 3                                                                                                             Стр. 5 >>>

 

 

 

 

çç            èè

 

© Наседкин  Николай  Николаевич, 2001

E-mail: niknas2000@mail.ru

 

Hosted by uCoz
Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru