- Николай Наседкин -

 

п р о з а

 

Главная | Новости | Визитка | Фотобио | Проза | О Достоевском | Пьесы | Дж. Робертс | Юмор | Нон-фикшн | Критика | Гостевая книга

 

 

 

МЕНЯ

ЛЮБИТ

ДЖУЛИЯ

РОБЕРТС

 

 

Стр. 3

 

 

Глики 17-24

 

 

 

 

Глик семнадцатый

И — опять же, из-за проклятых денег — так сложно!..

Магазин «Интим» появился в нашем сонном городке как яркая примета дурацкой бурливой перестройки лет уж с десяток назад. Расположился он в престижном месте — на Первомайской площади, по соседству с областным управлением внутренних дел, оплотом правопорядка, и аккурат рядом с магазином «Школьник», где бывшие пионеры-комсомольцы приобретали учебники по русскому языку да ботанике и стирательные резинки-ластики, а нынешние бойскауты, помимо этого, получили возможность тут же, в соседней лавке, прикупить учебник по «Камасутре» и предохранительные резинки…

Впрочем, сам я всё никак не решался заглянуть в этот самый «Интим» — похабно как-то. Однажды, правда, надувшись пива и осмелев, сунулся было туда, но на пороге был остановлен дебильным объявлением: «За вход — 5 рублей». Ничего себе, музей нашли! А в этот раз, как, опять же, подтолкнул кто, я в очередную разгульно-пивную минуту пятёрки не пожалел, тем более, что раньше на неё бутылку местного пива можно было взять, а теперь — и на полбутылки не хватит. Меня ещё это и подстегнуло: в «Интиме» цену за вход не подняли, значит, вроде как бы почти и халява получается. Я вошёл, сунул хозяйке, тётке лет сорока со строгим лицом учителки-классухи или, по крайней мере, продавщицы «Школьника» и совершенно блядским прикидом Вивьен из первых кадров «Красотки», пятирублёвую монету и — почувствовал себя полным идиотом. Ну, только представить себе: интимный полумрак, будоражащая тихая музыка (которая зазвучала-заструилась как только я отдал пятерик), в помещении ни единой живой души кроме меня и этой сексапильной тёлки с голыми ляжками и темнеющими под майкой-топиком сосцами, которая, скрестив под выпирающей грудью руки, в упор следит за мной, а вокруг по стенам — календари с голыми красотками в изогнутых позах, из-под стёкол витрин торчат жёлтые фаллоимитаторы и розовые вагины всех размеров, мастей и конфигураций…

Уж не знаю, как я углядел среди этого сношательного добра драгоценную для меня вещь — картонную коробку размером с толстую книгу: сквозь прозрачное окошечко в крышке виднелся сидишник с обнажённой Синди Кроуфорд на ярком конверте и моточки разноцветных проводов. Я разобрал название на упаковке и чуть не охнул — «TACTIL 2000». Я всем чревом почуял — это именно то, что я так долго и безуспешно ищу. И как я раньше, олигофрен, не догадался, что название и должно быть именно таким — «ТАКТИЛЬ», и что продаваться эта штуковина должна именно в таком похабном месте? Я глянул на ценник, и тонус мой опустился — 22 у. е.!

— Девушка, — спросил я с какой-то мазохистской надеждой, — скажите, что это такое?

Ей-Богу, если бы я ошибся — мне стало бы легче.

— Комплект для виртуального секса, — протянула бабец через губу, ещё раз смерила меня ленивым взглядом от очочков до китайских кроссовок, — Для него компьютер нужен…

— Скажите, пожалуйста, а сколько же это стоит на наши-то? — ещё вежливее осведомился я и зачем-то добавил: — Я калькулятор дома забыл…

— Ну так по курсу, — ещё уничижительнее процедила путанистая классуха, — там же ясно указано, по-русски. Смотреть лучше надо, а то — калькулятор какой-то!..

Я всмотрелся сквозь приподнятые очки — и точно: рядом с условными единицами, коими шифровались штатовские вонючие баксы, в круглых скобочках значилось и «по-русски» — 616 рэ.

— Если быть точным, мадам, — сказал я, выпрямляясь и строго на неё взглядывая, — все цены у вас указаны на чистейшем арабском. И это — факт, как говаривал один крутой товарищ-мен в романе «Поднятая целина» нобелевского лауреата Михаила Александровича Шолохова. Это — во-первых. А во-вторых, с компьютеризацией у нас проблем как раз нету, но есть временные трудности с финансовой наличностью, поэтому мы должны с вами обеспечить кастомизацию на манер Шенгенского соглашения с целью продуктивного диалог-маркетинга. Я надеюсь, это не последний экземпляр «Тактиля»? Последний? Тогда тем более! В среду я подъеду в это же примерно время с деньгами, и, надеюсь, вы для меня эту вещь придержите-отложите. Вот, на всякий случай, моя визитная карточка…

Я протянул опупевшей бабе, которая чуть ли не по стойке «смирно» уже стояла, визитку, на которой та прочла:

УВД Барановской области

Отряд милиции особого назначения (ОМОН)

Заместитель командира

БОЛУЧЕВСКИЙ

Владимир Герасимович

Тел. служ. 53-30-60

Всё честь по чести, визитка была не фальшивая — мне её сам Болучевский В. Г., соискатель юридического факультета нашего универа, не так давно вручил-подарил, когда я редактировал его убойную диссертацию. Но меня тревожило другое: а вдруг мадам из «Интима» знает омоновского начальника в лицо? А вдруг её насторожит — почему это я «подъеду», когда до здания областной милиции отсюда всего полста метров? Внешне я тоже вряд ли похож на ментовского начальника. И ещё меня слегка угнетало, что сам я толком не помнил значения слова «кастомизация», да и с «Шенгенским соглашением» и «диалог-маркетингом» были неясности… Впрочем, я тут ж сам себя и одёрнул: именно ментовские боссы пешком совсем не ходят, а потёртые джинсы и кроссовки нынче — повседневная униформа всех и каждого в России…

Мне о другом надо было думать: заказ-то я делал, вещь откладывал, а — какими шишами расплачиваться буду? Но, разумеется, слово-понятие «среда» выскочило недаром — подсознание вкалывало. Был полдень воскресенья, 30-го июля, в среду должны были на работе выдать бабки (поэтому-то я и шиковал на пиве — распотрошил остатнюю заначку), и я уже заранее предвидел-предугадывал, что опять совершу крупный антисемейный кунштюк, как выражался Достоевский. Так и случилось. Правда, зарплату выдали на день раньше, 1-го, но я суетиться не стал. Получив свои несчастные 730 целковых, я спрятал их в щель под нижний ящик своего редакторского стола, а дома разыграл спектакль в стиле античного театра трагедии: заявившись слегка под кайфом (стаканчик для куражу!), я уселся в прихожей на пуфик, уткнул лицо в ладони и заплакал — буквально, чуть ли не навзрыд заплакал. Я зубами скрипел и бил себя кулаком по колену до синяка — вот до чего дошло! И на фоне этих нешуточных страданий я поведал встревоженной Анне, как втиснулся сегодня — дурак! кретин!! дебиломан!!! — в переполненный троллейбус, хотя всегда предпочитал с работы домой пешком ходить, и, пожалуйста, умыкнули-спёрли всю зарплату из заднего кармана джинсов!..

Я, разумеется, не Джулия Робертс, не Ричард Гир и даже не Бодров-младший — играл я плохо, фальшиво, никудышно. Анна Иоанновна не поверила. Она решила, что я раздал разом все свои долги или для чего-то заначил деньги (вот бабское чутьё!). Она орала так, что Баксик чуть не поседел, она обрызгала меня злой своей слюной с головы до ног и даже попыталась навешать оплеух, но вот этого я — как ни был виноват и подл — уже не позволил. Тогда Анна от бессилия и горечи расплакалась, наплакалась, отплакалась, собрала сумку и рано утром укатила в свой Пахотный Угол — благо, у неё начался отпуск. А напоследок она мне пожелала:

— Чтоб ты здесь с голоду сдох!

Но о смерти с голодухи я пока и не помышлял, а со спокойной совестью (деньги как бы уже списаны со счетов!) помчался в среду прямо с утра в развратный магазин. А там, в «Интиме», меня нежданно удивили-обрадовали: вдруг обнаружилось, что мой вожделенный «TACTIL» стоит уже не 616, а всего-то 480 рубликов — сразу стало понятно, что ОМОН у нас уважают и подтвердилась догадка, что игрушка эта сексуально-виртуальная, конечно же, из пиратских запасов, иначе, как пить дать, стоила бы вообще раз в десять дороже. Виват современным флибустьерам! Без них мы, российско-компьютерная нищета, до сих пор бы, в лучшем случае, доископаемо DOC’или, долбая по клаве без перерыва и пытаясь разобрать дебильный белый шрифт на скверном синем фоне…

Итак, у меня, в результате, выкраивались денежки на августовский Интернет (хотя он и подорожал, но зато уменьшился лимит доступа, так что за 20 часов требовалось теперь 140 рэ), и ещё сотня с лишним оставалась на пропитание. За квартиру и телефон, разумеется, я платить не собирался, да и не хватило бы. Впрочем, да ну их, к р-р-растакой матери, эти гроши-копейки — мне не до них пока было. Я, вырвавшись вечером с работы, наскоро перехватил пельменей, которых, к счастью, почти ещё полная пачка морозилась в «Полюсе», напитал варёной килькой котяру и — приступил…

Я тщательно вымыл руки, уселся в своё операторское кресло-вертушку, подъехал вплотную к столу, дотянулся левой рукой до портрета из «Marie Claire» и ласково, трепетно, запредельно нежно провёл подушечкой большого пальца по улыбающимся тёплым губам:

— Здравствуй, Джулия! Hi!

Это — ритуал. И Джулия, как обычно, на мгновение чуть прищурила в знак приветствия глаза и чуть шире раздвинула губы в ласковой улыбке.

Okay! — подытожил удовлетворённо я, и на этом почти все мои знания штатовского инглиша исчерпались-кончились.

Первым делом я втащил системный блок на стол, вскрыл и вставил небольшую платочку в разъём Graphic Porta. Затем подключил сканер и дал питание, и пока пентюх мой разогревался, сам себя проверяя, как положено, антивирусным инспектором Касперского на наличие ненужных нам виртуальных педикулёза или сифилиса, я внимательно просмотрел  книжечку-инструкцию к «Тактилю» — обычное гадство: «Made in China», а пояснений нет не только на русском, но даже и на самом китайском. Только для белых — English, Français, Niderlands, Espaňol, Italiano, Deutsch… Я отсканировал английский вариант, запустил PROMT 98 и вежливо попросил перевести. Несмотря на то, что гигант Промтушка занимает в моём компьютерном мире почти сто мегабайт жилплощади, работничек он так себе, хреновенький. Но худо-бедно я в его корявом переводе где разобрался, где догадался. Получалось следующее: 1) играть в эту игрушку детям до 18-ти не рекомендовалось; 2) сама программа TACTIL 2000 создана по 3D-технологиям на базе программ типа CONAN и Xing MPEG Player, совмещая «в одном флаконе» энцефалограф, кардиограф, реограф, полиграф, миограф, всякие прочие ографы, плюс достижения виртуального объёмного видео и компьютерных игралок-симуляторов; и 3) шапочку-сетку из проводков следовало пристроить на голову, а розовые контакты-присоски, коих пять пар, распределить следующим образом: два на ладони, два на щиколотки, два на соски, два на почки, один в район паха, под самый «корень жизни», и последний — в область промежности. Перед этим, понятно, надо раздеться догола. Смешно, конечно, но отступать я не собирался. Меня только смутило ещё, что в качестве объектов для тактильно-сексуальных забав в этом виртуальном публичном доме были приготовлены, кроме Синди Кроуфорд, ещё Памела Андерсон со своим нелепым силиконовым выменем и какая-то латинос Наталья Орейро — я мыльные сериалы не смотрю, не знаю.

Но — испытать «агрегат любви» надо было. Разумеется, я выбрал Синди. Во-первых, красавица, конечно, и из тех роковых победительных красавиц-вамп, на которых я и смотреть-то в полные глаза не решаюсь, когда встречаю в реальной жизни. А во-вторых, мало того, что сладость недоступного плода выпадала возможность вкусить-попробовать, так ещё пикантности секс-блюду добавляло чувство как бы некоего отмщения: как-никак мужем Сидни Кроуфорд был ещё не так давно Ричард Гир…

Я слил программу с блина в комп, побродил ещё по Help’у, посмотрел на рисунки-схемы, кое-что перетолмачил с помощью Промта. В разделе параметры особенно в кайф пошло, что можно было установить три, так сказать, скорости сексуальных игрищ: slow — медленно; middle — нормально; furious — бешено. Рисковать для первого раза я не стал — установил «slow». Как рекомендовалось, был создан интимный полумрак — розовощёкую вечернюю зарю, нескромно заглядывающую в окно, я отгородил шторой, затем выставил-турнул из комнаты кота-подглядывателя, разделся, накрыл кресло широким банным полотенцем, дабы не контачить потной спиной и задницей с липким кожзаменителем, приладил все контакты и кликнул (гликнул!) по иконке-стартёру — полилась-заструилась уже знакомая мелодия (в «Интиме», видать, позаимствовали её с этого диска), я, как предписывалось правилами игры, откинулся расслабленно на спинку кресла, не отрывая взгляда от экрана. На нём появилась-соткалась из воздуха, из таинственной глубины мерцающего фона Синди, в нижнем кружевном белье, как всегда — неулыбчивая…

Признаться, приступил я к делу со скептической ухмылкой, предполагая, что всё будет походить на обыкновенную видеопорнушку, но, надо признать, в чём-то результаты превзошли-переплюнули ожидания: в какой-то момент я не заметил, как закрыл глаза, но видеть не перестал и как бы очутился внутри действа — я, и правда, чувствовал-ощущал под ладонями упругость женского тела, влажность и нежность кожи, слышал стук чужого сердца! Только была эта плоть какая-то не плотная, чересчур податливая, словно мял я надувную резиновую куклу. И ещё страшно не хватало запаха женщины и её голоса: компьютерная Синди лишь пристанывала, басовито охала и всхлипывала в самые пиковые моменты…

После первого сеанса я дал себе полчаса передышки, глотнул для подъёма сил кофе и приступил к испытанию программы в режиме «furious». Опять внешне и, так сказать, внутренне всё было о’кей, виртуальная партнёрша двигалась осмысленно, дышала бурно, целовала взасос, почти до боли царапала мне спину в порывах экстаза, но подсознательное ощущение-знание того, что я, сидючи голышом перед компьютером, просто-напросто занимаюсь онанизмом — не исчезало. В один из горячих моментов я, совсем сходя с ума, даже попробовал завязать диалог:

— Синди — пробормотал я, — Синди, тебе хорошо со мной?

Кроуфорд даже не подняла глаз, продолжая свои немыслимые оральные ласки в бешеном ритме, она уже даже не охала, не стонала, а как-то совсем по-совиному ухала и свирепо, как пантера, рычала…

За эти два сеанса я был выжат-выдоен, словно доверчивая колхозная корова доильным аппаратом, до капельки, но сказать, что я получил удовлетворение — это было бы сильным преувеличением. Вот гадство! Если всё точно так же будет происходить и с Джулией, когда она займёт место чужой мне Синди Кроуфорд, то — ну его к чёрту, этот TACTIL 2000! Ну её к чертям собачьим эту компьютерную спермодоилку! Да мне по фигу такой голый проститутский секс!..

Я хотел любить Джулию!

 

 

Глик восемнадцатый 

А для начала следовало поселить её в моём компьютерном мире уже по-настоящему.

У меня, к сожалению, не было DVD — стоял обычный CD ROM. Да, впрочем, где бы это я и на какие, опять же, шиши раздобыл DVD-ишные диски с «Красоткой» или «Ноттинг Хиллом»? Сгоряча (ну — чайник чайником!) я на следующее утро помчался перед службой на рынок, пробежал по всем пяти-шести пиратским лоткам-точкам с сидишниками: разумеется, без толку — видеоклипы, мультики, сборные солянки из кинофрагментов, несколько расхожих блокбастеров типа «Звёздных войн» и «Терминатора» на двойных дисках… Честное слово, если б хоть один CD-фильм с Джулией был — я бы последнюю сотню отдал!

На работе случился казус. Миловидова, с которой мы до обеда сидели-находились в комнате тет-а-тет, всё как-то странно на меня взглядывала, усмехалась в сторону, чуть не фыркала.

— Снежана Витольдовна, — не выдержал я, — может, у меня рога растут? С чего вдруг такое бурное веселье за мой счёт?

— Да как раз наоборот, Николай Александрыч, — язвительно откликнулась моя бывшая пассия, — видимо, у вас мир-лад в семье и бурная любовь…

Видя, что я искренне недоумеваю, моя язва-визави, которой я по пьяной болтливости и от полноты чувств когда-то жаловался в доверительную минуту на холодность супруги, ткнула злорадно пальчиком по направлению моей шеи:

— Хвастаться-то этим нехорошо, Николай свет Александрыч, не по-мужски!

Я кинулся к зеркалу, висевшему сбоку от её стола: ни хрена себе!!! Мою шею украшали несколько синяков-засосов. И как же это я утром не разглядел? Впрочем, сегодня я не брился, а зубы почистил машинально, наспех. Да-а-а, вот тебе и виртуальный секс! Вот тебе и милашка Синди — это просто вампирша какая-то! Да и вообще, это что — неужели всё так серьёзно?!

— Ну? — подщекотнула Снежинка, — Проснулось-таки в вашей Анне Ивановне, наконец, либидо?

Я хотел отмолчаться, смотрел в зеркало, растирал шею ладонью, а потом вдруг брякнул ни с того ни с сего:

— Мы с ней разводимся…

— Вот как? — Снежана тоже перешла на серьёзный тон и почему-то даже грустно спросила:

— Значит, влюбился наконец?

— Тут не то, что ты думаешь… И следы эти не от неё, это так… виртуальное недоразумение…

Вряд ли Снежинка поняла толком. Да я и, разумеется, растолковывать не стал — не до того. Я вдруг вспомнил-подумал: Господи — фатер! Я же совсем забыл про отца, а он-то как раз и мог меня выручить…

Но тут надо, конечно, слегка объяснить то, о чём раньше случая не было заикнуться. Дело в том, что незадолго до того я ведь нашёл его — папашу, единокровного, родимого и единственного своего папахенцию. Однажды, когда я в очередной раз гулял-путешествовал по Интернету, продолжая разбираться в географии и ландшафтах основных его континентов, стран и регионов, в топографии и архитектуре деловых и развлекательных веб-столиц, я наткнулся на любопытный сервер, где по имени человека можно было отыскать его электронный адрес и домашнюю страничку — если есть, конечно. Я ввёл в поисковое окошечко — Nikolaev Alexandr и через минуту имел несколько мыльных адресов. Один из них меня особенно заинтересовал: nikolaev@aol.com. По доменному имени можно было догадаться, что адрес, скорее всего, — штатовский. Понятно, Николаевых даже и в Штатах хватает, так что я особо не обольщался. Первое мэйло отправил всего в несколько слов: «Я ищу Николаева Александра Николаевича (1953 г. рождения), которому не понаслышке знаком город Баранов в России. Если моя цидуля дойдёт до Вас — прошу откликнуться».

Ответа не последовало.

Ну и чёрт с ним! Вообще-то, если уж начистоту, я ведь и не собирался особо контачить с Nikolaev’ым: я помнил слёзы матери после его отъезда-бегства, которые ей сдержать-спрятать, как ни пыталась она, не удалось. Да что там! Я и свои позорные подростковые слёзы помнил — было, было, что уж теперь стыдиться-то! Мне просто в иные — совсем уж нищие — минуты горько и обидно было, что муттер моя отказалась в своё время от «подачек» Николаева, а он предлагал, я знаю, он два раза из своего «далека» присылал письма — обыкновенные, бумажные, в конвертах: мол, могу на сына подбрасывать чуток матпомощь в валюте… Куда там, моя Вера Павловна, судя по всему, так его отшила с его вонючей капустой, что он заткнулся и исчез окончательно: ни писем, ни баксов. Я вот только одного не понимаю: ну если ты такая гордая, для чего же тогда письма те, с заокеанскими марками, между страницами второго тома «Войны и мира» хранить-беречь?..

Одним словом, собирался я своему Николаеву написать несколько тёплых строк: дескать, если, фатер, ты живёшь там счастливо и в полном ладу со своей душой, то я рад за тебя и желаю тебе дальнейшего процветания в семейной, творческой, деловой и всякой другой жизни на благо себя самого и всей вашей и без того процветающей вонючей Америки! Однако ж, когда через неделю ответный e-mail от Nikolaev’а всё же пришёл, мой настрой на тонкую язвительную иронию уже растворился-исчез. Я обрадовался ответу, как пятилетний пацан жевательной резинке. Я впопыхах не сразу смог перекодировать мыло и даже всерьёз испугался, что так и не разберусь в этих кракобряках. Наконец я всё же, суетливо  кликая мышкой, подобрал кодовый ключик — послание было, конечно, как и положено у них там, в формате «Кириллица-Windows»:

Николай, здравствуй!

«Цидуля» твоя дошла успешно, можешь так и продолжать, всё будет доходить, пока вам там не перекроют окончательно краники.

У меня всё нормально. Много работаю — я имею в виду не столько обычную работу (я преподаю в одном странном колледже русский язык), за которую здесь платят, сколько собственную, писательскую работу, за которую здесь платят плохо и редко (так же, как в России!). Зато работается в полное удовольствие. И получается намного больше и лучше, чем в Совке.

Как там у вас? Как мама? Чем ты занимаешься? Раз у тебя есть доступ в Интернет, ты должен быть совершенно упакованный по информации. Коля, отсюда, конечно, всё видится иначе — и какой дурак я был, что, живя в Баранове, не занимался, например, Антоновским восстанием. Но отсюда надеюсь нагнать время — если поможешь, буду очень благодарен. Чисто по писательству, конечно же, здесь мир живет иными темами, проблемами, страстями. Нет вопроса бестемья, «совково-пысатэлской» болезни импотенции тоже нет. У меня, впрочем, её и там не было, но зато теперь есть ещё и постоянный восторг: могу много работать, писать что хочу, о чем хочу, как хочу, сколько хочу — и море подсобного материала в библиотеках и архивах (которые бесплатны и крайне доступны), в Интернете, который тоже бесплатен и доступен, в связях с людьми…

Стоп, я что-то разболтался для первого раза, а вдруг — это какая-то ошибка, и ты это не ты. На всякий случай, просьба: не хотелось бы, чтоб люди вокруг тебя знали, где я и что я. Увы, народец часто сверхзавистливый и по душе своей чёрный. Если ты не будешь особенно распространятся насчёт меня (разумеется, кроме мамы и, может быть, жены — ты ведь женат?), я буду очень признателен. Как говорили мои барановские друзья: нашёл — молчи, и потерял — молчи.

Ну, вот пока и всё. Крепко обнимаю.

А. Н.

Сразу, что я понял: во-первых, Николаев мой стал стопроцентным деловым американцем, и, во-вторых, он не бросил заниматься сочинительством. Что ж, я особо сопливиться тоже не стал в ответном мэйле: написал, что, мол, очень рад нашему контакту, что помочь ему готов, только вот об Антонове документы архивные все давно рассекречены и уже всё писано-переписано, каждый школьник теперь учит-знает, что Антонов герой, а Тухачевский, наоборот, палач и сволочь. Далее я кратко сообщил о своих делах: женат, разумеется, на Анне Скотниковой, той самой, детей нет, работаю чёрт-те кем, перспектив ни малейших, а в конце передал, конечно, привет от Веры Павловны. Между прочим, когда я ей позвонил и сообщил, что Николаев наш аукнулся из-за океана и из прошлого, она долго-долго, вечность целую молчала, в трубке — вакуум, но потом вполне спокойно сказала: передавай ему привет, если это не дорого обойдётся… (Моя мать до сих пор думает, что за каждое слово в электронной почте, как на телеграфе, отдельно платить надо.) И уж в самом конце своего e-maila я приписал: дескать, уточни, если не секрет, в каком ты городе сейчас живёшь, и если по-прежнему в Нью-Йорке, то не доводилось ли тебе как-нибудь и где-нибудь видеть-встречать Джулию Робертс? Глупость, разумеется, но разве я мог удержаться? Я и отца-то, может быть, только из-за этого разыскивал!..

Новое послание прилетело шустро. Писалось-настукивалось оно, скорей всего, за порцией скотча со льдом, было длинным, несколько сумбурным и развязным:

Здравствуй, Коля! Hallo, сын мой!

Жизнь там у вас, конечно, трудная, я понимаю. Но, надеюсь, ты не раскисаешь, не спиваешься, а? Ты же Николаев, чёрт побери! Надо признаться честно, тут с ЭТИМ делом хотя и свободно, много, вкусно и вообще хоть захлебнись, но — не балуемся. Не тот менталитет. Не принято. И вообще отвыкает тут нормальный человек от всего такого, начинает много работать, заколачивать бабки, ездить по разным Багамам и Гавайям, спортом заниматься, чтобы на пляже не выглядеть обалдуем. Ну и так далее.

Ну, то что об Антоновском восстании писали уже по-новому тт. Елегечев, Алёшкин и пр. — это хорошо. Что ж из того? О ВОВ тоже писали многие тт. там, а вот здесь как добрался я до запретной темы: русские «власовцы», русские в Иностранном Легионе — это же кладезь. Тема Антоновского восстания для меня пока не основная, сейчас работаю над громадиной (пять томов по 600-700 страниц в каждом) — это о русских в рассеянии. Но Антоновское восстание — один из мотивов.

Насчет Джулии Робертс — не уверен, что она живет в Нью-Йорке, хотя это не потому, что я её не видел. Насчет того, что она — САМАЯ популярная, тоже не уверен, хотя популярности ей хватает. Года четыре назад наскандалила в Голливуде: пришла с любовницей на вечер. (И этот туда же!) Но дело не в любовнице, а в том, что на так называемый «вечер в черном галстуке», то есть вечер, когда мужчины приходят в смокингах, а дамы в вечерних платьях, Джулька пришла... в джинсах. Её, конечно, не впустили, несмотря на всю её популярность.

А если говорить о том, кого я видел, так это Синди Кроуфорд — прямо на Лексингтон Авеню, идет такая длинная девчонка в клетчатых штанах, в шапочке типа «чеченке», я ещё подумал: ну, чёрт, что ж ты, родная вырядилась, как клоун — ведь симпатичненькая, а подобрать брючки не сообразила. Потом присмотрелся, по родинке и узнал — Синди собственной персоной. (Ха, трахал я твою Синди в полном смысле слова!) А лет пять назад я жил в верхнем Манхэттене — так возле дома, где я жил, снимали фильм с Сильвестром Сталлоне. Я как раз вышел тортик к чаю купить: смотрю — толпа, фонари, оцепление, киношники, камеры, всё как полагается. И Сталлоне — маленький, кубатуристый, какой-то морщинистый, постаревший здорово, в кожаной куртке, всё забегает в нишу, куда мы выносим мусор, потом за ним какие-то мужики. Потом он выходит, ему дают бумажный стаканчик с кофе, пьёт. Всё начинается сначала: Сильвестр забегает мимо мусорных баков в подвал, за ним мужики. Ну, посмотрел я, как он раза три пробегал, и пошел свой тортик покупать. Так и не знаю до сих пор, в каком фильме эта сцена.

Вот кого из актёров я люблю, это Кевина Кёстнера. Жалко, он во-первых уже стареет (у меня есть классный сценарий под него молодого), а во-вторых, голливудские сволочи его топчут капитально. Если ты видел «Танцы с волками» (я знаю, в Рашке его показывали), то вот примерно, что мне очень нравится. В этом фильме — душа Америки…

Стоп, продолжаю! Догадался звякнуть Биллу (есть тут у меня приятель) — он на кино помешан. Вот что он подсказал насчет Джулии Робертс. У неё три места проживания. Здесь, в Нью-Йорке, она живет в так называемом дуплексе. Это такая неслабая квартирка, обычно в здоровенном многоэтажном здании, где сама квартира занимает два смежных этажа. Отсюда и название «дуплекс». Этажи связаны между собой внутренними лестницами, так что ей совсем не надо выходить из одной квартиры и подниматься на следующий этаж. В некоторых дуплексах, особенно если там живут ну, о-о-очень богатенькие, а к тому же старенькие, установлены внутриквартирные лифты. Ну, и все прочие удобства, типа каминов на каждом этаже по два, бары, гостиные, отдельные спортивные залы (это им по штату положено!) с тренажёрами, обязательно просмотровый зальчик — вкалывать-то приходится и дома тоже.

Живет твоя Джулия (это у него хорошо выскочило — насчёт «твоя»!) где-то в районе Upper West Side, то есть Верхнего Западного Манхэттена (это западная сторона Сентрал Парка, у вас там даже сериал на эту тему шёл, я знаю). Ну, о-о-чень престижненький район! Вообще же все знаменитости предпочитают селиться вокруг Сентрал Парка. И дорого, и престижно, и воздух чистый, и вообще натура у них такая.

Опять — стоп! Я тебе, сын, в следующем мэйле вышлю все подробности о нью-йоркском её логове и, может, даже фото.

И вообще — спрашивай, не стесняйся. Да и сам поподробнее пиши о тамошней вашей жизни: чего уж скрывать — болит душа, воспоминаний пόлна…Тьфу, стишата полезли!

Обнимаю!

Отец.

 Признаться, папаша меня слегка раздражал. И не только тем, конечно, что, живя в Нью-Йорке, верил сплетням о Джулии и любил не её, а Кевина Кёстнера: мне и самому Кёстнер симпатичен… Ха, «спрашивай, не стесняйся»! Написал бы, предложил: мол, сын, не надо ли тебе помочь как-то материально? Может, тебе за Интернет обременительно платить?.. Впрочем, если у них там доступ в Сеть почему-то бесплатный, то он, наверняка думает-уверен, что у нас здесь вообще за выход в веб-пространство ещё и зарплату доплачивают?.. Я, к слову, действительно, спросил его про Интернет-расценки, с намёком тончайшим на нашу дороговизну. Да и, уж разумеется, как бы не раздражали меня его мыльные оперы, крупицы сведений о Джулии из первых рук были мне дороже золота и баксов, а уж зёрна от плевел, то бишь факты от сплетен я отделить всегда сумею.

Впрочем, Николаев в следующем письме вспомнил и о материальном, уже в конце, сообщив в начале кое-что о Джулии, отвечая на старые мои и новые вопросы:

Здравствуй, Коля!

Ну, вот и откопал я тебе дом этой самой мисс Робертс. Нашел его по адресу: 7 Gramercy Park South. Это здание возле Сентрал Парка (как я и предполагал), построено в 30-х годах, в нём 78 квартир. Стоимость средней квартиры в нем — 750.000-1.5 миллиона. Ежемесячно ещё надо доплачивать за поддержание квартиры 1200-2000 долл. Как я и сказал, этот домик смотрит на Сентрал Парк, квартира в нём имеет столько спален, сколько пожелает хозяин, плюс гостиная (или две в случае дуплекса), столовая, кухня, камины на каждом этаже.

Да, я ещё забыл тебе сказать, что здесь с туалетами творится. Туалетов здесь столько, сколько обычно живет человек в квартире. То есть на семью из четырех человек в доме четыре туалета. Это норма. Но и в случае мисс Робертс (она не замужем и детей не имеет) я полагаю, что в её дуплексе не меньше 4-5 туалетов также. На каждом этаже по 2-3. Кстати, один нюанс, чего русские не знают. Здесь практически НЕТ раздельных туалетов и ванных. Обычно они совмещены. Для меня поначалу это было абсурдом — в богатейшей стране, и где сидишь на толчке, там и моешься. А суть в простом: все толчки здесь со стоячей водой. Выброс происходит сразу в воду, никакой вони и тем более прилипания к стенкам. Потом слил — и опять вода стоит в толчке. Толчки называются (часто!) — «American Standard». Фирма такая выпускает их.

Дезодорантом (точнее освежителем воздуха) пользуются все, и даже в публичных туалетах (на автовокзалах, некоторых станциях метро, в ресторанах, в больницах, библиотеках и т. д.) нередко стоят тубы с освежителем в отделениях. Туалеты, конечно, бесплатны — что тоже поначалу меня удивляло. В квартирах все туалеты — общие. Как и ванны, естественно. И гости идут в твои туалеты (они же жрут, ой-ей-ей!). Обычно никто не брезгует, потому что туалеты в квартирах моются каждые два-три дня. Все это знают. Если ты не бедненький, то приходит уборщица и моет их. Она же моет твой пол, посуду, может и стирать за тебя. Стоит это — 7-12 долларов в час её работы. В публичных туалетах во всех пол моется каждые 30-50 минут (у меня ощущение, что постоянно моют). Наверное и толчки моют с какой-то регулярностью. И бумага в рулонах есть, конечно, всегда!!!

Ванные комнаты здесь (в таком дуплексе, как у мисс Робертс) занимают примерно 20-30 кв. метров. Сама ванна — полубассейн, двое-трое свободно помещаются. Зеркала в стену. Очень красивые краны и смесители. Отделка обычно нежных тонов мраморной плиткой. Завтра я, очевидно, буду в тех местах. Возьму фотокамеру и сниму её дом. С тебя пузырь! (Конечно, шучу).

Чтобы Джулия не пользовалась личным авто, а ездила на сабвэе — это абсурд. Личное авто у неё с личным шофёром и парой телохранителей. Если же она один раз в жизни и спустилась в сабвэй, это значит, она делала себе рекламу: это снималось, об этом печаталось в прессе, вот такая я простая девчонка, была продавщицей обуви в магазине, и, став звездой, не зазналась, езжу в метро.

«Какой русской фамилии аналогична фамилия Робертс (по построению)?» — Робертова. «И какая разница между Робертс и Робертсон?» — никакой по сути. И то и другое, Робертова. Просто первый вариант «с» — это остаток притяжательного падежа: (сын-дочь) Роберта, а второй вариант «сон» — это сын, то есть «Роберта-сын». Почему она вместо настоящего имени Джули взяла имя-псевдоним Джулия? Джули — более американское имя, то есть совершенно американское. А есть один маленький бзик у местного населения — они небезразлично относятся к Европе. Завидуют, злятся, стараются перещеголять, видят в конце концов как скрытый (от них самих часто тоже) образец. Имя Джулия — совершенно европейское. Оно — красиво. Оно — сценично. Любопытно, что когда я говорю, что меня зовут Алекс, то при более близком знакомстве часто американцы спрашивают: как твоё имя в стране твоего рождения. И очень любят называть меня «Александр». В этом для них свой шарм.

Теперь насчёт Интернета.  Ты спрашиваешь, правда ли здесь такие низкие расценки? Правда. Двадцать долларов в месяц — это средневысокая цена. Сейчас популярны цены по $9.95, а если не можешь позволить себе червонец, то есть и по пятёрке в месяц. Есть и вообще бесплатное «гостевание» — предлагают, лезут, бери не хочу. Но это те, кто только начинает. Им нужен вес, нужны клиенты, которые обеспечат многочисленный вход к ним, а они навесят баннеров — и будут делать бабки на рекламе. У меня доступ к Инету бесплатный. Есть компании (около полутора десятков), которые дают закачать (тоже бесплатно) свою программу, и потом — только один телефонный звонок я и оплачиваю (10 центов) за каждый вход. Можешь посмотреть такие названия, как NetZero, Juno, AllShak. Еще лучше зайди в Yahoo, в поисковом окошке набери: free internet provider — и у тебя будет весь список.

Завтра у нас большой праздник — Мемориал День, то есть День Памяти. Едем на пикник, встретимся со стариками из белой гвардии (здесь есть ещё такие, я с ними общаюсь!), сделаем шашлыки, поболтаем за жизнь. Работа моя идёт. Пишу тяжело. Получается сильная и горькая вещь. Только бы Боженька дал силёнок завершить. Потом можно будет и помереть.

Пиши мне чаще. Рассказывай, как у вас там жизнь и всё такое прочее. Свеженькие анекдоты не забудь. События в стране. Продукты в магазинах и выплата зарплат-пенсий?

К слову, я хотел бы тебе кое-чего подкинуть, но, полагаю, валютного счёта у тебя в банке нет? Ладно, что-нибудь придумаем. А пока вот что: если ты помнишь, был у меня приятель по прозвищу Кулёк — Кулькин Наум Эрастович. Он тогда, перед моим отъездом, возглавлял областной партийный журнальчик «Барановский коммунист», что ли, часто бывал у нас в доме — всё время пьяный в дупель. Если он ещё окончательно не спился, узнай где он и как, сообщи его координаты (обязательно e-mail, если есть): этот товарищ-ч ещё с тех времён (с 1990-го) должен мне сотню рублей, а по-нынешнему курсу, как я понимаю, это — тысячи полторы, а то и две. Мы его, налима эдакого, за жабры возьмём и давнишний долг выдавим. Думаю, тебе пара кусков будут не лишними?

Обнимаю тебя.

Отец.

Господина Кулькина мне особо долго разыскивать не пришлось. Я позвонил Аркадию Телятникову, и он мне тут же дал координаты и сообщил кучу ненужных подробностей: оказывается, Наум Эрастович уже несколько лет как завязал (то ли подшился, то ли закодировался), является на сегодняшний день главным редактором главной областной газеты «Барановская жизнь» и по совместительству — уважаемым человеком, даже возглавляет областную федерацию по борьбе сумо. Самого его я помнил смутно, осталось в памяти, как он однажды густо облевал в нашей квартире всю прихожую и туалет… Я переслал отцу короткий рассказ о чудесном перерождении его приятеля-алкаша и мыльный адрес его газеты: bg@brn.ru. И получил ответ: иди и требуй — Наум в курсе.

Надо же — как вовремя!..

 

 

Глик девятнадцатый

И вот я вспомнил о своём янки Николаеве — только он мог выручить меня с видеодисками.

Ну, конечно же, в Штатах-то, уж разумеется, как в Греции — всё есть, а собрать небольшую бандерольку из пяти-шести блинов, я думаю, труда ему не составило бы. Впрочем, он то и дело заикался в своих мэйлах (а шлёпал-присылал он их часто — видать, ностальгия замучила) насчёт чеков да подарков, каковыми жаждет он меня осыпать, но что-то у него пока не получалось перейти от мыльных слов к делу.

Но тут меня уже в который раз снова выручил мой лучший друг — Виталий Леонтьев. Я после ужина по привычке листал его «Новейшую энциклопедию персонального компьютера», ставшую для меня настольной Библией, и наткнулся на замечательное место: Бог мой, оказывается, можно и видак соединить-спарить с компом — если в видеокарте есть видеовход! Я махом, не допив чаю, вытащил пентюха из угла, развернул, кинулся изучать-смотреть его кормовую часть, словно врач-проктолог своего клиента. Есть! Спасибо «Полю чудес» и лично дяде Лёне Якубовичу — комп подарили без дураков, навороченный. Не сразу у меня получилось с подсоединением, в проводах долго путался, но, опять же по подсказке Леонтьева, я сумел-таки правильно направить видеосигнал на видеовход, а звуковой — на аудиосистему. И мой мультимедиа-театр был готов. Оставалось выбрать драматургический материал для первой пьесы, которую я как режиссёр с помощью своего ассистента Тактиля должен был создать-поставить и сыграть в ней одну из главных ролей — первого любовника. Впрочем, я долго не выбирал: для дебюта нужна-необходима была, конечно же, только — «Красотка».

До глубокой ночи я занимался монтажом материала. Сначала я выбрал-скопировал из фильма те сцены, где Джулия на экране одна, затем те, где она вдвоём с Гиром и, наконец, добавил несколько мегабайт видео с коллективными сценами, в которых мне нравились улыбка Джулии, какой-нибудь её жест, одежда. Причём начальные кадры, где она только просыпается, лежит в постели в одних трусиках и лифчике, потом начинает одеваться — я, уж разумеется, взял; выбрал и (да кто бы сомневался!) целиком первую сцену в номере гостиницы, когда Джулия-Вивьен вспоминает, наконец, что она не телевизор пришла сюда смотреть… А вот несколько промежуточных сцен, где она красуется-дефилирует в своём проститутском наряде и блондинистом парике — безжалостно выбросил. Затем я снова внимательно просмотрел отобранный материал и ещё раз его отредактировал-сократил: дело было не в количестве кадров, а в их яркости, своеобычности, характерности. В результате получился файл в 102 мегабайта. Я устало потянулся, ожесточённо помассировал глаза. К слову, незадолго до того я скачал из Интернета отличную программку Eyeskeeper (Хранитель зрения), которая каждый час выскакивала на экран и предлагала сделать зарядку для уставших глаз, но все эти шесть с лишним часов я раздражённо каждый раз убирал-сгонял Айскайпера с экрана — не до него было. И вот теперь в глазах словно песок скрипел, и боль такая — хоть плач и вой. Впрочем, от боли-то я морщился, но и лыбился от счастья. Если говорить образно (а меня тянуло, просто тащило на лирику!), я чувствовал-ощущал себя Пигмалионом, я имел пластичный виртуальный материал, из которого мог вылепить любимую женщину и вдохнуть в неё жизнь.

Стрелки на часах показывали третий час. Однако! Благоразумнее было, конечно, почистить зубы и завалиться спать, но я был на взводе, я был возбуждён, я был окрылён, словно любовник перед горячим свиданием. Мне — кровь из носу! — хотелось, не откладывая, закончить сегодня же весь черновик хотя бы первой главы моего любовного видеоромана. А для этого наше с Джулией жизненное виртуальное пространство необходимо было очистить от ненужных свидетелей. И я сполоснулся под контрастным душем (благо, глубокой ночью воду наши коммунальщики-экономщики сраные не отключали), зарядился кофейком наркотической крепости и ещё пару часов сутулился перед дисплюем. В результате у меня получился-создался окончательный файл с названием «jul», где дышала, двигалась, хохотала, грустила, разговаривала, одним словом — жила только Джулия, одна Джулия и никого кроме Джулии…

Моей Джулии!

И вот только после этого я совершенно счастливый и в предвкушении завтрашнего (вернее, уже сегодняшнего) вечера — вечера нашего первого свидания! — загасил экран, завёл будильник на 10 часов (что-нибудь утром придумаю, найду чем оправдаться за опоздание, утро вечера-то мудренее — это ещё из детских сказочек запомнилось), бухнулся в постель и мгновенно отключился. Мне снились невероятно жаркие, томительные, будоражащие сны, какие, помню, сладко мучили меня лет десять назад, в позднем детстве. В результате я, действительно, как 15-летний пацан, натурально приплыл под утро, оросил всю простынь и пододеяльник своим горячим холостяцким семенем. Хорошо, что Анны рядом не было, а то бы я её точно этой ночью изнасиловал…

Работник из меня в этот день был, конечно, аховый. Редактировал я пухлое методическое пособие под зубодробительным названием «Векторное моделирование девиантного поведения объекта педагогики в период латентного фазиса психологического гомеостазиса». Содержание сего псевдонаучно-педагогического опуса дробило не только зубы, но и челюсти целиком. У меня мозги набекрень съехали! Я понимал, что отредактировать этот бред невозможно, а откорректировать — ни сил, ни внимания не хватало. Ну — да ладно: всё равно ни один нормальный студент и даже ненормальный это «методическое пособие» ни в жизнь не откроет. Бумагу только зря переводят эти доценты-профессора хреновы.

Домой в этот раз я, против правил, мчался на коммерческом автобусе — трёшки не пожалел. Хватило, правда, у меня терпения заглотить десяток пельменей, хлебнуть чаю и напитать второпях Баксика. Затем я тщательно обмылся под душем, обработал подмышки и пах дезодорантом «Nivea for Man» (при всей своей нищете дезодоранты, кремы для бритья, шампуни, одеколон и прочую подобную фигню я предпочитаю продвинутые), выставил котяру из комнаты, плотно прикрыл дверь, запустил комп, разделся, пристроил контакты-присоски на теле, развернул-запустил TACTIL и, уже из этой программы, вызвал-раскрыл файл Jul

Я, само собой, ожидал, что сейчас же, немедленно, виртуальная Джул наброситься на меня, как Синди, и начнёт без лишних слов и эмоций гладить, облизывать и выдаивать. Признаться, я этого и хотел, и не хотел. Но реальность, вернее, тот мир, в котором я очутился, поначалу поставил меня в тупик. Я находился в громадной комнате, уставленной шикарной мебелью, сидел за внушительным письменным столом. Джулия, в светлом парике с чёлкой, коротком белом топике, голубой пятнистой мини-юбке и ботфортах, сидела верхом на низком широком пуфике напротив. Она была поначалу совершенно неподвижна, только смотрела на меня во все глаза, и взгляд этот был живой, осмысленный, слегка, как мне показалось, удивлённый. Но самое поразительное — я был одет! На мне красовался тёмный костюм-тройка, под ним — белоснежная рубашка, галстук… Ни хрена себе!

Джулия как бы через силу разомкнула губы, медленно, низким, почти мужским голосом произнесла-спросила:

— Ну, теперь, когда я здесь, что ты будешь делать со мной?..

Автоматически, совершенно машинально и даже в каком-то испуге я распахнул-открыл глаза здесь, в своём мире, клацнул мышью, свернул программу. И тут же спохватился: чего это я? Всё идёт как надо, всё о’кей, всё прекрасно, только скорость-ритм надо другой задать. Я перевёл TACTIL в режим «middle» (нормальный) и запустил опять с начала.

— Ну, теперь, когда я здесь, что ты будешь делать со мной? — уже естественным женским, чуть грудным и кокетливым, голосом спросила Джулия.

Я понимал, что голос этот не её, голос переводчицы-дублёрши, но интонация мне нравилась. Только б, ещё подумал, смех в программе остался натуральный, самой Джулии. Впрочем, он на видеокассете звучал, так сказать, без перевода — это я помнил точно.

 — Если хочешь знать — понятия не имею, — вдруг произнёс я, хотя намеревался-хотел робко квакнуть: «Здравствуйте, Джулия!» или что-нибудь вроде «Хай!». И зачем-то добавил: — В общем-то, я этого не планировал.

— А что, ты всё планируешь? — спросила с лёгкой иронией она.

— Всегда.

— Да, я тоже… — поддакнула она. И вдруг спохватилась-поправилась. — Вообще-то нет, я не люблю планировать. Не скажу, что я что-то планирую… Я, скорее, девушка спонтанная, понимаешь, живу только настоящим… Вот такая я… Да, такая…

Последние слова она произнесла с удивительным юморным кокетством. Помолчала, как-то странно поиграла глазами, как бы засмущалась и вдруг огорошила:

— Знаешь, ты мог бы заплатить мне — так мы сможем сломать лёд…

Я собрался было иронически хмыкнуть, развести руками и горько шуткануть: дескать, увы, от получки одни воспоминания остались, а до следующей — как до коммунизма… Но, к моему изумлению, рука моя полезла во внутренний карман пиджака и достала солидный кожаный бумажник, набитый зеленью. Впрочем, уже пора было переставать удивляться — принцип этого «кино» становился понятным. Я деловито спросил:

— Полагаю, ты принимаешь наличные?

— Наличные подойдут, да! — оживилась она, встала, подошла к столу, уселась на край.

Юбка у неё была не то что мини — сверх-супер-мини! Её нескончаемые ноги находились буквально в полуметре от моих глаз. Мне страшно, нестерпимо захотелось нагнуться и прильнуть губами к нежной коже и — целовать, целовать, целовать! Но я не решился. Я забыл, сколько по фильму Гир для начала заплатил Вивьен, заглянул в бумажник — только стодолларовые купюры. Вынув одну бумажку, я протянул её Джулии и невольно усмехнулся сам себе: сердце ощутимо скукожило, сто баксов — четыре моих месячных зарплаты!

Она с трогательным достоинством взяла сотню, аккуратно свернула, сунула-упрятала куда-то внутрь левого ботфорта, а из другого тут же выудила несколько прозрачных упаковок с разноцветными презервативами, развернула веером, как карты, протянула мне.

— Ладно, поехали… Выбирай, у меня есть красный, жёлтый, зелёный. Фиолетовые закончились. Но зато остался один марки «Золотая монета» — презерватив чемпионов: этот засранец ничего не пропускает! Что скажешь?

— Буфет безопасности! — зачем-то едко усмехнулся я.

Мне не очень всё это нравилось. Всё было немного не то и не так. Да и в этом дурацком чужом миллионерском пиджаке я чувствовал-ощущал себя как-то неуютно. Впрочем, был-оставался в голове моей кусочек мозга, который не позволял мне окончательно скукситься и прекратить действо: я всё же понимал-осознавал, что я вижу живую Джулию Робертс, я с ней общаюсь, я к ней могу прикоснуться… Да что прикоснуться! Я её поцеловать могу! Я её могу…

— Я — безопасная девушка! — с жалким достоинством сказала она, никак не желая выходить из роли путаны. И тут, когда я замялся и, не зная (или не помня!), что произносить дальше, встал, она ухватилась за мой брючный ремень: — Хорошо, давай наденем его тебе…

— Нет!.. Я… Давай, мы с тобой немного поговорим, хорошо?

Творилась-происходила какая-то дикость: Джулия Робертс (ДЖУЛИЯ РОБЕРТС!!!) сама себя мне предлагала, была готова на всё и вся, а я — кобенился и кочевряжился, как последняя сука, смущался, как гимназист-недоросток. Хотя, впрочем, кривить душой не буду: я так и не мог точно определиться, и это здорово сбивало меня с толку — с Джулией у меня свидание или всё же с уличной красоткой Вивьен? Я снял пиджак, ослабил узел дурацкого галстука (терпеть не могу галстуки!), попробовал стабилизировать состояние духа: что бы ни случилось, сценарий мне в основном известен, и наступит, в конце концов, момент, когда она прильнёт ко мне, начнёт ласкать… Только б не потерять в ту блаженную минуту сознание!

— Поговорим?.. Да, хорошо… — разочарованно согласилась она. — Эдвард, ты в городе по делам или отдыхаешь?

— Меня зовут — Николай, или, если хочешь, — Ник.

Она несколько секунд молча смотрела, широко распахнув накрашенные глаза, перевела зачем-то взгляд на входную дверь, опять на меня, неуверенно улыбнулась.

— А что, шампанского с клубникой не будет?

Ба, а гостиничного лакея с шампанским, клубникой и чаевыми я из сценария-то вырезал-стёр! Но тут же я спохватился-опомнился:

— Как же не будет — вон, на столике возле бара.

И правда, от самого лакея ничего не осталось, но принесённый им поднос с яствами в последующих-то кадрах сохранился. Я взялся открывать вино, а она, как и следовало, села на приступочку и, уже начиная расстёгивать молнию на ботфорте, спросила:

— Не против, если я сниму сапоги? — и тут же, не дожидаясь ответа, перескочила: — А у тебя есть жена, подруга?..

Возясь с проволочным хомутком, я сделал вид, что не расслышал и украдкой глянул: из-под уродливых пиратских ботфортов появлялись-открывались во всём своём великолепии её божественные ноги — в коротких чёрных чулках. Она сняла и чулки…

Потом произошла ещё одна странность. Выпив свой бокал шампанского, она удивлённо глянула на меня:

— Ты не пьёшь?

«Нет», — должен был ответить я, но вместо этого молча схватил уже отставленную бутыль, наструил до краёв фужер и медленно, с наслаждением выцедил. Бог мой, это было не шампанское, это был какой-то сказочный необыкновенной вкуснотищи эликсир — так сладок, наверное, райский любовный напиток! Я не утерпел и тут же наполнил свою посудину ещё раз — когда ещё доведётся полакомиться настоящим французским «Клико»… Джулия молча и опять же с явным недоумением за мной наблюдала. Я поперхнулся, закашлялся,  чихнул два раза — пузырьки шибанули в нос.

— Всё, пардон, больше не буду!

Я отодвинул бутылку от себя и как-то виновато развёл руками: мол, сам такого не ожидал. Сцена удивительно начинала пародировать наши с Анной семейные разборки, когда я клялся-божился больше не пить, не злоупотреблять…

И вот, наконец, началось то, чего я с таким нетерпением ждал, и чего, откровенно говоря, боялся. Я, откинувшись на спинку низкого кресла, с улыбкой смотрю, как Джулия, сидя на полу, смотрит по ящику дурацкую чёрно-белую киношку и заливается-хохочет своим колдовским смехом, успевая при этом прихлёбывать шампанское и заедать его клубникой.

— Ты правда не хочешь выпить? — спрашивает она, словно забыв, что я хлопнул-таки уже два полных бокала.

— Нет, я опьянён жизнью — неужели ты не видишь? — отвечаю я, не выходя на сей раз из роли.

Джулия ложится на живот, болтает ногами в воздухе и продолжает заливаться хохотом. Но вот она, почувствовав напряжение моего взгляда, отрывается от экрана сначала на миг, потом ещё раз, пристально, сгоняя улыбку с губ, смотрит на меня, чуть заметно вздыхает с явным огорчением, приподымается и на коленях, даже, скорее — на четвереньках, по-самочьи, подползает ко мне, расстёгивает пуговки своего топика, показывая-выставляя на обозрение скромный чёрно-белый кружевной лифчик, скрывающий явно небольшую, совсем девчоночью грудь, стягивает юбчонку… При этом она смотрит глаза в глаза, наслаждаясь, видимо, изменениями в моём лице. Она вдруг вскакивает, хватает диванную подушечку, подкладывает деловито под свои колени, выключает звук в телеке, пристраивается опять у меня в ногах, начинает спускать бретельки лифчика, но, не закончив это, принимается расстёгивать на мне рубашку… Лицо её — буквально в нескольких сантиметрах от моего. Я слышу-ощущаю её чистое дыхание, чуть сладковатое от шампанского и клубники. Мне это уже снилось, я это помню! Она расстёгивает ремень, распахивает на мне брюки, опять проникает  влажным взглядом внутрь меня, грудным голосом, с будоражащим всё моё естество придыханием почти шепчет:

— Что ты хочешь?

— А что ты делаешь? — дебильно спрашиваю я.

— Всё, — бесстыдно отвечает она. — Но я не целуюсь в губы.

— Я тоже, — ещё более дебильно выдаю я, хотя именно о поцелуях в первую очередь я мечтал и грезил.

Она, глянув украдкой на экран ящика, давит смешок в горле, склоняется к моей груди, и я, как ожог, ощущаю первое прикосновение её губ к своей коже. Затем горячая волна восторга, да что там восторга — настоящего оргазма спускается по моему напряжённому телу вслед за её губами…

Напряжение моё нарастает-ширится, кажется, осталось только, действительно, потерять сознание от блаженства и сладкой боли. Я понимаю, что сейчас, когда Джулия приступит к завершающей стадии любовной прелюдии, когда её губы коснуться…

Я не успеваю домечтать-додумать — что-то не то и не так… Я пытаюсь сообразить, чуть-чуть возвращаюсь в себя и понимаю: всё — конец фильма! Склонённое лицо Джулии остаётся на одном месте, она никак не может перейти некую границу, продолжая целовать в одно и то же место вокруг пупка — всё тише, медленнее, машинальнее. Затем она поднимает на меня недоуменный взгляд…

— Чёрт! Чёрт!! Чёрт!!! — чертыхаюсь, гневя Бога, в бессильной злобе я — уже здесь, в этом мире, у себя в убогой комнате.

Я сидел перед компьютером весь мокрый, ещё напряжённый, уставший и разочарованный, обвитый дурацкими проводами. За дверью жалобно пищал-мявкал мой несчастный котяра.

— Вот тебе, Бакс Маркович, и виртуальная любовь… Одна лажа!

Отключив комп, я побрёл в ванную — снимать ненужное напряжение и смывать любовный густой пот.

Нет, надо что-то придумывать!..

 

 

Глик двадцатый

Да не надо ничего придумывать!

Утро, и вправду (не врут сказочки-то!), оказалось мудренее. Я вполне здраво подумал, что меня чересчур заносит, что меня совсем не по делу плющит и колбасит. Вспомни, урезонивал я сам себя, как твой фатер был без меры счастлив, всего лишь попав на концерт Аллы Пугачёвой, увидев её живьём с расстояния в 20 метров из толпы народа. Он, по его рассказам, три ночи потом не спал. А тут — практически живая Джулия с тобой наедине, ты с ней разговариваешь, ты к ней прикасаешься, ты чувствуешь-ощущаешь её горячие губы на своём теле!..

Уймись, дебил!

И я унялся. Решил продолжить и получить максимум возможного. Но, правда, терпения не хватило откладывать дело до вечера, я звякнул шефу: мол, так и так, Василий Викторович, умер близкий родственник жены (хотел сказать — брат, но в последний миг перевернул) — единственный дядя, и сегодня мы его с превеликим прискорбием хороним, предаём, так сказать, земле… Деликатный Василий Викторович, чувствуется, весьма удивился, может, и фальшь расслышал в моих выспренних словесах, но препятствовать отданию родственного долга решимости у него не хватило. Таким образом, у меня вместе с выходными очутилось в запасе целых три дня — уж я устрою себе уик-энд с Джулией на все сто!

Первым делом я решил вернуться в «Красотку» — там оставалась ещё бездна волнительных моментов. Накануне я сам затормозил-зациклился на сцене с шампанским и расстёгиванием ширинки — уж так мне, идиоту, захотелось-втемяшилось в первый же вечер получить всё и сполна. Нет, правда, — дебил и кретин! Сам же, в спокойном состоянии, прекрасно понимаю-осознаю, что в отношениях между двумя людьми, между мужчиной и женщиной, между двумя влюблёнными (не нравится мне словцо «любовники»!) орально-генитальные ласки — вершина, венец, наивысшее блаженство и окончательная, запредельная степень доверия друг к другу.

Я опять тщательно подмылся-побрился, надушился-надезодорантился, предусмотрительно отключил телефон,  не забыл и выставить кота-страдальца на кухню…

И вот: снова — необъятная комната. Я уже не удивляюсь, видя на себе тёмно-фиолетовый атласный халат. В руках моих — газета на английском: интересно, что бы я в ней понял-разобрал? На столике передо мной — шикарно сервированный завтрак. О, кстати — я ведь с утра только кофейком желудок сполоснул… Фу, чёрт, какой тут на фиг завтрак! Сейчас, я наконец-то увижу не Вивьен, а уже доподлинную, настоящую Джулию!

— Хай! — раздаётся сзади, от дверей спальни.

Я оборачиваюсь: Бог мой, как же она прекрасна! В белоснежном длинном халате с пояском, босая, с распущенными червлёными локонами, с ясным, без косметики, лицом…

— Доброе утро!

Она смущённо теребит прядку и, как бы извиняясь, взывая к снисходительности, поясняет-признаётся:

— Рыжая…

— Так лучше! — эмоциональнее чем следовало бы констатирую я.

— Ты не разбудил меня… Я вижу, ты очень занят? Через минуту меня уже здесь не будет…

Господи, как же она смущается! Если б она знала, на каких острейших иголках я сижу, как вибрирует моя замирающая в блаженстве душа…

— Не торопись, — стараюсь говорить без дрожи в голосе я. — Ты голодна? Почему бы тебе не поесть?

И тут, к своему ужасу, я встаю и подхожу-приближаюсь к ней. Так и есть — я заметно ниже её ростом! Вот и всё: сейчас я, по привычке, закомплексую-скукожусь напрочь, превращусь в скорлупчатого ипохондрика. Впрочем, она — босая, а на мне шлёпки с толстой пористой подошвой, плюс к этому я ещё вытягиваюсь во фрунт, убираю сутулость, чуть приподымаюсь на цыпочки, и в результате наши глаза оказываются практически вровень. Джулия не замечает или делает вид, что не замечает моих жалких ухищрений. Я приглашаю её жестом к столу, не решаясь тронуть даже за локоток, открываю судки:

— Я позволил себе заказать всё, что было в меню — я не знаю, что ты любишь…

Я и сам понятия не имею, что там такое красуется и так аппетитно благоухает на блюдах и, бросив крышки на стол, с облегчением плюхаюсь обратно на сидение.

— Спасибо! — скромничает Джулия.

Она не присаживается, лишь берёт булку, отщипывает от неё кусочек, кладёт в рот, проходит на балкон.

— Хорошо спала? — спрашиваю я вдогонку.

— Да, слишком хорошо! Даже забыла — где я…

— Профессиональная особенность?

Тьфу! Зачем это я?!

Джулия возвращается с балкона, продолжая ощипывать пышку, подходит к столу, усаживается на краешек, чуть не перевернув тарелку с пищей. Она, к моему удивлению и лёгкому разочарованию, не обижается, отвечает с беззаботным смешком:

— Да… А ты спал?

— Немного — на софе… Ночью я работал, — зачем-то вру я.

Впрочем, наш старый диван вполне можно обозвать и софой, а ночные горячие сны изматывали не слабже работы. Джулия плескает-добавляет в голос чуть иронии:

— Ты не спишь, не принимаешь наркотики, не пьёшь, почти (она окидывает взглядом тарелки) не ешь… Чем же ты занимаешься? Уж точно я знаю — ты не адвокат.

Ну, насчёт наркотиков вопрос уже спорный, насчёт пития тем более (она упорно почему-то не хочет помнить про два бокала шампанского), а вот деликатесы ресторанные я, действительно, никак пока не распробую — не до них.

— Здесь есть ещё четыре стула, — показываю я рукой, ловко уходя от ответа…

Хотя, ещё при монтаже материала, я сделал в неудобных местах купюры, так что сцена с завтраком на этом обрывается (увы, я так и остаюсь голодным!), а я, уже опять упакованный в деловой костюм и треклятый галстук, в руке — кейс, стою у дверей и перед выходом слушаю упоительные слова Джулии — она только что понежилась в необъятной ванне — чистенькая, сияющая, счастливая (минуту назад я пообещал ей три тыщи баксов!), в том же махровом халате и таком же белом тюрбане из полотенца на голове:

— Малыш, — говорит она доверительно, грудным голосом — я буду с тобой такой хорошей, что ты совсем не захочешь расставаться со мной…

Взгляд её влажно темнеет, приобретает таинственно-призывный блеск. Я догадывался, я предчувствовал, да я и знал (теоретически, по книгам), что когда женщина смотрит на тебя таким взглядом, ты должен забыть обо всём… Да что там «должен»! Ты забываешь обо всём, ты теряешь ориентацию в пространстве и времени, ты таешь и плывёшь, как масло на раскалённой сковороде, ты уже не думаешь ни о чём, кроме одного: схватить её в объятия, прижаться к ней до сладкой боли, начать целовать, целовать, целовать и, подхватив на руки, нести в постель!..

Я лишь глубоко и с сожалением вздыхаю, прерывая пьянящую сцену: последующую свою (Эдварда!) гнусную фразу-ответ («Три тысячи за шесть дней, и я с тобой расстанусь…») я, разумеется, в сценарий не включил…

Дальше по фильму был очень симпатичный эпизод, когда Джулия-Вивьен предстаёт впервые в вечернем платье, и даже толстокожий миллионер Эдвард выдыхает с искренним восхищением: «Ты — обворожительна!..» Но, вот гадство, здесь Джулия, конечно же, на шпильках, невероятно стройна и высока, так что даже Ричард Гир смотреть на неё вынужден чуть-чуть снизу вверх…

Так что пока — мимо!

Соблазнительно-эротичен и эпизод в ночном опустевшем зале гостиничного ресторана, когда герой Гира играет на рояле, а она, в халате и опять босая, спускается из номера, приходит к нему, и Эдвард, распалённый музыкой, выгнав ресторанную обслугу из зала, начинает нетерпеливо, по-хозяйски раздевать её, ласкать, пытается поцеловать в губы…

Но нет — всё же слегка похабно! На крышке рояля, в кабаке, из-за дверей официанты и уборщики подглядывают!..

Неудивительно, что мы с Джулией опять оказываемся в нашем пентхаузе. Вечер. Я только что вернулся домой как бы с делового совещания. Она днём хорошо опустошила с моей кредитной карточкой магазин дорогой одежды — довольная донельзя. И вот, отбросив все дурацкие дела-заботы, мы сбрасываем с себя и все тряпки, ныряем-погружаемся в ванну-бассейн (волнительный момент раздевания происходит, увы, как-то незаметно, молниеносно, за кадром!)…

Боже Всевышний! Это что-то невероятное! Ещё когда я смотрел — и не раз, и не два! — эту сцену на телеэкране, всё моё естество закипало и пенилось, не слабже шампуня в этой же самой ванне. И вот теперь, когда я сам очутился на месте Гира, я всерьёз начинаю бояться — как бы у меня не квакнуло сердце. Да и то! Своими лопатками я чувствую-ощущаю её грудь, упругие соски гладят-щекочут мою мокрую кожу, а в районе поясницы… Нет, если я немедленно, сейчас же не прикоснусь к этому шелковистому чуду, не поглажу — я потом буду клясть себя всю оставшуюся жизнь! Джулия обмывает мои плечи, грудь, живот мягкой губкой и что-то говорит, а может, это я что-то говорю — не знаю, не понимаю, мне не до этого! Я незаметно спускаю-прячу правую руку в воду, плавно завожу за спину и накрываю нежно, едва-едва касаясь, ладонью шелковистый холмик…

(Не знаю, я ведь не пацан-подросток, но такого чувственного восторга-изумления я, вероятно, в жизни никогда ещё не испытывал. Помню, как я первый раз «пощупал» свою Анну, предвкушая именно вот такой взрыв восторга-наслаждения: нам было по пятнадцать, мы находились в полутёмной комнате одни, смотрели телек. Я сидел на стуле, а Анька пристроилась на ковре, откинулась спиной на мои ноги. На ней был халатик, и я вдруг, сам от себя такого не ожидая, решился — скользнул рукой по её шее, нащупал верхнюю пуговку халата, расстегнул, накрыл потной ладонью припухлость груди с мягким большим соском и начал остервенело мять. Вообще-то, мне было довольно приятно, и штаны топорщились, но враз затомило душу и какое-то разочарование.  Анну же, судя по всему, мой пылкий секс-демарш и вовсе в восторг не привёл — она терпела минуты две, потом вывернулась, надула губы: «Да ну тебя, больно же!..» А в одной ванне, между прочим, мы с ней никогда не мылись…)

Джулия вздрагивает, замирает и, чуть помедлив, ласково, но решительно берёт мою руку за локоть и вытаскивает из воды. Видно, чувствуя, что я надуваю губы, она обхватывает-обвивает меня за пояс своими умопомрачительными ногами и весело спрашивает:

— Я тебе не говорила, что длина моей ноги от бедра до большого пальца составляет сорок четыре дюйма? — И несколько нескладно (две-три предыдущие фразы вылетели) заключает: — Так что восемьдесят восемь дюймов обёрнуты вокруг тебя в качестве терапии по контракту ценой три тысячи долларов…

— Ой, да перестань ты про эти дурацкие доллары! — с шутливым раздражением и совсем не по сценарию вскрикиваю я и хочу повернуться, наконец, к ней лицом, дабы увидеть-рассмотреть, хотя бы полюбоваться её обнажённым телом…

Ага — размечтался!

Выйдя на мгновение из программы, я перекрутил-пропустил несколько кадров-эпизодов: автобиографическую исповедь Джулии-Вивьен в постели — как она стала проституткой, полёт на премьеру оперы в Сан-Франциско, праздное шатание по родному Лос-Анджелесу в выходной, который устроил себе Эдвард по её просьбе… Всё это симпатично, трогательно, но… Право, я совсем озверел: мне до судорог в мышцах, до колик в паху хотелось сжать Джулию в объятиях, почувствовать-ощутить руками её тело…

Стоп — вот то, что надо!

Я сижу полуголый, откинувшись на спинку шикарного дивана, с закрытыми глазами, плаваю в густой полудрёме. Во всём уставшем теле — приятная истома. Это — глубокий вечер после нашей многочасовой прогулки-экскурсии по Лос-Анджелесу. Полностью заснуть я себе не позволяю, ибо знаю-помню — вот-вот, сейчас начнётся…

Слышатся её лёгкие шаги из ванной, затем несколько секунд молчания и её ласковый, чуть удивлённо-разочарованный голос:

— Он спит!..

Каким-то чудом сквозь зажмуренные глаза я вижу всю её — улыбающуюся, с распущенными тёмными кудрями, в белой шёлковой сорочке с полупрозрачным узором на груди, босую. Она приближается, склоняется надо мной, притрагивается указательным пальцем к своим губам и потом — к моим. Затем на щеке своей я чувствую лёгкое касание влажных губ, следом — на подбородке, в уголке рта… Огромным усилием воли я продолжаю крепко сжимать веки. И тут же, наконец, губы её соединяются-сливаются с моими, прикосновение её языка пронизывает моё тело сладкой жгучей болью, я распахиваю невольно глаза. Джулия чуть отшатывается, но тут же, погрузившись в мои пьяные от счастья зрачки, тоже хмельно улыбается и опять, уже открыто припадает к моему воспалённому рту. Я сжимаю её гибкое сильное тело в объятиях, нежно опрокидываю на ложе, прижимаюсь изо всех сил к скользкому шёлку и сам уже не понимаю — то ли я её целую, то ли отвечаю на её поцелуи. Рот её, божественный её рот делает-творит со мной что-то невероятное, что-то невообразимое! Право, если б она проглотила меня, всего, целиком, — я бы ни секунды не сопротивлялся!.. Только — почему она молчит? Почему не стонет, не всхлипывает, не произносит ни словечка?.. Хотя всё это — потом, позже, когда…

Джулия захватывает крест-накрест руками край ночной рубашки, плавно выгибается и стягивает её с себя. Я наконец-то вижу воочию, совсем близко её обнажённую грудь, я несколько мгновений, приподнявшись на локтях, смотрю ненасытно на тёмный кружочек соска и, то ли захрипев, то ли зарычав от сладострастия, припадаю к нему распухшими губами, как к живительному источнику…

В сценарии этого нет, но мне и дела нет до сценария. Я целую, ласкаю языком, совсем по-детски сосу и даже нежно кусаю тёплую, пьянящую, живую плоть. Я совершенно теряю ощущение пространства и времени, я утрачиваю власть над собой. Я никогда и мечтать не смел, что лишь прикосновение к женскому телу, одни только поцелуи и ласки способны принести столько неизбывного блаженства. Я превращаюсь в один сплошной сгусток наслаждения. И уже из глубины моего горла, к моему глухому изумлению, вырываются то ли всхлипы, то ли стоны:

— Джулия!.. Джули!.. Джул!..

 

 

Глик двадцать первый

Диагноз мой прозрачен — шизо!

Но это только с точки зрения, так называемых, здравомыслящих людей, то есть, попросту говоря, — скучных нормальных дебилов. Это именно они, совершенно искренне убеждённые, что мир трёхмерен, деньги имеют цену, а любовь бывает только в старых книжках да импортном кино, — узнай они о моих виртуальных свиданиях, посчитали бы меня глюканутым и постарались изолировать-упрятать в психушку.

Впрочем, я и сам за себя слегка тревожился. Я порой, заглушив комп, пытался урезонивать себя: границ-то переходить не надо! Должен, обязательно должен оставаться в мозгу кусочек-участочек хотя бы с пятачок, с копеечку — всегда трезвым, холодным и здравомыслящим. Да, обязательно должен, чтобы всегда оставалась возможность вернуться в этот, пусть серенький, невзрачный, скучноватый и слякотный, но всё же — родной мир.

Вот в свете этих разумных рассуждений я в субботу, проспавшись, и отказался, во-первых, от идиотского плана — повторить-испытать то, что было накануне, и, во-вторых, унырнуть в глубины фильма «В постели с врагом». На предыдущем свидании я, конечно, запредельно превысил чувственный порог и теперь понимал, что мне трудно будет испытать ещё более горячий, ещё более жгучий, еще более острый восторг наслаждения, когда я смогу, когда мне позволено будет ласкать не только грудь, но и…

Сценарий «В постели с врагом» как раз обещал многое в этом плане (тьфу, «в свете», «в плане» — задолбало это «Радио России»!), я даже предполагал, что в некоторых сценах я даже смогу, как мне уже порой это удавалось и ранее, слегка выйти за рамки сценария и не только сымитировать половой акт, но и на самом деле совершить его, довести дело до конца…

Так вот, по здравом рассуждении я от этих скверных затей отказался. Повторять прошедшее свидание с Джулией ни в коем случае не следовало, ибо, безусловно, подобного безумия в одной и той же ситуации вторично мне уже не испытать. Что же касается другой задумки, то уже в выражениях, в каких я обмусоливал эту затею, было что-то не то и не так: надо же — «сымитировать половой акт»! Ещё бы словцо «коитус» употребил! Подсознательно я понимал-догадывался, в чём дело: если себя, своё поведение я смогу как-то подкорректировать, то над внутренним миром Джулии-Лауры я вряд ли буду властен, а только представить себе — обнимать, ласкать, целовать женщину, входить в неё, зная, что она тебя в этот момент ненавидит, что ей гадко и больно, что она морщится и чуть не плачет от обиды и отвращения…

Бр-р-р!

Одним словом, я сжевал засохший копчик батона, обмакивая его в малиновое варенье и запивая чайком, затем шустро сбегал на рынок за килькой для кота (еле-еле хватило последних денег на килограмм), усмирил-успокоил оголодавшего вконец зверя, достал кассету с «Ноттинг Хилл» (уж разумеется!) и засел за работу. Я горбатился перед дисплюем целый день до вечера — очень уж мне хотелось создать сценарий поподробнее, потщательнее, понасыщеннее. О, в мире «Ноттинг Хилла» хватало материала на полнокровный любовный роман-эпопею! И ведь никто не поверит: когда я закончил монтаж в полвторого ночи, я выключил машину и совершенно в ублаготворённом, блаженном состоянии завалился спать. Я сознательно не стал гнать лошадей и суетиться: и так весь день я видел перед глазами Джулию, любовался ею. К тому же, я был уверен, что она придёт ко мне ночью, во сне, а прекрасную историю нашей лондонской красивой любви мы проиграем-переживём завтра — на свежие головы и полные сил. С этим я и уснул — счастливый, как младенец-олигофрен в патентованных подгузниках «Huggies». Назавтра меня ждал океан (уж скажу красиво!) блаженства…

Назавтра меня ждал сюрприз. Только-только я, покончив со всякими рутинными делами-заботами, power’нул свой Pentium, приготовил тактильное снаряжение и начал обнажаться, — в дверь позвонили. Есть в русском фольклоре довольно грубоватое, но очень меткое выражение — «точно серпом по яйцам». Вот именно, от подобных нежданных звонков можно и кастратом-импотентом стать! Я на всякий случай спрятал под стол провода-присоски, натянул обратно майку, пошёл открыл. Ба — знакомые всё лица! На пороге стояла Анна Иоанновна. Грешно, конечно, признаваться, но я ни капельки, ни на малейшую йоту не соскучился. В отличие — от Бакса: тот орал благим матом от восторга и кидался ей чуть ли не на грудь. Понятно, скучно предателю со мной, да и, жидёнок хитрый, помнил, что именно Анна, как правило, притаскивала колбасу из внешнего мира в дом, а наш кот-извращенец от варёной псевдо-«Докторской» или фальшивой «Телячьей», как уже упоминалось, тащился не слабже, чем другие хвостато-полосатые от живых мышей.

Я за котом-то наблюдал, а надо бы и к себе прислушаться-присмотреться. Что ж, и злости в душе чуток плескалось, и обиды, и досады, и раздражения, и печали, одним словом, — тот ещё коктейльчик, вполне подходящий для того, чтобы, выплеснувшись через край, воспламенить приличную семейную ссору-драчку. Но, надо сказать честно, среди этих скандально-раздорных ингредиентов в душе своей я, к своему удивлению, обнаружил и толику светлого чувства. Господи, да в чём дело-то?! А-а-а, милые мои, да всё в той же отравной, но такой вкусно-желанной с голодухи колбаске производства бандитских частных предприятий! Я ведь и думать до сего момента не желал, чем же мне придётся нынче пообедать — в холодильнике остались только банки с вареньем, килька для кота, треть бутылки подсолнечного масла и початая баночка горчицы. Правда, в хлебнице ещё хранилось полбуханки чёрствого хлеба, а под мойкой в закутке — с полведра картохи и десяток луковиц, однако ж, при таком рационе, прошу прощения, вставать перестанет всё, что должно у мужика вставать, так что вскоре про либидо всякое забудешь. (Разумеется, я мог бы заглянуть к матушке родимой и там напитаться, но, во-первых, она упёртая вегетарианка — уж не знаю, добровольная или вынужденная, — ест только каши да овощи; а, во-вторых, у неё даже и каши-овощи, можно сказать, лимитированы, ибо моя Вера Павловна и в наши босховские дни продолжает тратить все свободные деньги на книги, дабы продолжать жить в своём «четвёртом сне»…)

Правую руку Анны оттягивала тяжёлая сумка — обычно из дому она всегда привозила гору вкуснотищи. Я невольно облизнулся и, сделав голос помягче, спросил:

— Ты насовсем?

— Тебя не касается! — буркнула Анна.

Она попыталась обдать-облить меня презрением, но это у неё не шибко-то получилось: при своих 160 сантиметрах ей никак не удавалось взглянуть на меня сверху вниз, тем более она была на туфлях без каблуков, в джинсах и широкой кофте-блузе, делавших её ещё коренастее и приземистее, чем была она на самом деле.

— Меня всё касается, ибо я твой муж и повелитель, — попробовал добавить я игривости в тон.

— Х..итель! — пресекла мои поползновения супруга, скинула обувь, сунула ноги в тапки и прошла на кухню.

Матюгаться в злую минуту она умела — сказывалось деревенское детство с отцом-алкоголиком и высшее филологическое образование. Настроение её, признаться, поставило меня в тупик: уж за столько дней можно было бы и успокоиться. Я прошёл вслед за ней, прислонился плечом к дверному косяку и, сложив по-наполеоновски руки на груди, молча стал наблюдать, как она вытаскивает из сумки и раскладывает на столе целлофановые пакеты с розовым мясом, домашней жирной колбасой, шматом солёного сала, крупными яйцами, румяными пирожками, пупырчатыми огурчиками, алыми помидорами, сочной зеленью… Я чуть слюной не подавился! Но тут начало происходить нечто чудовищное: супружница отделила четыре кокушка, два пирожочка (наверняка — с ливером!), несколько огурчиков и помидорчиков, отрезала пластик сальца и кусочек колбаски, сформировала пучочек зелени, — всё это бережно спрятала в холодильник, а остальное убрала обратно в сумку.

— Что происходит? — не выдержав, в скорбном предчувствии спросил я.

— То и происходит, — снизошла до комментария она. — Я пробуду здесь до среды, и вот это (она открыла «Полюс»), на верхней полке — мне еда. Остальное мама передала Вовке — ему я сейчас и отвезу.

— Ка-а-ак Вовке? — вскричал я. — А я?!

— А ты — где деньги на видеопорнуху и пьянки берёшь, там и на пропитание бери!

— Да какая порнуха! Ты же знаешь, что это для диссертации!.. А деньги у меня, правда, украли! И Вован твой жрать этого не будет, он же теперь только устриц и красную икру жрёт!..

— Ну это его, не твоё дело, что жрать, а я тебя, мой милый, больше содержать не намерена. Если ты хоть кусочек с верхней полки возьмёшь — ты вор и последний шакал!

— Да подавись ты своей вонючей колбасой, дура пáхотная!

Ух и разозлился-психанул я — чуть, выскакивая из кухни, кота пинком не шуганул — тот, гад, терзал клыками кусмень колбасы и сладострастно урчал от восторга. Впрочем, — кот-то здесь при чём? Судя по всему начинается в доме нашем настоящая «Война Роз». Напомню тем, кто не смотрел: это — фильмец штатовский, Дени Де Вито, что ли, где супруги Роз (мужа играет Майкл Дуглас, а её — не помню), прожив 18 лет вместе, начинают битву-развод с дележом дома и, в конце концов, убивают друг друга, вместе погибают… Ничего себе — аналогии!

Гордым быть — глупым слыть… Нищему гордость, что корове седло… Губа толще, брюхо тоньше… Смирение паче гордости… Господи, да знал я, знал-помнил, филолог хренов, всю эту народную премудрость! Но паче-то паче, а характер дурацкий враз не переделаешь. Я знал, я уверен был, что если по-доброму подкачусь к Анне, умаслю-разжалоблю — она перестанет кукситься и к жирной еде меня подпустит. Но я сделал губу как можно толще, брюхо подтянул потоньше, дождался в обед, пока она натрескается пирогов да пышек и освободит кухонное пространство, затем поджарил себе картошечки на постном масле и запил чайком с «таком». Ничего — жить можно! Угнетало только, что кофе оставалось чашки на три, а без кофе я — как без мозгов. (Правда, растворимого якобы «Якобса» имелось с полбанки, но ведь это не кофе, так — баловство.)

Вечером, перед ужином, когда я ещё общался с компьютером (наводил порядок в папке «JULIA»), Анна заглянула в дверь комнаты, строго спросила:

— Ну что, жрать-то будешь?

Я задумчиво глянул на неё, с сожалением цокнул языком:

— Нет, жрать я не буду.

— Ну, хватит, хватит тебе! — прикрикнула супружница тоном, каким урезонивают избалованных детей мамаши-курицы.

— Нет, мне не хватит — пусть тебе останется, — бросил я уже через плечо, опять уткнувшись в экран.

С экрана мне улыбалась Джулия — я как раз добавил чуть резкости в этот портрет, и взгляд моей красавицы стал ещё более проникновенен и ласков.

— Ну и чёрт с тобой! Он ещё кобениться будет, идиот! — раздалось сзади, дверь смачно хлопнула.

— Вот такая наша селяви! — грустно сказал-пожаловался я.

Джулия понимающе улыбалась…

Делать нечего, в понедельник перед обедом я побежал в Дом печати (благо, он находится совсем неподалёку от издательства) — трясти папашиного ископаемого должника. Но рэкетир из меня был ещё тот, наглости мне явно не хватало, из-за этого я и попал сразу же впросак. Дело в том, что в предбаннике кабинета главного редактора «Барановской жизни» никого не оказалось. Я подождал минут пять, а затем всё же решился торкнуться в редакторскую дверь. Но нет, чтобы, как и положено правому человеку, распахнуть её ногой и гордо войти, я тихонечко взялся приоткрывать её, дабы заглянуть деликатно в щёлочку — занят ли господин (или товарищ — хрен там разберёт!) Кулькин? Дверей оказалось две, уже преодолев первую, я услышал какие-то странные звуки, похожие на всхлипы или стоны, однако остановиться не догадался и приоткрыл вторую… Бог мой! Я отпрянул, но было уже поздно — меня заметили…

Через минуту из кабинета выскочила распаренная белобрысая девица в смятой мини-юбке и с размазанной губной помадой, запыхано и встревожено спросила, приглаживая растрёпанную причёску:

— Что такое? Вы к кому? По какому вопросу?

Отступать было поздно, я вынул визитку, вручил, деловито и сухо добавил:

— Мне к Науму Эрастовичу по личному, но важному делу — он в курсе.

Через полминуты я имел удовольствие лицезреть полузабытую и еле узнаваемую физию «дяди Коли». Да, да! Я вспомнил: в те времена его почему-то чаще называли Николаем, Николаем Эрастовичем, дядей Колей… Впрочем, какое мне до этого дело. Меня другое больше поразило: этот завязавший, по уверению Аркадия Телятникова, человек находился явно с большого бодуна — опухшая донельзя физиономия с затерявшимся носом-пятачком между щёк напоминала персонажей программы «Куклы», руки заметно тряслись, в атмосфере клубились ароматы перегара, пива и чего-то мятного — то ли валидола, то ли жвачки-резинки…

— Здравствуй, здравствуй! — чересчур бодро вскричал Кулькин, кривясь от головной боли. — Вот ты какой вымахал! А я ведь тебя на коленях качал — помнишь?

Он стоял посреди просторного кабинета, протягивая ко мне обе руки. Насчёт «вымахал» — это он, конечно, пережал: я был ниже его почти на голову. Когда он устроился в своём директорском кресле, а я на стуле у приставного столика, ему вздумалось было расспрашивать меня о житье-бытье. Но в мои планы не входило чересчур затягивать трогательную встречу и продолжительно вдыхать смачные пары перегара.

— Отец сообщил, что вы в курсе… — пробурчал угрюмо я.

— Да, да, конечно, в курсе, в курсе! –– засуетился-зачастил Наум Эрастович, приглаживая седые прядки на мокром лбу. — Я не отказываюсь. Только уточнить надо… Александр почему-то считает, что сто рублей вчера — это чуть ли не две тыщи сегодня… Абсурд! Он совсем не знает нашей жизни! Хорошо им там, в Штатах! Это максимальные цены выросли в двадцать раз, а в среднем — в десять, не больше…

Он пытался заглянуть мне в глаза — соглашаюсь я или нет?

— Сколько вы мне отдадите? –– напрямик спросил я.

— Ну, сколько, сколько… Тысячу. Поверь, больше не могу!

Я не верил, но не драться же мне с ним. Да и тыща рубликов для меня — целое состояние.

— Давайте.

Я ожидал резонно, что он полезет во внутренний карман своего модного крапчатого пиджака, достанет бумажник крокодиловый не хуже, чем у Ричарда Гира… Но Наум Эрастович выудил из ящика стола какой-то бланк, черкнул на нём несколько слов, размашисто расписался и протянул мне.

— Вот с этой бумажкой — в бухгалтерию, на пятый этаж. Передавай привет отцу, сообщи, что я ему напишу или позвоню, когда время будет. Ну, рад был повидаться!

Мы оба с явным облегчением пожали друг другу потные руки. Уже выходя из предбанника, я заметил, как блондинистая подружка-секретарша Кулькина шмыгнула к нему в кабинет. На бланке похмельным почерком еле понятными иероглифами была написана моя фамилия и — «включить в ведомость рекламных агентов за июнь: 1000 (одна тысяча) рублей (без налога)». Чёрт, не попасть бы в соучастники какой аферы! Кулькину-то, видно не привыкать стать, а я вдруг стрелочником окажусь… Впрочем, думать об этом не хотелось — хотелось пить и есть. И не просто, а — вкусно и сладко! С тридцатью баксами в деревянном эквиваленте за пазухой я почувствовал себя миллионером Эдвардом. Правда, в отличие от него, я себе сухой закон не объявлял, так что заявился вечером домой уже слегка подшофе, с бутылкой «Рябины на коньяке», палкой копчёной колбасы, приличным кусом сыра и прочей вкусной снедью на закуску. Но главное, главное — я был так по-фашистски жесток, так иезуитски коварен, что хоть сию минуту меня на электрический стул. Суть в том, что я купил-таки Анну свою Иоанновну, поймал на крючок, заставил поступиться принципами (привет мифической Нине Андреевой!). Она, Анна-то, конечно, злилась и ругалась, когда я вынимал из кейса «Рябину», откупоривал, причащался и манерно, ёрничая, закусывал сервелатом. («Опять деньги взаймы берёшь? Опять пьянки устраиваешь?!) Но пришлось ей удивлённо замолчать-заткнуться, когда я бутыль псевдоконьячную закрыл и вместе с колбасой остатней спрятал в свой сектор холодильника. А взамен я из дипломата выудил три бутылочки «Толстяка забористого», а из пакета — упаковку килограммовую царских креветок. И так как Анна буквально онемела, я состроил дебильную рожу и проиграл-изобразил рекламную хохму-слоган:

— Ты где был?.. Пиво пил!.. Ха-ха! Угощаю!

Супружница моя от креветок тащилась почище, чем наш Баксик от варёной колбасы, но так как стоили они уже за полторы сотни, она и вкус их позабыла. Ломалась и форс держала бедная Анна совсем не долго — сама же отварила креветочки, бокалы под пиво полотенчиком протёрла, сидели мы за общим столом и даже чего-то там беседовали. Больше того, мы потом и видео вместе смотрели — я ведь купил наконец-то в этот день «Тайну заговора»: это где Джулия с Мэлом Гибсоном…

Прямо-таки не вечер получился, а — рождественский семейный праздник!

 

Глик двадцать второй

Наступила среда…

В ту унылую среду я, как обычно, пошёл на работу, через рынок. Я и не подозревал, что в тот день жизнь моя круто изменится…

Впрочем, про работу и упоминать не стоило. К чёрту работу! Жизнь, настоящая доподлинная жизнь начинается, когда я оказываюсь в чужом, но таком знакомом мне тесном помещении с белыми крашеными стенами и страшным беспорядком на обеденном столе. Я пытаюсь прибрать-спрятать объедки и грязную посуду, с нетерпением поглядывая на белую лестницу, ведущую на второй этаж моего убогого дуплекса. Где-то там, в ванной, переодевается ОНА. Я только что, по счастливой случайности, облил её на улице апельсиновым соком…

И вот она появляется — уже без тёмных очков и маскировочного берета, с распущенными прямыми и почти совсем тёмными волосами (пусть, пусть, она мне здесь и брюнеткой страшно по сердцу!), в чёрной строгой юбке, чёрном же с глухим воротом топе под курткой, скромно открывающем трогательную ямочку-ложбинку на смуглом животе, кроссовках, на лице — ни грамма косметики. И вообще, вся она какая-то совсем обычная, простая, родная, доступная… Нет, нет, не в смысле, конечно… Одним словом, можно было, казалось бы, и не робеть, но я с первых же секунд буквально замораживаюсь и скукоживаюсь даже сильнее, чем Хью Грант, вернее, — его герой Уильям Таккер. Я не сразу понимаю, в чём дело, но вскоре меня осеняет: батюшки, да ведь она, Джулия-то, здесь старше себя времён «Красотки» на десять лет, а, значит, и меня — на добрых лет шесть! И правда, несмотря на тинейджерские кроссовки, передо мной уже совсем взрослая, чересчур для меня взрослая женщина. А у меня — ну совершенно не имелось опыта общения с женщинами старше меня!..

— Не желаете выпить чашечку чаю? –– заморожено спрашиваю я.

— Нет.

— Кофе?

— Нет.

— А сока?

Она прищуривает глаза.

— Тем более! –– спохватываюсь я: ещё бы уточнил-предложил апельсинового! Но остановиться-уняться уже не могу, распахиваю холодильник: — Что-нибудь прохладное? Кока? Вода?.. Или — мерзкой сладкой бурды, якобы, из лесных ягод?

— Нет.

— Может быть, хотите есть? Немного перекусить? Абрикосы в мёде… Странное изобретение: на вкус уже не абрикосы, а что-то несуразное… Лучше уж купить чистый мёд, а не абрикосы в… — лепетал я всё абсурднее, вертя дурацкую банку в руках. — Впрочем, если вы хотите, можем открыть…

— Нет.

— А вы всегда так отвечаете? –– пробую я то ли пошутить, то ли добавить в голос-тон чуть больше уверенности и твёрдости.

Джулия как бы всерьёз думает над вопросом, заглядывая внутрь себя, и вполне серьёзно отвечает:

— Нет.

Чуть погодя, так как я дебильно молчу, она с едва уловимым сожалением в голосе произносит:

— Я лучше пойду. Спасибо за… — она делает небольшую паузу и с подколочкой заканчивает, — помощь.

— Не за что… — «находчиво» квакаю я и вдруг (как с моста в воду!) добавляю: — И хочу вам сказать…э…что вы божественны!

Я робко взглядываю на неё, но лицо её светло — ей нравятся мои слова!

— Спасибо! –– говорит она.

— Да… Вам тоже… — не совсем складно выдыхаю я.

Она поворачивается и идёт к выходу. Я бегу следом. У дверей она останавливается. Мы стоим почти вплотную — глаза в глаза (она в своих кроссовках всего на немного, всего на чуть-чуть выше меня!). Надо что-то умное сказать на прощание! Слова из горла моего выходят вязко, голос напряжён:

— Что ж, приятно было познакомиться… так странно и мило…

Она ничего не отвечает, лишь улыбается и, когда я щёлкаю замком и приоткрываю дверь, уходит-счезает… Навсегда! (Я действительно, на полном серьёзе, словно я не я, а и в самом деле герой «Ноттинг Хилла», пытаюсь поверить на миг, что я больше никогда её так близко не увижу!)

— Странно и мило… Что я несу?! ––  кляну я сам себя у закрывшейся двери.

И тут — звонок. Я, не успев ничего сообразить, открываю — ОНА!

— Это я, — как бы извиняясь поясняет Джулия. — Я забыла сумку…

— Ах, да… да…

Я бегом приношу пакет с книгами, оставленный ею на стуле, подаю.

— Спасибо! –– благодарит она и смотрит мне в глаза — смотрит как-то странно, непонятно, тревожно для меня… Бог мой, что сейчас случится! Я, и правда, я действительно ещё не верю!.. Она вдруг, качнувшись ко мне и стараясь не прислониться к моей залитой соком рубашке, обнимает за шею правой рукой, приникает к моим губам своими…

Мало сказать — я ошеломлён. Я — вообще исчезаю из этого (или из того — Бог его знает!) мира. Я даже не отвечаю на поцелуй! Я так и стою по-дурацки фертом, уперев руки в боки. Я возвращаюсь чуть в себя, когда мягкие нежные губы Джулии расстаются с моими («чмок!» — раздаётся трогательно и мило, странно и мило, да и вообще — мило, мило, мило!), и она, сама как бы очнувшись, чуть отшатывается от меня, снимает руку. Но взгляд её ласков, туманен, призывен… Даже боязно предположить, о чём она в данный момент думает! Я тоже во все свои пьяные глаза молча смотрю на неё, а в голове моей бьются-пульсируют финальные строчки «Белых ночей» Достоевского: «Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало, хоть бы и на всю жизнь человеческую?..»

Из горла моего начинают вырываться, проситься на волю слова. Джулия ожидающе смотрит даже не на меня, а в меня, в самоё мою душу. Я уж потом, позже догадался, каких слов она ждала в ту секунду, но вместо жаркого лепета признания, вместо пылких слов любви она слышит:

— Я прошу прощения за это «странно и мило»… Ужас!

— Ну что ты, — с лёгким разочарованием успокаивает она, — речь об абрикосах и мёде была хуже…

Однако ж взгляд её по-прежнему полон какой-то странной хмельной нежности, да ещё это интимно-доверительное «ты»!.. Нет, надо всё же решаться, надо, наконец, выговорить слово «люблю»… Я даже успеваю сообразить-придумать, что лучше бы фразу сакраментальную выдать-произнести на инглиш: «I love you!» — и для Джулии понятнее, да и, в случае, если сцена не получится, смажется, всё можно в шутку обратить, над голливудскими штампами ухмыльнуться…

И тут скрежещет ключ в замке.

— О Боже! –– я в панике (да почему же я его не стёр, не убрал?!). — Это мой сосед… Простите — его оправдать невозможно!..

В волнении я даже притрагиваюсь к её плечу рукой. Появляется Спайк, как всегда — лохматый, неумытый, небритый, в полуспущенных на тощей заднице штанах, с окурком во рту.

— Привет! –– бросает он небрежно, даже не посмотрев на гостью, не замечая её, протискивается между нами (он, свинтус, чуть груди её своей грязной майкой не касается!).

— Привет! –– робко отвечает Джулия — она чуть встревожена моей паникой.

Ну ещё бы не паниковать: этот шизодебил чокнутый шагает делово в глубь квартиры и на ходу выдаёт свою отпадную реплику:

— Пойду на кухню перекушу… А потом расскажу историю, от которой твои яйца сожмутся в две изюминки!..

Немая сцена. Наконец я мычу, пытаясь что-то произнести в оправдание.

— Вероятно, лучше ничего не говорить, — с улыбкой успокаивает Джулия.

Я вдруг разглядываю-замечаю маленькую родинку на её лице — под правым глазом. Вернее, я и раньше знал, что она, эта родинка, есть, но как-то не замечал, не обращал внимания. Господи, как же я люблю эту женщину!!!

— Да… Да… Ничего… — бормочу я и, не выдержав, перескакиваю: — Иногда я буду напоминать себе об этом, хотя мне трудно поверить…

Она понимающе улыбается, нежно говорит: «Пока!», — снова надевает защитные очки, исчезает за дверью. Теперь уже — окончательно.

— Пока… — ошеломлённо говорю я вслед.

Потом я долго стою у двери, держусь машинально за замок, вновь и вновь прокручивая в памяти упоительную сцену. На губах я чувствую вкус её губ…

Стоп! Сто-о-оп!!!

Я с сожалением открываю глаза, выныриваю в будничный земной вечер среды. Я пока не хочу дальше. Я пока ничего не хочу, кроме воспоминаний о губах Джулии, об этом пьянящем, сводящем с ума поцелуе. Искренне говорю, даже когда я обнимал совершенно обнажённое и податливое тело Джулии-Вивьен, ласкал языком сосок её груди — я не испытывал такого восторга и блаженства, как от этого сегодняшнего тихого, ласкового, доверчивого поцелуя Джулии-Анны… Впрочем, нет, не хочу называть её Анной!

Только — Джулией!

 

Глик двадцать третий

И тут я — как бы протрезвел…

Я оглядел своё убогое жилище, осмотрел себя — голого, потного, корячившегося в липком условно-кожаном кресле, похожего в этих разноцветных проводах-присосках на подопытного кролика. Чего ты добиваешься, парень? Куда ты прыгаешь? Даже Уильям Таккер, который, по замыслу авторов фильма «Ноттинг Хилл», поначалу по всем параметрам и кончика мизинца Анны Скотт не стоит, и тот по сравнению с тобой — колосс. Он высок, он красив, он скромен и обаятелен, он живёт в Лондоне и говорит на одном с Джулией (ну, пусть, Анной!) языке, он проживает, как бы там ни было, в двухэтажном собственном доме и имеет книжный магазин с продавцом-работником… Единственное, может быть, чем я могу сравниться с ним — мозгами. Ну, да мозги — вещество серое, его не сразу в человеке разглядишь-заметишь…

Господи, да что я — вообще шизанулся? Да кто же это будет разглядывать-оценивать мои извилины? Кому и на кой хрен они нужны! Да-а-а, уж конечно, лежит сейчас Джулия у себя в нью-йоркском дуплексе в перламутровой ванне-бассейне, да ещё и — с Бенджамином Брэттом, обхватила его своими бесконечными ногами, обмывает грудь его мощную, плечи, руки и все прочие члены тела ароматной губкой, а сама мечтает-грезит: как бы это ей повстречаться-увидеться с неким Ником Николаеффым из далёкой дикой России да поцеловать его сладко и взасос…

Нет, если серьёзно, парень, ну — какие у тебя перспективы? Да никаких! Да ни малейших! А серьёзности добавлять в виртуальные секс-игрища — так, действительно, можно плохо кончить. Угомонись, сказал я себе, надо, чтобы просто кончать. Придумал-нашёл себе игрушку, ну и — играй на здоровье. И моли только Бога (если можно Его о таких вещах молить!), чтобы никто не мешал тебе пробавляться этим виртуальным глюканатом как можно дольше. (Я поморщился невольно при воспоминании, как Анна моя, шелуша креветок и слегка запьянев от крепкого пива, взялась лепетать что-то про дурацкие надоевшие размолвки и про своё нежелание отправляться обратно до осени в Пахотный Угол. Пришлось даже крепкую ссору-драчку срочно провоцировать — до слёз, угроз и махания руками…)

В этот день я истязать себя больше не стал, завалился после душа спать, а на следующий вечер, накачанный до краёв хладнокровием и цинизмом, засел за работу. В инструкции к «TACTIL» подробно объяснялось, как я худо-бедно разобрал с помощью переводчика, что объект-образ для сексуально-виртуальных забав можно создавать и комбинированный. В качестве примера тут же демонстрировалось, как соединяется-монтируется голова Синди Кроуфорд  с телом Памелы Андерсон… Отец родимый, это надо было видеть! Гордо-высокомерное лицо царицы Синди, а под — ним силиконовые пузыри кухарки Памелы…

С Кроуфорд я дел иметь не хотел — уже пробовал, знаю. О силиконе Памелы и речи быть не могло. Посмотрел я Наталью Орейро — ничего девочка, гибкая, симпатичная, кожа нежная, но… Нет, всё же чересчур молода, да и хотелось мне для Джулии тело подобрать белое. Я не расист, я просто — эстет хрéнов! Я залез  в подкаталог «Nu» папки «JULIA», куда скачал-сохранил ещё несколько более-менее удачных подделок обнажённой Джулии с инетовских порносайтов. Особенно нравилась мне одна картинка: Джулия стоит вполоборота, с обнажённой грудью (а грудь хороша!), загорелая, с чётким белым следом от лифчика, руки её начинают стягивать-опускать трусики (уже белая полоска тоже видна), губы тронуты улыбкой, глаза смотрят открыто, без всякого смущения (Вот такая я… Да, такая!), ореол богатых рыжих вьющихся волос…

Взял я этот кадр, хотел добавить и то, самое первое, изображение (где она стоит, прислонившись к стене и так беззащитно-трогательно смотрится её маленькая, аккуратная, упругая грудь — с тёмным выпуклым соском, оканчивающимся крупной ягодой-ежевикой), но понял-догадался, что чёрно-белое фото не впишется в цветное виртуальное видео. Тогда я пошёл на самый крайний шаг, на распоследний — я достал из тайника-загашника кассету с жёстким порно, которую отхватил в разгульно-ухарскую минуту и которую так до конца и не прокрутил: первые минут пятнадцать ещё ничего смотрятся, в новинку, а потом, когда спустишь вместе с героями пару раз, чуть угомонишься — одна тошнота, отвратность и убогое однообразие. Но артистки (впрочем, какие они артистки, что это я!), эти мокрощелки, эти оторвы похабные — все как на подбор красотки отменные.

Ну вот никогда не мог этого понять-объяснить: зачем бабе, если ей дана от природы красота и потенциальная власть над мужиками (а значит и над миром!), зачем ей надо вот так позорно, примитивно, унизительно, по дешёвке торговать своей красотой, отдавать её за бесценок, обрекая себя на роль самой последней паршивой суки, не достойной не то что любви и поклонения, — убогой жалости даже… Господи, да ведь каждая красивая женщина — это потенциальная повелительница, госпожа и богиня! И вот эти потенциальные царицы и богини расщепериваются голышом перед объективом, подставляют все входы-выходы своих прекрасных тел всяким туполицым козлам, обсасывают их грязные члены, глотают-слизывают вонючую сперму… Тьфу! Впрочем, надо быть справедливым: мужики в бизнесе, политике, литературе, да и вообще в жизни ведут себя, зачастую, похабнее, бесстыднее и продажнее этих жалких порношлюх…

Итак, я выбрал короткометражку под названием «Лестница в рай» и позаимствовал из неё прямо-таки божественное тело сексапильной героини вместе с её охами, вздохами и стонами. Но это, как говорится, — на всякий случай. Основной материал для предстоящего действа я, конечно, собрал из фильмов Джулии. Я накопал все более-менее откровенные сцены, коих, правда, оказалось не так уж много и откровенность их у создателей «Лестницы в рай» могла вызвать только саркастическую похабную усмешку. Пригодились, разумеется, начальные кадры из «В постели с врагом», когда муж-садист дважды буквально насилует героиню Джулии… Из «Ноттинг Хилла»: Джулия-Анна приходит ночью к Уильяму, раздевается, а уже утром, они, лёжа в постели, рассуждают о колдовской притягательной для мужиков красоте женской груди и, балуясь, как бы разглядывают-изучают грудь Анны… Из ленты «Дело о пеликанах»: чудесный кадр, когда Джулия переодевается в гостинице перед встречей с киллером — белый трогательный лифчик, узкие трусики… Из «Свадьбы моего лучшего друга»: тоже переодевание, тоже трогательная полная обнажённость, несмотря на кружевное — теперь уже чёрное — бельё… Из «Сбежавшей невесты»: сцена из карнавала перед свадьбой — Джулия в костюме нимфы, по пояс обнажённая, в голубом лифчике… Из фильма «Я люблю неприятности»: сцена купания Джулии… Взял, конечно, опять Вивьен из «Красотки» — и когда она в ванне с Гиром, и когда они в постели, добавил ещё чудесную сцену, когда они лежат обнажённые в этой широченной постели лицом друг к другу, укрывшись одеялом лишь до пояса, и Джулия-Вивьен рассказывает Ричарду-Эдварду о своей неудавшейся жизни…

Одним словом, в результате двух недель напряжённого труда материал-то набрался, но более чем скромный во всех смыслах. Однако ж я не отчаивался. Во-первых, я надеялся на своё богатое воображение и, во-вторых, на «Лестницу в рай» и фотомонтаж из Инета. Я хотел на полном серьёзе поваляться в грязи, излечиться от романтических бредней, поглумиться над своими нелепыми фантазиями. Чем хуже — тем лучше! Это лозунг коммуняк периода пресловутой вонючей перестройки я взял в тот вечер на вооружение. Я даже подмываться под душем не стал. И кота за дверь не выгнал. Уж порно, так порно, стриптиз так стриптиз!

Разумеется, я предчувствовал-предполагал, что вряд ли всё пройдёт гладко, но на деле получился вообще полный абзац…

Мы с Джулией — в огромной комнате со стеклянными стенами, за которыми волнуется и пенится бескрайний океан. Я без слов хватаю её, грубо приподымаю-усаживаю на край стола, задираю подол платья, срываю трусики, оставив чёрные чулки, и начинаю сам, шумно пыхтя, рассупониваться, расстёгивать ремень…

Как вдруг мы уже в необъятной постели, совсем голые, но укрытые по пояс, и Джулия, ласково и благодарно — влюблёно! –– смотря мне в глаза, тихо говорит-рассказывает:

— Первый парень, которого я любила, был полным ничтожеством… Второй был ещё хуже… Моя мать звала меня магнитом для бродяг… Если в радиусе пятидесяти миль оказывался бродяга, меня неудержимо влекло к нему… Так я оказалась здесь — я пошла за бродягой номер три… И вот я здесь — без денег, друзей, без бродяги…

Но не успела она кончить свою грустную исповедь, как вдруг выражение лица её стало странно меняться, в глазах появился похабный блеск, и она, откинув одеяло, навалилась на меня всем телом, моментально соскользнула лицом вниз и впилась жадным ртом  в мою жалкую плоть, ещё не успевшую толком возбудиться. Её откляченный зад ходил ходуном в одном ритме с головой, она стонала и ухала не слабже Синди из контрольной сцены и порой звучно причмокивала… Бог мой, да Джулия ли это?! Пышные волосы закрывали всё её лицо, и надо бы дотянуться, убрать их рукой, убедиться, но странная вялость сковала всё тело. Это было точь-в-точь как во сне, в угнетающих кошмарах, которые так порой мучают уставшие мозги в похмельные ночи. И тут она приподняла голову: да, лицо было её, но какое-то незнакомое, чужое, некрасивое, потёртое — лицо распоследней бляди. Но самое отвратное — под этим чужим лицом Джулии висели-колыхались чужие необъятные груди. Эти громадные потные памеловские груди (как они-то сюда попали?!) каждая размером с мотоциклетный шлем, вызвали у меня приступ тошноты…

Я сорвал с себя тактильные присоски, откинулся в изнеможении на спинку кресла и несколько раз глубоко вздохнул, восстанавливая тонус. Не-е-ет, так дело, парень, не пойдёт! Начиналось-то всё романтично и красиво, а превращаться начало чёрт-те во что…

Всё — хватит!

 

Глик двадцать четвёртый

И хватит в прямом и полном смысле!

Я не только решительно нажал-утопил кнопку «Power», но и выдернул шнур сетевого фильтра из розетки, обесточил полностью весь компьютерный агрегат, выдохнул убеждённо:

— Всё!

Делалось-свершалось это так пафосно, словно пьяница-алкаш напоказ разбил недопитую бутылку водки и пригрозил завязать навеки и бесповоротно. Баксик с дивана ухмылялся, наблюдая за действом. Вот-вот, кстати, и про эти ухмылочки! Дело в том, что, случайно разбогатев после визита к редактору Кулькину, я разорился на свежий сидишник с пиратским софтом. Всего за сотню рублей я стал обладателем более чем полусотни программ — на тыщу баксов, не меньше. Так вот, на диске оказалась и последняя версия моего любимого (да и не только, думаю, моего!) текстовика — Word’а, в составе Microsoft Office 2000. А в этом двухтысячном Ворде среди помощников-подсказчиков оказалась симпатичная кошечка Мурка. В прежней версии, 97‑й, тоже был кот Лоскуток, но — примитивный, какой-то весь угловатый, скучный, малоподвижный. А эта красотка из семейства кошачьих, рыжая, как наш Баксик, совершала преуморительные выкрутасы: то грациозно выгибалась-потягивалась, то точила коготки, то ловила голубую бабочку, в которую превращался её ошейник-бант, то засыпала, свернувшись клубочком, а то вообще переворачивалась вниз головой и висела, словно летучая мышка. При этом Мурка умела мяукать (Баксик как услышал в первый раз — чуть с ума не сошёл), выдвигала и задвигала ящики виртуального сейфа, сохраняя в них мои документы, и, конечно же, каждый раз при своём появлении выдавала очередной полезный совет по работе с Word’ом.

Я всё и так уже знал без её советов, но не отключал эту опцию — нравилось мне, как Мурка при запуске Word’а выскакивает-появляется сбоку на панелях инструментов и подсказывает, к примеру, как вставить таблицу в текст или сменить кегль шрифта. Но вот накануне эта симпатяга с обычной своей лукавой ухмылкой до ушей выпорхнула на экран и посоветовала: «Следует быть осторожнее с ножницами — ими легко пораниться!» Ни фига! Я даже чуть прибалдел. Но, подумал, видно программисты майкрософтовские подшутили от скуки. Однако ж ведь и сегодня, о чём я забыл упомянуть, эта рыжая уморительная тварь снова мне выдала: «Учиться никогда не поздно!» Но и этого мало! Когда я ескейпнул-убрал  её дурацкий совет, вдруг изо рта её, совершенно против правил ограничиваться в день одним советом, выскочил-выдулся новый  комиксный квадратик с текстом: «Что само ушло, может само и вернуться!» Я не стал ждать продолжения и с помощью правой кнопки мыши удалил-спрятал взбесившееся животное с экрана. А сам подумал: всё, глюки чисто компьютерные пошли! Я слыхивал, что от интенсивного увлечения компом может такое начаться, но, признаться, не особо верил…

Итак, сверху мне подсказывали: пора было встряхнуться-отдохнуть. А способ для этого известен с незапамятных времён. Я достал все остатние кулькины деньги (вернее, конечно, по идее они были — николаевские), пересчитал: сохранилось всего четыреста двадцать. Ну, для начала хватит! Я оделся, вышел на улицу. Несмотря на конец августа жара стояла-колыхалась неимоверная. Днём зашкаливало в тени далеко за 30, да и теперь, уже поздним вечером (на часах — начало 12‑го), было липко, душно, томительно. Дверь подъезда выпустила меня прямо на центральную улицу Баранова — Интернациональную. По проезжей части и по широченным тротуарам носились в обе стороны потоки иномарок, ярко демонстрируя возросшее благосостояние части нашего народа. С разных сторон доносились убойная музыка и хмельной гомон балдеющих молодых барановцев. Я остановился в раздумье, как былинный витязь на распутье. Да и то! Налево пойдёшь (к соседнему подъезду) — в кабак-закусочную «Первый тайм» попадёшь; направо отправишься (к торцу нашего дома) — в бар-забегаловку «Золотая рыбка» упрёшься; прямо через дорогу — сразу три комка-павильона под одним названием «Тролль» роли летних ресторанов играют.

В душных помещениях ещё сильнее потеть желания не обнаружилось, так что я перешёл улицу к «Троллю», взял для начала сто пятьдесят водки, бутылку любимого «Толстяка», чипсы, орешки и устроился на свободном месте за столиком под навесом. В соседках у меня оказались две девахи, примерно мои ровесницы, уже заметно поддатые. Впрочем, я их сначала и не рассматривал. Но они сами вдруг начали ко мне клеиться. Я, конечно — по скромной бутылке местного «Жигулёвского», одной на двоих, — догадался, что мои визави испытывают финансовый кризис. Что ж, делать нечего, тем более водочка уже размягчила несколько фибры скукожившейся души.

— Ну, что? — залихватски, тоном прожжённого ловеласа-блядуна спросил я. — Скучаем, девочки?

Девочки-целочки с готовностью подхихикнули. Я присмотрелся: одна была совершенно неинтересной — грязная пышка с сальными соломенными волосами. Вторая же — в общем-то, ничего, вполне на уровне: рыжая, с зелёными глазами. Правда, одежда на ней, мини-юбчонка джинсовая и белая майка с красной надписью «Hollywood», свежестью и чистотой не блистали. Да ладно — раз пошло такое кино: Голливуд так Голливуд!

— Айн момент, девчата! –– продолжил, заводясь я. — Сейчас всё у нас будет о’кей!

Через минуту я притартал от стойки бутылку «Рябиновой на коньяке» и пару «Толстяков». Подружки мои жутко оживились, принялись что-то болтать без умолку, наполнять пластмассовые стакашки, опрокидывать…

— Стоп, красавицы! –– одёрнул я разбежавшихся шалав, забирая бутылку на свой край. — Пора бы и познакомиться!

Познакомились. Та, что рыженькая, даже привстала церемонно, представляясь: «Жанна». Жанна так Жанна, слава Богу, что не Джулия! Имя второй я то ли не расслышал, то ли тут же мигом позабыл. А с Жанной мигом выпил и на брудершафт — впрочем, пахло от неё табаком…

Ну да что там расписывать — сплошная гадость, вот и всё. Да и вспоминается всё с трудом — ещё бы: намешать в организме, молодом и уставшем, водку, «Рябину» и пиво! Короче, вскоре мы очутились — все втроём — у меня дома, перепугали Баксика до недержания мочи. С собой у нас, конечно, было. Смутно-смутно вспоминаю, как пили мы на кухне всё ту же «Рябиновую» с пивом, закусывали почему-то мороженым, потом я уволок Жанну в комнату, долго, бестолково раздевал и нудно трахал, совершая вялые фрикции, потея вовсе не от страсти, а от удушающей жары. Пьяная Жанна лежала подо мной бревном, мычала, пуская слюну, пыталась время от времени стонать, но у неё это плохо получалось. Пахло от неё всё тем же табаком (разорила меня на пачку «Marlboro») и густым хроническим потом…

Мерзость!

Утром я обнаружил кучу пустых бутылок из-под сладкой настойки и пива, окурки в тарелках на кухонном столе, ошмётки растаявшего мороженого на полу, а в кармане оставалось мятых ассигнаций меньше сотни. Погулял, мать твою!!!

 На работе Снежинка демонстративно морщила носик и фыркала — видать, даже хвалёный «Стиморол» не мог перебить-нейтрализовать пары моего сочного перегара, а утренний душ с шампунями и душистым мылом не до конца справился с моим развратным потом.

— Вот, Снежана Витольдовна, — нашёл в себе силы пошутить я, — до чего может опуститься-пасть человек, если к нему безразлично относятся коллеги по работе!

— Вам, Николай Александрыч, что же, всё по-прежнему жены мало? –– усмехнулась язва Снежинка.

— Увы! Увы и ах, Снежана Витольдовна, супружница моя меня бросила. Так что я теперь, можно сказать, вдовец… То есть, тьфу, типун мне на язык! Я хотел сказать — холостяк.

— Что — вы разошлись? –– недоверчиво спросила Снежинка.

— Да! Да!! –– понизил я интимно голос. — И сегодня вечером вас, Снежаночка Витольдовна, ждут в моей холостяцкой берлоге бутылка замороженного шампанского и моё пылкое горячее сердце!..

— Только сердце?

Нет, с этой женщиной разговаривать было невозможно! Я сделал вид, что насупился.

— Не обижайся, Колюнчик! –– сказала Снежана. — Если ты, и правда, стал холостяком — мы, может, к этому разговору ещё вернёмся… А пока, ради Бога, пойди хоть пива выпей или лучше коньяку глоток…

Что ж, почему бы мудрому совету и не последовать? Я выбрался на улицу — благо, подступило обеденное время — и отправился на угол Комсомольской площади, в рюмочную. По дороге я вяло размышлял, как хорошо, как замечательно было бы, если б со Снежинкой всё у нас получилось-наладилось: девчонка она симпатичная, умная, судя по всему, страстная, и уж если полюбит — о чём ещё и мечтать!..

Знал бы я, как уже назавтра возблагодарю Бога за то, что Снежана  не вынесла моего перегара и отклонила приглашение на шампанское! Предвидел бы я, как уже через несколько дней аукнутся-вспомнятся мои шуточки-приколы про холостяцкую жизнь!..

Весь вечер я пропил пиво в забегаловке, потом наспех ополоснулся под душем и завалился спать. И только утром начал замечать нечто странное: в паху зудело, чесалось и свербело. Я глянул — батюшки: там чего-то всё воспалилось и покраснело. Опыта в таких делах у меня совершенно не было. Нимало не медля и не раздумывая, я оделся и галопом поскакал в вендиспансер. Врачиха, уж разумеется, оказалась молодой и симпатичной, но отступать было некуда. Она осмотрела моё хозяйство, тщательно скрывая брезгливость на лице, деловито спросила:

— Насекомых нет?

Я слегка удивился — она же сама только что рассматривала-изучала!

— Да вроде, раз не видно, нет… Мне главное — на СПИД провериться…

Да, да, я ни о чём другом не думал, как только о ВИЧ-инфекции, о которой начитался-наслушался всяких ужасов по самые уши. Мне от страха даже в голову не пришло, что надо было не к врачу переться, а сначала анонимно сдать анализ. Тем более, врачиха-молодка насчёт покраснения кожи успокоила: вероятно — раздражение от тесного белья, плохо прополощенного после стирального порошка… Ну, еще бы, сразу поверил я: сам стирал, сам и полоскал — как уж сумел! Но вот СПИД… Узнав в лаборатории, что для сдачи анализа надо иметь свой одноразовый шприц, я чуть не поддался малодушию и уж совсем хотел было сбежать  и вернуться дня через два анонимно, но вовремя себя одёрнул: у врача я зафиксирован, направление на анализ выписано — теперь хоть с ментами, а разыщут и крови стограммовник так или иначе высосут…

Шприц я  побежал купил, анализ сдал, вышел из заразной лечебницы, сел на лавку у подъезда ближайшего дома и скорчился в позе роденовского «Мыслителя». Да и то! Подумать было о чём. Если назавтра объявят, что реакция положительная — тут-то и наступит тот самый пресловутый абзац и амбец… Со СПИДом, парень, долго не живут, да и сами люди жить не хотят… Вот тебе и потрахался, словил кайф!

И-ди-от!!!

На следующий день, как идти за результатами, я, удивляясь сам себе, долго стоял в углу перед иконками, которые понавесила, как это теперь и положено, моя Анна. Твердил я истово одну только молитву не молитву, но просьбу-мольбу:

— Господи, сделай так, чтобы всё было нормально!..

Господь стон мой услышал — анализ был в норме. Я вышел из больницы и, забыв раскрыть зонт, пошёл под дождём в противоположную от издательства сторону. Смешно признаваться — я плакал. Да что там плакал, я — буквально рыдал, прикрывая лицо от редких прохожих сложенным зонтом. Я рыдал от счастья, от ощущения полноты жизни. И только в этот момент понял — в каком страшном, в каком жутком напряжении находился последние сутки. Я глянул вокруг: ага, бессознательные ноги сами привели меня к знакомому кафешнику «Анюта». Я, вне всякого сомнения, вошёл (придётся опять звонить постфактум добрейшему Василию Викторовичу, фиксировать отгул) и, разумеется, на все остатние гроши заказал порцию водки, дабы отметить своё как бы второе рождение или, лучше сказать, — возвращение к жизни. Хватило на сто пятьдесят. Ну, да больше и не надо. Хватит пить-гулять, пора и за дело браться. А то жизнь так коротка и полна таких поганых случайностей. Всё, с завтрашнего дня надо всерьёз браться за английский (в компьютере без него, как без рук), пора и слепой метод набора текстов, наконец, освоить, неплохо бы и свою страничку в Интернете начать строить-монтировать… Да и с Анной пора начинать жить по-людски: заведём наследника, и всё у нас войдёт в норму — хватит откладывать-то!..

Вот так я сидел за чаркой бодрящей жидкости и рассуждал, строил планы, почёсывая время от времени в паху — мазь, прописанная неопытной врачихой, помогала не шибко…

Ровно через неделю я сидел один в своей квартире и чесал в затылке. Да и было от чего! На левой щеке моей кровавились свежие борозды-царапины, словно взбесившийся Бакс полосонул своей мощной лапой. Но это был не Баксик. На столе передо мной лежал мой паспорт со свежим фиолетовым оттиском: «1 сентября 2000 г. расторгнут брак с Насонкиной Анной Ивановной…»

Напророчил!

 

<<< Стр. 2                                                                                                             Стр. 4 >>>

 

 

 

 

çç            èè

 

© Наседкин  Николай  Николаевич, 2001

E-mail: niknas2000@mail.ru

 

Hosted by uCoz
Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru