- Николай Наседкин -

 

п р о з а

 

Главная | Новости | Визитка | Фотобио | Проза | О Достоевском | Пьесы | Дж. Робертс | Юмор | Нон-фикшн | Критика | Гостевая книга

 

 

МЕНЯ

ЛЮБИТ

ДЖУЛИЯ

РОБЕРТС

 

 

Стр. 2

 

 

Глики 9-16

 

 

 

 

Глик девятый

Но — есть Бог, есть!

Это первое моё антисемейное преступление — растрата подарочной заначки на мальчишеский марш-бросок в Москву — могло выйти мне боком. Но ещё раз подтвердилось замечательное правило жизни: любой тупик при подходе к нему вплотную оказывается, если Отец Небесный поможет, всего лишь поворотом.

Когда я сидел, скрючившись, на вокзальном сидении и выдавливал из себя лицедейские слёзы отчаяния, кто-то вдруг неуверенно окликнул-спросил:

— Николай Александрович?

Я поднял голову и привскочил — Василий Викторович, директор нашего университетского издательства. Ну и ну! Вот кого я меньше всего ожидал увидеть-встретить. У меня в крови — настороженное отношение к любому начальству, а тем более, к своему непосредственному. Притом Василий Викторович, человек не по-начальнически мягкий и обходительный, несколько раз, заметно краснея, намекал мне, что трудовой деятельностью моей доволен не весьма. Что ж, спорить было трудно: моё поэтическо-голливудское витание в эмпиреях мало способствовало качеству редактуры занудных методичек и диссертаций доморощенных университетских учёных мужей и дам…

Но там, на Павелецком, я, забыв всё и вся, чуть не бросился своему родимому начальнику на шею. Василий Викторович, разумеется, в положение вник (да и как не вникнуть — человека обокрали наглые московские воры прямо в переходе метро!), отстегнул взаймы разине подчинённому деньги на плацкарт, сам же его купил, чтобы в свой вагон (хорошо ещё, купейных не было — они почти в три раза теперь дороже), заплатил в вагоне за постель (ну разве можно было отказаться-сэкономить?), да ещё и чаем с печеньем напоил — это, разумеется, как бы не в счёт долга, но всё равно круглым счётом стольник набежал… Эх, и разворчится моя Анна Иоанновна, тем более ещё придумать надо было, на что я сто рублей вдруг взял взаймы и все растратил. Но если б я в то время знал-представлял, что я утворю 2-го декабря, в день получки!

А утворил я следующее: расписался в ведомости, получил свои полторы ставки (нам, редакторам, всем платили по полторы ставки, иначе зарплата была бы совершенно анекдотичной), ровнёхонько 714 рублей, отдал долг Василию Викторовичу, внёс пай за Интернет, отправился домой пешком, зашёл-заглянул по дороге в три-четыре места и, пришед нах хаус, протянуть супружнице то, что осталось от зарплаты — 100 рублей 00 копеек. При этом я ещё имел наглость, дыша смесью водки с пивом и приподымая целлофановый пакет с грузом, бормотать совершенно идиотское:

— Это… вот… Аня… как бы подарок тебе… к защите…

Анна, совершенно опупевшая, попытался взять пакет прежде сотенной бумажки, но я его спрятал за спину: там лежали восемь видеокассет.

Вообще, если откровенно, я и сам не понимаю, как я это отчубучил. Это было похоже на колдовство, наркотическое опьянение, временное затмение рассудка, на приступ шизофрении, наконец! Просто я ещё и ещё раз перечитывал статью в «Мари Клер», выискивал в Интернете и скачивал всё новые и новые фото Джулии, кадры из фильмов, рецензии, и в первую очередь — связанные с «Ноттинг Хилл». Я уже понимал-осознавал вполне, что именно эта картина наиболее сильно разбередит мне тревожно-сладостно душу. И самое обидное: какие-то чмо отвязные, снобы узколобые, онанисты членистоногие уже посмотрели «Ноттинг Хилл», сквозь губу о фильме этом рассуждают, снисходительно эдак похваливают и свою сучью иронию по адресу моей Джулии упражняют-испражняют, а я, как последний лох, сижу перед компом и на их вонючее слово им верю.

Подонки!

…Джулия Робертс поучаствовала в стряпне очередной сказки. На этот раз для мужчин («Красотка» была для женщин). Благодаря ей сказка получилась красивая, качественная, реальная (имеется в виду отсутствие волшебства, взрывов, спецэффектов и натянутого, нереального сюжета). Нереальна сама идея фильма: кинозвезда влюбляется в мужчину на улице. Представьте, что с нами будет, если вся мужская часть населения сядет ждать халявного счастья сложа руки? Женщины, вдумайтесь! И если ваш муж (жених) мечтателен, оградите его от этого наркотика!..

Писал это, судя по всему, большой хохотун, уже раз пять переболевший триппером, писал с большого бодуна для хохмы и для денег, а какая-нибудь дура, вроде моей Анны, и впрямь воспримет как руководство к действию. Так вот, никакие пересмешники интернетовские и никакие анны иоанновны не помешают мне увидеть «Ноттинг Хилл» и как можно быстрее, без промедления, срочно, сию же секунду!..

Это я так себя настраивал, заглянув после получки в рюмочную на Комсомольской, вдарив сто пятьдесят «Губернской» и запивая отвратную жидкость пивом «Барановский волк». Я осмотрелся: в гадюшнике было ужасно гадко. За одним столиком со мной сидела парочка бомжей — он и она, оба в невероятных лохмотьях, испускающие вокруг волны густого концентрированного смрада. Баба, разевая беззубый мокрый рот, поливала собутыльника отборным матом, пытаясь вырвать из его скрюченных грязных пальцев одноразовый хрустящий стаканчик с глотком водки. Мужик сопротивлялся, щерил то ли в улыбке, то ли в беззвучном крике чёрные пеньки оставшихся клыков и всё тянул свободную длань к лицу подруги, намереваясь, видно, сделать смазь, но та всё время уклонялась-уныривала. Наконец бомжу удалось добиться своего, но, к моему величайшему изумлению, вместо вселенской смази или толчка-пощёчины мужская особь погладила женскую по морщинистой грязной щеке и прошамкала сквозь тявкающий смех:

— Дура, Любка, ш-ш-што ты! Прямо настоящ-щ-щая дурищ-щ-ща!

— Почему? — замерла от обиды «Любка».

— Да патаму шта нельзя быть на швете кращи-и-ивой тако-о-ой!..

И «Белый орёл», воспользовавшись оторопью грязной дульцинеи, вырвал из  её цепких пальцев свою лапу с драгоценным сосудом, одним махом вылакал-проглотил остатнюю водку, браво крякнул, заткнул дыру рта ошмётком застывшего чебурека и с бравадой на меня глянул: мол, вот как с ними, бабами-то, надо… Бог мой, да они, поди, в иные горячие минуты ещё и целуются?!

Я выбрался на улицу, прочистил-промыл  глубокими вдохами лёгкие — воздух был сырой, густой, плотный: несмотря на начало декабря держалась плюсовая температура, и с неба беспрестанно сочилась какая-то морось. Так вдруг остро захотелось праздника, солнечного луча, радости. А тут ещё слышу:

— О, Николай! Коля! Твою мать! Здорово!!! Ты откуда, дорогой? И настроение смотрю —  ни в пду, ни в Красну Армию? А ну, бляха-муха, айда назад, мать твою, мою и нашу!..

Ну, прямо-таки, Бог послал — Аркадий Телятников. В своём тинейджерском прикиде (светлые джинсы в обтяжку, куртка рокерская с надписью «PLAYBOY», адидасовский колпак и мокасины на чудовищных протекторах) так похожий, вопреки возрасту, на подвижного шустрого подростка. Пора признаться, наверно, что человек я, в общем-то, не компанейский. Да, с друзьями-приятелями у меня — уж так случилось —  напряжёнка. По существу, один у меня друг-приятель во всём Баранове и есть — Телятников Аркадий, поэт по статусу и человек хороший по натуре. Он на тридцать пять лет подольше меня живёт на свете, однако ж душами мы, такое впечатление, ровесники, а может быть, он и помоложе ещё меня будет. Мы сошлись с ним, познакомились как-то раз случайно в этой самой рюмочной (которая находится-стоит на пути следования местных членов писсоюза из Дома печати к троллейбусной остановке и играет для них роль местного филиала буфета ЦДЛ), сразу перешли на «ты», и отчество его я то ли не знал никогда, то ли забыл напрочь. Аркадий подтверждал самим собой и всей своей сутью простую истину, которую большинство людей по глупости и наклонности к чванству знать-сознавать упорно не хотят, а именно: возраст человека определяется не количеством седин-морщин на бренном теле, а — состоянием души. Аркадий в 25 лет, когда меня ещё и в проекте не было, писал задорные комсомольские агитки, сейчас, в свои 65, пишет-сочиняет сочные, переполненные юной страстью и любовной энергией эротические стихи, которые, ей-Богу, по задору тем, комсомольско-прежним, ещё и фору дадут…

Мы с Аркадием, естественно, вернулись в рюмочную, заказал я ещё по сто «Губернской» с пивным прицепом, чокнулись и полчаса всласть общались. Он, Аркадий, удивительным каким-то образом всегда заряжает меня (да и, как я заметил, не только меня, а любого, кто с ним общается) энергией, оптимизмом и ухарством. Шёпотом разговаривать мой друг не умел и не желал, а  так как при своих полутора метрах с кепкой баритон имел на удивление громогласный, то и с лёгкостью перекрывал весь шум забегаловки, делая невольными свидетелями нашей интимно-пивной беседы всех присутствующих. Впрочем, местный бомонд тема нашего разговора заинтересовать не могла.

— Как, Аркадий, пишется-сочиняется? — спросил я, усмирив палёную водку добрым глотком «Волка».

— Ху…во! — ответил с горьким смешком друг, смочив пегие усы в пивной пене и, заметив, как я по привычке поморщился и укоризненно качнул головой, по привычке же отмахнулся: — Да хватит тебе, интеллигент хренов, здесь все матерятся! А стихи, брат, совсем перестали печатать, а если печатают, то платят — мандавохам на смех. А вот раньше!..

И Аркадий пустился в сладкие воспоминания о былом, когда за каждый из своих четырёх-пяти сборничков размером с записную книжку, вышедших в Центрально-Чернозёмном издательстве, огребал он гонорарий обалденный.

— Раз приехал из Воронежа после выхода очередной книжки, — рассказывал поэт, — пришёл к ребятам в редакцию молодёжки, уже поддатый, конечно, и на спор весь пол в кабинете сплошь устелил четвертными купюрами — гуляй, братва, мать вашу!..

Меня этот рассказ без дураков взволновал. Я ведь в душе, если начистоту, — сам поэт. Это ж какая красотища: ходить в семирублёвых стоптанных полуботинках по ковру-паласу из хрустящих денег, угощать толпу приятелей-друзей шампанским с коньяком до захлёбу, искренне забыв на время про ожидавших дома супругу, тёщу и детей… Нет, право, какой прекрасный лозунг истинно счастливых бесшабашных людей: эх, однова живём! И — шапку оземь…

Распрощавшись с Аркадием, я, под впечатлением его рассказа, перескочил Советскую и чуть ли не бегом устремился к магазину-салону «Лира»: да пусть весь свет провалится в тартарары, да пусть весь мир раком встанет, а я сегодня буду смотреть «Ноттинг Хилл»!

В «Лире», как я слышал в радиорекламе, были самые низкие цены. Я до этого рассматривал как-то видеокассеты в отделе городского универмага — там они продавались и по 90, и по 120 и даже по 200 с лишком рублей за штуку. Что ж, на этот раз реклама не обманула: все кассеты в «Лире» стоили почему-то всего по 45 рублей — то ли какие бракованные, то ли ворованные… Впрочем, не мне, с моими копейками в кармане было привередничать. Я кинулся к витринам и сразу увидел-узрел знакомый постер «Красотки», потом «Сбежавшей невесты», а затем ещё три кассеты, которые даже и не мечтал увидеть — с начальными, совсем ранними фильмами Джулии: «Мистическая пицца», «Стальные магнолии» и «В постели с врагом». Но «Ноттинг Хилла» не было. Чёрт! Ну не везёт так не везёт! И, что же, не солоно хлебавши уходить-ретироваться? Впрочем, долго сам себя я не уламывал. Я достал деньги, с каменным лицом заплатил 225 рубликов и загрузил драгоценные кассеты в пакет. Опьяняющая кровь растратчика горячо бежала-пульсировала по моим жилам, не желала остывать — я спросил продавца:

— И что, больше по такой цене нигде в городе кассету купить нельзя?

Нэлзя! — ответил продавец (он был явно «лицом кавказской национальности»). — В «Домэ тарговли» — па шэстдэсят

Пока запал не кончился,  я рысью домчался до «Дома торговли» и там отхватил ещё две кассеты по 60 рэ — «Мачеху» и «Свадьбу моего лучшего друга». Моего вожделенного фильма опять не оказалось. И тогда, уже вовсе осатанев и понимая, что ходу назад нет, я и помчался вприпрыжку именно назад — к ГУМу. И там, наконец-то, за 90 рублей я и отхватил видеокопию фильма, который мечтал увидеть-посмотреть до судорог в сердце, до конвульсий в душе…

Когда стоял я перед своей Анной Иоанновной, пряча пакет с драгоценным грузом за спиной, судороги в моём сердце утихли, конвульсии в душе ослабли, вернее — сменили полярность. Я осознал-понял до конца — скандала не избежать, сейчас начнётся отнюдь не голливудская сказка, а безобразная наша расейско-чернозёмная бытовая драчка-ссора. И такая хандра обуяла сердце и душу, такие там конвульсии-судороги тоски начались, что я, как каторжанин у Достоевского, вдруг во что бы то ни стало, хотя бы на время и любой ценой решил переменить участь, отдалить финал своего видеопокупочного кутежа. Зажав сотенную в кулаке, я бормотнул нечто нечленораздельное, мол, мне ещё надо куда-то минут на пять, отпихнул ногой Бакса, который всё тёрся о брюки, мурлыкал-здоровался со мной, и выскочил за дверь. Через пять минут я сидел в кафе «Славянка» и с отчаянным размахом расстратчика-самоубийцы гулял на полную катушку. Впрочем, стольника хватило лишь на триста граммов водки, кружку пива, мясо в горшочке и бутерброд с сыром. Но с учётом прежней полбутылки мне хватило, дабы набраться куражу на целый вечер под самую завязку.

Подробностей той битвы с моей Анной Иоанновной не помню, да и вспоминать не хочу. Смутно помню лишь, как весь вечер держал-прятал за пазухой, под майкой и свитером, пакет с кассетами, тщательно оберегая-прикрывая их руками, и вопил дурным голосом: «Не трогай мою Джулию! Не тро-о-ожь, дочь с-с-собачья!..», — а утром — так одетым и с раздувшимся животом — проснулся на раскладушке.

Слава Богу, ни одной кассеты не раздавил!

 

 

 

Глик десятый

И, хвала, опять же, Господу Всемогущему, — наутро была пятница.

Я дождался, скрючившись со своим «животом» на раскладушке, пока Анна, уже охрипшая от ругани, уйдёт в университет, позвонил Василию Викторовичу и, тоже сделав зачем-то голос охрипшим, грустно поставил его в известность, что по неотложным семейным обстоятельствам беру срочно, с его разрешения разумеется, отпуск-отгул за свой счёт на три дня. В принципе, я не врал: мы с Анной действительно давно уже решили, что я возьму-выпрошу такой отгул, но планировался он всего на два дня и — с понедельника. Что ж, разве виноват я, что обстоятельства срочные раньше подпёрли?..

В каких словах начальство разрешало мне не присутствовать на рабочем месте я толком не слушал, только поблагодарил, когда по тону понял, что разговор закончился, и положил трубку. Чувствовал я себя примерно так, как мужик из фильма «Зелёная миля», которого посадили на электрический стул, забыв смочить темя под контактом, и врубили ток. Меня трясло и корёжило, мутило и выворачивало, выгибало и корчило, скручивало и выжимало. Чёрт, ведь уже не раз самолично убеждался — водку с пивом спаривать-соединять ни в коем случае нельзя! Притом, даже и желания не возникало попробовать найти спиртное на опохмелку — от одной мысли икота начиналась.

Но придти-вернуться в себя как-то надо было. Я вздохнул непритворно тяжело и полез за своим НЗ: к задней стенке компа скотчем была прикреплена ампула из армейской аптечки с тареном — оставалось пять таблеток. Я ещё вчера подумал: чем в «Славянке» ошиваться, лучше пойти и ампулой-упаковкой тарена затовариться — и кайф покруче, да и полтинник сэкономил бы. Однако ж, известно: благими намерениями вымощена дорога в ад. Хотя, стоп: вру! Как раз в кайф, что не соблазнился накануне этой мыслью — знал: от выпивки отказаться можно, от наркоты, когда затянет, — чёрта с два. С тарена да с травки только начинается, а там — вниз и по скользящей без остановки! Но, понятно, такие разумные размышлизмы хороши на светлую голову. Я выколупал ампулу из тайника (пентюх мой стоит сбоку стола письменного, на коробке из-под принтера, приткнутый почти к стене — Анне туда и не сунуться), достал одну противоядную в полном смысле пилюлю, заглотил, запил водичкой и прилёг на пять минут, ожидая кайфа.

Кайф пришёл.

И вот мы вместе с господином Кайфом начали решать проблему — как и на чём посмотреть видео. У соседа слева видаком и не пахло: инвалид-нищета, прозябающий на смешную пенсию. У соседей справа, в 92-й, видак был, но всё равно, что его не было — скоты! Торгаши-бизнесмены вонючие! Они отхапали-своровали перегородкой половину общего коридора (в нашем доме экспериментальном система коридорная, по шесть квартир в секции), и мы, ближайшие соседи, уже третий год находились с ними в состоянии судебно-тяжбовой войны. Без особой надежды сунулся я в 94-ю: тётя Галя — пенсионерка, мужик её, дядя Женя, — строитель-работяга простой, баба Лена, старушка древняя, на иждивении… Однако ж, оказалось, не зря совсем пропащий забулдыжник дядя Женя (сколько раз поперёк общего коридора, благоухая перегаром, ночевал!) вот уже пять лет, как напрочь и полностью завязал — в хозяйстве у них имелось целых три телеящика: наш расейский «Рубин», два забугорных и в довесок южно-корейский видеомагнитофон «Daewoo». Выдали мне его на три дня без разговоров. Я подсоединил-спарил «Дэушник» с нашим «Горизонтом», настроил более-менее, переборол страстное желание заглотнуть-словить ещё один клюк от армейского «колеса», заварил кофе побольше и покрепче, сел в кресло напротив телевизора и…

Нет, всё же какая-никакая сила воли у меня есть-имеется: начал я не с «Ноттинг Хилла», а — по порядку, с «Мистической пиццы». На обложке-постере в графе «Ограничение по возрасту» значилось: «Не рекомендуется лицам до 18 лет». Такие надписи-предупреждения всегда волнуют кровь, щекочут воображение. Тем более, что на корешке кассетной обложки-чехла портрет Джулии (вернее, её героини Дэйзи) нескромную фантазию будил здорово: совершенно открыты плечи, почти полностью грудь, видны-заметны следы купальника на фоне загара и —  никакого намёка на одежду. Вот-вот, кажется, ещё чуть опустить нижний край рамочки и… Уж не позволила ли Джулия по молодости и неопытности на съёмках этой картины нескромному оку кинообъектива узреть-заснять чего-нибудь лишнего?..

Однако ж, и надпись-ограничение, и завлекательное фото, намекающие на фривольность, оказались всего лишь подлым рекламным трюком. Фильм как фильм — этакая «Москва слезам не верит» по-американски. И свою Джулию я еле-еле узнавал: обычная смазливая девчонка, вполне нормальная артистка, каких сотни. Короче, если бы не было потом «Красотки» и всего последующего, эту «Мистическую пиццу» хрен бы кто смотрел сейчас и на видеокассетах выпускал-тиражировал.

Но, разумеется, это я так брюзжу, для блезиру, от лёгкого, может быть, разочарования из-за гнусных рекламщиков. Я, конечно, жадно всматривался в каждый кадр, когда появлялась на экране Дэйзи-Джулия, порой останавливал просмотр, возвращался назад, крутил тот или иной эпизод по второму и третьему разу. Ей было всего двадцать, когда шли съёмки, и это мне страшно нравилось. (Признаться, я чувствую некий дискомфорт при мысли, что сейчас, в жизни, она старше меня на целых восемь лет!) И здесь, в «Пицце», она ещё была до первой нашей встречи, она была ещё не моя. И это тоже очень важно. Человек для нас начинает существовать с момента первой нашей встречи. И так хочется увидеть-узнать, каким он был до… Помню, с какой жадностью рассматривал-изучал я совсем ещё детскую, подростковую фотографию Джулии, разысканную в Интернете… Впрочем, это ведь не только с Джулией так: альбомы, оставшиеся от отца, снимки, где он ещё школьник, студент, молодой папа — я проглядел чуть не до дыр. Да, странное чувство брезжит-теплится в душе, когда видишь близких родных людей ещё чужими, ещё такими, какими были они до поселения в твоём сердце…

Выпив кофе, я зарядил «Стальные магнолии». Смотреть я начал с предубеждением. Горько было осознавать-воспринимать, что вот этот гнусный бездарный тип с рожей дебила по имени Дилан Макдермотт, который не глянулся мне ещё в Паутине, абсолютно не пришёлся по сердцу на обложке-постере кассеты и уж совсем, крайне, до предела, до приступа злобы не понравился с первого же своего появления на экране — что этот мерзкий заурядный тип не только в фильме как Джексон обжимал Джулию, но и в реальной жизни, как Дилан, считался даже женихом её. Тьфу!

И Джулия опять — всего только милая девушка с пышными русыми волосами и, казалось бы, не особо выдающаяся актриса — нет ещё взгляда Джулии Робертс, нет её мимики, жестов, почти нет её флюидов, её ауры… И вдруг началась сцена приступа удушья Шелби, её героини. Я-то смотрел эти кадры уже после «Красотки» и «Коматозников», а что же испытали в своё время зрители, присутствовавшие на премьере «Стальных магнолий» в 89-м, когда мало кому известная какая-то Джулия Робертс так сыграла?! Воистину, актриса, которая не боится ради достоверности момента и правды жизни превратиться перед кинокамерой в дурнушку — великая актриса. Я остановил кассету, шуганул Баксика с колен и разыскал в Интернет-распечатках отзывы об этом фильме. Господи, оказывается прототипом Шелби была родная сестра сценариста Роберта Харлинга, и он сам был поражён-ошеломлён воплощением этого образа на экране. По его словам, в этой сцене удушья Джулия Робертс «была так близка к смерти, как только возможно для ещё живого человека». Более того, на съёмках фильма присутствовала, оказывается, мать Харлинга, и вот, когда снимали сцену смерти Шелби, сын-сценарист хотел, не дождавшись окончания съёмок, увести мать, но та наотрез отказалась покинуть съёмочную площадку до тех пор, пока лично не удостоверится, что артистка встанет, очнётся, вынырнет, в отличие от дочери, из комы. И участники съёмок свидетельствуют: Джулия настолько вживалась в роль, что после каждого дубля её приходилось откачивать, возвращать к жизни — она, и правда, не умела, не умеет различать кино и действительность…

Я опять запустил видак, и уже ничто не могло затенить-притушевать моё впечатление от картины и игры Джулии — ни тупая самодовольная физия жениха Джексона; ни ужасная сцена, когда Шелби обкарнывают в парикмахерской под мальчишку, под фею-светлячка из «Капитана Крюка»; ни маразматический чисто американский юмор, когда, к примеру, в сцене свадьбы Шелби подружка-свидетельница ей, невесте, говорит, мол-дескать, из всех в округе, с кем она, подружка эта, сношалась, у Джексона — «самый большой», или когда братья Шелби украшают её свадебный автомобиль надутыми презервативами… И, конечно, потрясла до глубины души сцена на кладбище, уже без Шелби-Джулии, возле её могилы: с матерью от горя начинается истерика, и вдруг подругам удаётся её  рассмешить, заставить смеяться — сначала через силу, сквозь слёзы, а затем и искренне, от души — навзрыд… Поразительная по драматургическому  мастерству сцена! И был ещё до этого замечательный момент-кадр, когда появилась на экране всего на несколько мгновений совершенно доподлинная, зрелая, Джулия — в красном платье, с рыжинкой в распущенных по плечам роскошных волосах, засмеявшая своим, горловым неподражаемым смехом…

«Красотку» я пока пропустил, не стал пересматривать и поставил фильм со странным двусмысленным названием «В постели с врагом». Да что название! На обложке портрет Джулии, кадр из фильма, подан опять с толстым намёком на её обнажённость: она в ванне, на лице страх, глаза расширены, она испуганно прислушивается к чему-то и вот-вот выпрямится, вскочит… Ещё раз, разумеется, пробежал взглядом по шелухе рекламных слов с постера:

«Джулия Робертс в главной роли в захватывающем любовном триллере… Нежная красавица Лаура, доведённая до отчаяния ревностью и агрессивностью обожающего её мужа Мартина и не знающая как выпутаться из сетей брака, который стал для неё пыткой и тюрьмой, задумывает рискованную интригу… Губительные желания, опасные связи, рискованные страсти…»

«Любовный триллер» — сильно сказано! И, в общем-то, дух у меня захватило с первых же сцен-кадров. Мама миа! Первую «постельную» сцену я просмотрел-прокрутил раз шесть — не меньше. Да какая, к чёрту, постельная! Всё начинается на столе: он, этот гнусный Мартин, подсаживает Джулию (тьфу, Лауру, конечно!) на обеденный стол, стаскивает с неё чёрные трусики, раздвигает ей ноги, подтягивает по скользкой столешнице к себе, рассупонивается сам и входит неё… Но и этого ему мало! Подхватив её на руки, он, как в самой разнузданной порнушке, таскает её на руках, а она, бесстыдно обхватив его ногами в спущенных чёрных чулках, изгибается в приливах страсти, стремиться слиться с ним до конца, а затем он притискивает её к стене и продолжает, стоя, ритмично и кряхтя от натуги, агрессивно входить и входить в неё толчками, и она стонет-пристанывает — то ли от боли и унижения, то ли от наслаждения и счастья…

Господи, а я-то в «Мистической пицце» от милой  и действительно постельной сцены в припадке ревности вертелся как уж и кукожился: это когда Джулия в полумраке загородного дома Чарли незаметно исчезает, оставив его у камина, парень потом по разбросанным ею вдоль лестницы вешкам (сначала туфелька, потом кофточка, затем юбка,  а там и лифчик…) находит её в спальне, но всё самое скоромное происходит за кадром, и вот наша парочка уже лежит, скромно укрывшись одеялом, и ведёт приличную беседу… Да я этого скромнягу Чарли просто полюбил теперь, ей-Богу!

Но вторая порносцена с Мартином чуть примирила меня с поведением Джулии в первой: теперь недвусмысленно это была сцена не страстной чувственной любви, а — насилия с его стороны, и отвращения с её. Тем более, что уже был невозможно безобразный эпизод, когда гад этот, этот подонок и дегенерат избил Джулию… Нет, право, я понимаю, что это кино, это понарошку, это имитация-игра, но всё равно — ударить Джулию по лицу?! Мне кажется, да я просто уверен, что бы там ни говорили про мою Джулию, что-де она с каждым партнёром по съёмкам имела сексуальное приключение, но с этим Мартином, то есть — Патриком Берджином в реальной жизни, ничего у неё не было и быть не могло. Вот только жаль-обидно, до чего достоверно, жизненно сыграла она страсть, чувственность, оргазм в первой постельной сцене… И когда в финале Джулия разряжает пистолет в ненавистную рожу Мартина, уже я, сидя перед экраном ящика, чуть  было не словил оргазм от счастья и удовлетворённости: так ему, садисту грёбаному, который и мизинца Джулии не стоит, так ему, козлу вонючему, и надо!..

Между тем — я глянул — стрелки на часах показывали начало пятого, глаза вылезали из орбит, а Баксик уже орал за дверью благим матом (и когда это я выставил-шуганул его из комнаты?), требуя пищи. Чёрт, уже Анна вот-вот придёт-притащится! Делать нечего, я вырубил видак, спрятал все кассеты в свой дипломат с кодовым замком, и отправился на кухню. Надо было не только кота накормить-насытить, не только самому, наконец, чего-нибудь укусить-жевануть, но и состряпать какой-нибудь вкусненький ужин — ублажить благоверную. Я понимал — я виноват. Чего ж тут ерепениться и лезть в бутылку? В моих интересах было изо всех сил заглаживать свою вину, умасливать мою Анну Иоанновну, снимать напряжение в доме, утишивать бурю. В понедельник предстояла защита, и я отлично понимал, какое это нервомотательное и грандиозное событие в жизни Анны — не совсем же я басурман!

И вот только представить себе: у меня в кейсе под надёжным замком лежат кассеты с Джулией Робертс, из которых четыре я ещё и краем глаза не глядел, а я весь вечер пятницы и два выходных дня крутил-скручивал себя изо всех сил, даже и не упоминал про видео, дабы не раздражать жену, готовил ей и себе обеды-ужины, заваривал кофе, набирал и распечатывал последние необходимые тексты для защиты — всякие тезисы и цитаты… То и дело я поглядывал на переносной сейф со своими видеобогатствами и незаметно тяжко вздыхал. И сам себя пытался успокоить: ладно-ладно, дольше ждёшь — слаще будет!

Я дожидался с нетерпением вторника. Я, переполненный любовью (да, любовью!), ждал свидания с Джулией…

Моей Джулией!

 

 

Глик одиннадцатый

Понедельник — день, действительно, мерзопакостный.

С утречка помчался я аллюром на вокзал — встречать двух профессоров-старперов из Москвы, оппонентов хрéновых, устраивал их в гостиницу, угощал-кормил царским завтраком в ресторане, водил к памятнику Ценскому на Набережную возлагать цветы (на наши, между прочим, деньги купленные!). Накануне вечером ещё одного, вернее — одну, встречал я на новом автовокзале, учёная бабуся прибыла из Воронежа автобусом. Когда они все трое встретились за ресторанным аппетитным столиком, то сразу взялись лобызаться и щебетать: оказывается, эта троица специалистов по Сергееву-Ценскому наезжала в наш универ на защиты с регулярностью эпидемии гриппа, так что люксы в нашей гостинице «Театральной» и завтрак на троих стоимостью в мои ползарплаты — для них дело привычно-обыденное. Я попивал маленькими глоточками свой кофе, смотрел-наблюдал, как мои подопечные, эти два московских старичка-профессора в лоснящихся потёртых пиджачках вкупе с воронежской старушкой-докторшей филнаук в старомодном ветхом шушуне, шустро уплетают, несмотря на свои геморрои, язвы и гастриты, халявные омлеты со шпинатом да блинчики с творогом, улыбался, когда нужно было отвечать на вопросы, а сам с тоскою думал: да когда же вы нажрётесь-то, а? Впереди были ещё обед и банкет сегодня плюс сервис по полной программе на завтра, до отхода поезда.

Господи, помоги!

Доставив драгоценных противников в университет, я, по приказу Анны, как какой-нибудь лакей-официант, взялся строгать-лепить бутерброды с сыром, колбасой, красной рыбой — помогал накрывать столы сначала для промежуточного чая-кофе, а затем и банкетные. Хорошо ещё, что мы скооперировались с другой аспиранткой, Леной, которая защищалась по Вячеславу Иванову, так что хотя гостей, конечно, получилось больше, но на банкетных расходах и хлопотах в целом всё-таки выиграли обе стороны.

Как говорится, нет худа без добра — бутерброды помешали мне присутствовать на первой защите, и по лицам тех, кто этого не избежал, я отлично видел-понимал, что потерял не много: они с осовелыми глазами в перерыве жевали колбасу, глотали чай-кофе и никак не могли придти в себя. Да и то! Уже за одно название диссертации этой длинноногой Лене надо было давать звание академиссы всех и всяческих наук:

«Трансцендентальный параллелизм феноменального и ноуменального в умопостигаемой и мистически прозреваемой ассоциативно-субъективной транскрипции знакопонимания в мегатворчестве Вячеслава Иванова».

У моей Анны Ивановны тема-название диссертации по сравнению с этой походила на детский лепет, всего лишь — «Роман С. Н. Сергеева-Ценского “Обречённые на гибель”: нравственно-философский и поэтический контекст». И, по крайней мере, мне, может потому, что я уже знал её вдоль и поперёк, всё в этой как бы научной работе было понятно, и я верил диссертантке, что у Сергеева-Ценского был и нравственно-философский, и, тем более, поэтический контекст. Мне это было понятно. Я другого не понимал: кто сейчас читает этого Сергеева-Ценского? Кто вообще знает о романе «Обречённые на гибель», который и при жизни-то автора не шибко был читаем? Кому, к чёртовой бабушке, нужна ещё одна диссертация по умершему давно и прочно и, без сомнения, навечно литератору, по совершенно мертворожденному роману?..

Но особенно доконали меня мои подопечные два старикана и старушенция, профессора долбанные — встали и слово в слово прошамкали всего-то по две фразы: мол, Сергеев-Ценский — величайший писатель-классик отечественной и всей мировой литературы, и, дескать, исследование Анны Ивановны написано грамотно, мило и внесло неоценимый вклад в отечественное литературоведение… Стоило огород городить, места-люксы в гостинице бронировать! Нет, правда, какие всё же свиньи! Я имею в виду наших, барановских: ведь пусти они меня в аспирантуру, дозволь диссертацию мою по Достоевскому закончить (уже дипломная моя, по существу, — половина кандидатской), то сейчас бы я вот в этой самой аудитории защищался, и слушатели балдели бы не от скуки, а от удивления, восхищения и восторга. Да, зуб даю, это была бы лучшая и уникальнейшая защита в стенах нашего доморощенного, зачуханного, слепленного из задрипанного педа университетишки!..*

На банкете, когда все пять-шесть десятков рецензентов, оппонентов, однокорытников и прочих гостей-участников действа отошли несколько от «ассоциативно-субъективной транскрипции» и «нравственно-философского контекста», размягчели мозгами и душами, общество потребовало тоста со стороны верных помощников новоиспечённых кандидатов филнаук, без которых последним ни за что бы не удалось осуществить свой титанический труд и обогатить отечественное и мировое литературоведение, короче говоря, — родственников. Я уже здорово-таки поплыл от четырёх-пяти рюмашек, попробовал было свалить-переложить почётную обязанность на Вована, который подоспел как раз к банкету и теперь с аппетитом жрал свою забугорную «скотчскую» водку из отдельной бутылки, — как самого близкого к одной из диссертанток по крови и одного из главных спонсоров банкета, но тот бесцеремонно потуги мои оборвал-скомкал:

— Ты чё, родич, в натуре, ваще волдырь? Прибурел ли чё ли? Я, блин, бабки кинул и ещё бакланить должен? Давай без базара, блин, толкай речугу!

Профессора с доцентами глаза повыпучили, Анна покраснела, дёрнула братана за рукав. Делать нечего, я встал, поднял рюмку с «Губернской», откашлялся и начал:

Ка-а-ароче, базар о чём? Жил один раз такой пацан, типа Вован, держал недвижимость, имидж на морду натянул, ну, типа, блин, новорусишь, ваще

Анна так дёрнула меня за полу пиджака так, что я чуть не сел.

— Пардон! Пардон, дамы и господа-товарищи! Не в ту степь!.. — я, против правил, хлебнул из рюмки до тоста, долил её и начал оформлять здравицу заново: — Экзистенциальное состояние трансдетрансцеде… трансцендентного феномена и ноумена…

На этот раз Анна рванула за пиджак так, что я чуть не громыхнулся на пол вместе со стулом.

— Ты будешь говорить нормально или нет?

В голосе её, в лице было столько боли, обиды, стыда. Мне вдруг стало на минуту совестно: и вправду, она-то чем виновата? Да и, действительно, что люди подумают: мало того, что дурацкую никому не нужную диссертацию накропала-защитила, мало того, что братец — питекантроп яйцеголовый; так ещё и муж-мужик — то ли алкаш-неудачник, то ли псих шизанутый

Я согнал дебильную улыбку с лица и вполне искренне сказал:

— Прости, Аня, пошутил неудачно — устал!

Общество разочарованно (пронесло скандальчик-то!) зароптало: какая, мол, усталость, если не ты диссертацию вымучивал? Но меня с элегического настроя сбить уже было трудно. До самого конца филологической пьянки я был корректен, выдержан и куртуазен. Я даже в пароксизме галантности выдал длинноногой рыжей Лене, второй диссертантке, необыкновенный, сумасшедший, фантастический комплимент, подливая ей вина в бокал:

— Вы чем-то напоминаете мне Джулию Робертс!

— А кто это? — спросила новоиспечённая кандидатка филнаук, прожёвывая котлету.

Тьфу на вас!..

«Тьфу, тьфу, тьфу на вас!» —  я твердил это про себя как заклинание наутро тяжёлого дня вторника, опохмеляя старичков-оппонентов и опохмеляясь с ними сам. Воронежская учёная бабуся, правда, наотрез отказалась лечиться даже и на халяву, хлебала до самого автобуса беззубым ртом кефир со сметанкой в кошмарных количествах, московские же деды наскребли-таки порох в дырявых своих пороховницах — по пивку с креветками оттягивались по полной. Пиво в больших количествах, в отличие от водки, душу человеческую удобривает-размягчает. Честное слово, мы со стариканчиками-профессорами из МГУ, которые ещё моих родителей в своё время учили-просвещали (я потом у матери справился — действительно, учили!), почти сдружились за «Балтикой» и «Толстяком». Они мне всё жаловались, как трудно им в столице жить-выживать, как несправедливо, что все их глобально-профессорские знания по Ценскому, Леонову, Панфёрову и прочим Серафимовичам нужны-востребуются всё меньше, всё реже… Но самое трогательное, эти старички-филологи до чрезвычайности гордились тем, что они, как несгибаемые коммунисты, знаний-убеждений своих не предали, вектор научных интересов не сменили, в отличие от некоторых. Из этих «некоторых» особенно, чувствовалось, раздражала моих докторов-собутыльников некая профессорша Кондакова.

— Представляешь, Коля, — в голос, перебивая друг друга и пуская пивные пузыри, твердили-повторяли они, — кандидатскую защищала по «Цементу» Гладкова, докторскую по «Гидроцентрали» Шагинян, читала лекции по соцреализму, а теперь — нате вам! — ведущий специалист по литературе русского зарубежья вообще и творчеству Шмелёва в частности! Как это тебе нравится?..

Мне это не нравилось. Потому что милым старичкам моим, в свою очередь, не нравилось, как подло мне зарубили аспирантуру и не дали написать-защитить эпохальную диссертацию по Достоевскому, им это очень и очень было не по сердцу, они шумно возмущались и негодовали. О, мы отлично понимали друг друга! И когда, напившись пива почти до горла (всё же денег, выданных Анной, на полный кутёж не хватило), и подремав в гостинице до вечера, мы очутились наконец на вокзале, я вполне искренне приобнял их по очереди на прощание и ткнулся носом в отвороты их обветшалых дублёнок. Настроение моё, несмотря на похмельную тяжкую муть, витало в эмпиреях, ибо после лоснящихся от старости профессорских тулупчиков я пылко обнял на прощание и блестящую новёхонькую нутрию моей Анны Иоанновны. Да, да! Она с этим же поездом, в одном купе со своими оппонентами отправлялась в столицу самолично отвезти-доставить куда следует все диссертационные бумаги для окончательного вердикта.

С вокзала домой я летел на крыльях, трепеща ими, крыльями, от страстного нетерпения: полтора суток, две ночи и целый необъятный день, я буду наедине с Джулией.

Только я и она!

 

 

Глик двенадцатый

Да где там — наедине!

Поставил я сразу, лишь только сварив полную большую турку густого как кисель кофе, «Свадьбу моего лучшего друга», и, разумеется, тут как тут объявился рядом с нею красавчик Джордж. Правда, уже вскоре выяснилось, что Джордж этот — ярко голубого цвета и у них с Джулианной, героиней Джулии,  всего только обычно-братская или, скорее, обычно-сестринская дружба. Но зато через пять минут появился тот самый ещё более «лучший друг», Майкл, которого Джулия-Джулианна, видите ли, без ума любит. Самое противное, этот Майкл О’Нил в исполнении Дермота Мэлруни (Dermot Mulroney), действительно, неприязни не вызывал — вполне симпатяга, по крайней мере, Сазерленд или Макдермотт ему и в подмётки не годились. Но уж так Джул по ходу сюжета ему на шею вешалась, так унижалась перед ним!..

И ещё, всматриваясь в Джулию на экране, я помнил, держал в памяти весьма любопытные суждения из одной веб-рецензушки на фильм:

«Говорят, в реальной жизни Джулия Робертс как раз такая, какой она получилась в «Свадьбе моего лучшего друга». То есть какой получилась её героиня Джул. Она не любит сентиментальностей, идёт к цели прямо, умеет бороться за то, что, по её мнению, является её собственностью. Но при этом она — проста и естественна, что притягивает к ней людей и сглаживает жёсткость, которая, на первый взгляд, преобладает в её характере…

На фоне исполнителей других ролей Джулия Робертс выглядит более естественно и потому, кстати, вызывает больше симпатий. Она может быть разной в течение одной сцены, что, собственно, и требует от неё сюжет, и она прекрасно знает, что сделать со своим лицом, чтобы казаться на экране живым человеком…

Уж насчёт «казаться живым человеком» — это в самую точку! Стыдно признаться, но я так забылся, что в одной из сцен (в парке она собирается объясниться в любви Майклу), когда она в очередной раз спрятала свои чýдные, прекрасные глаза за тёмными стёклами,  с досадой вскричал:

— Джул, да сними ты эти дурацкие очки! Они же тебя только портят!..

Я, конечно, тут же заткнулся-опомнился, но Джулия и впрямь, словно меня услышав, поспешно сдёрнула очки и быстро, незаметно для Майкла, глянула виновато прямо мне в глаза… Ничего себе! Я остановил плёнку, вернул чуть назад, прокрутил эпизод ещё раз: у-у-ф, ну, конечно же, простое совпадение! Можно подумать, я сомневался… Но ведь перед этим была ещё эта сцена с переодеванием в ателье (не хотел рассказывать, да уж — ладно): Майкл, скотина, врывается без стука в комнату, а Джулия только-только сняла платье, стоит, голубушка, только в лифчике и трусиках — чёрных, кружевных… Нет, правда, здесь она, с её неподдельным испугом, растерянностью, неловкими движениями настолько трогательна, беззащитна, жизненна, реальна… Притом, в кадре эти несколько восхитительных мгновений она была совершенно одна…

Вдруг громоздкий «Горизонт» наш как бы распался на атомы, растворился-исчез без следа, и то ли меня втянуло в телепространство, то ли телеэфир мощным потоком хлынул прямо на меня, и на несколько секунд все грани-барьеры стёрлись: перед моим оторопелым взором стояла в углу нашей убогой комнаты босыми ногами на затёртом ковре полуобнажённая женщина, пыталась прикрываться и, смущённо улыбаясь, смотрела мне глаза в глаза. Сердце моё притиснуло, дыхание исчезло — буквально оцепенев от восторженного страха, припадка робости, я не мог даже охнуть. Клянусь, я чуял-ощущал аромат её духов! Я слышал её быстрое дыхание!..

Баксик осуждающе смотрел на меня с дивана и презрительно шевелил усами, когда я наконец остановил-прервал наваждение и поплёлся в ванную: мол, уж совсем, хозяин, чеканулся — вместо того, чтобы, как положено, своего любимого кота на коленях убаюкивать, вон чего утворяет… Да и в ванную для чего пошёл — преотлично знаем-с, мур-р-р-р, мур-р-р-р!

— Заткнись, жидёнок! — гаркнул я и погрозил котяре кулаком. Он мгновенно свернулся ёжиком, надулся, затих — терпеть не может, когда называю его жидёнком.

Да уж, чего скрывать — перевозбудился я крепко, до не могу. Это уже, как ни крути, на извращение начинало походить. Видать, колёсико тарена в организме чересчур раскрутилось-разбаловалось — я таки принял одну таблеточку для разогрева души и поддержания мозгов в виду затяжного киновечера. Я всё же сходил зачем надо в ванную, затем открыл бутылку «Балтики», которую хотел оставить на утро, со вкусом выпил, уравновесился.

Я специально ещё раз вернул-прокрутил эпизод с переодеванием: ничего запредельного — нормальное кино. Мне даже удалось вполне цинично отметить-зафиксировать в сознании, что грудь у Джулии всё же действительно весьма скромных размеров, и этот чёрный маленький лифчик выглядит-смотрится как-то по-девчоночьи трогательно, наивно, беззащитно… Но потом, повторяю, был эпизод с тёмными очками, когда я опять полностью и весь забылся, словил глюк. А когда в финале фильма Джулия, танцуя с Джорджем, принялась смеяться, закатываться своим феерических хохотом, закидывая голову — смех этот неповторимый буквально заполнил всю мою полутёмную душную комнату, звучал так реально, так непосредственно, так близко, рядом, вокруг, что я, закрыв глаза, весь, с головой погрузился в эту дивную иллюзию, на ощупь давя батоны пульта, вновь и вновь возвращаясь чуть назад, дабы головокружительный смех этот никогда не прекращался…

Нет, всё же надо было срочно брать себя в руки. К чёрту этот тарен! К чертям собачьим туман в голове! Я сварил ещё одну турку крепчайшего кофе, чуть не залпом выглотал — аж сердце затрепыхало-забилось. Поставил кассету с «Мачехой». И — тут же уравновесился, тут же угомонился-затих. Увы, ни сама картина, ни Джулия в ней восторга не вызвали. Или я просто перегорел? Да нет, она, и вправду, была сама не своя. Ну зачем, зачем она согласилась стать бесцветной блондинкой с прямыми гладко зачёсанными волосами, с этой ужасной чёлкой? Ну ни дать, ни взять — Барбара Брыльска из «Иронии судьбы» или, того хуже, какая-нибудь отечественная Вера Глаголева. А уж мужик её в фильме — просто-напросто мухомор какой-то, попоганей Вуди Аллена. Нет, право, какому болвану в голову пришло этого Эда Харриса, похожего на бухгалтера, мясника или водителя говновозки, выбрать в партнёры Джулии Робертс? Я даже глаза закрыл и заскрипел зубами во время мерзопакостной сцены, когда Джулия-Изабель в белых брюках и облегающем сером свитерке сидит на столе в кухне, а этот плешивый говновоз*, раздвинув ей ноги, сжимает её в объятиях, по-хозяйски обсасывает-целует её рот… Нет, не это больше всего бесило, не то, что он, этот старый хрен сутулый, её целует-обмусоливает, пришепётывая: «Я соскучился!..», — а то, что она с хорошо играемым удовольствием-сладострастием не только отвечает на его паскудные поцелуи, но и сама жадно сосёт-облизывает его вонючие бледные губы, пристанывая: «Я тоже соскучилась, милый!..»…

Смотреть противно!

Мне бы надо остановиться, не рисковать — настроение явно зашкаливало не туда. Но, с другой стороны, подумал я, может быть, как раз «Сбежавшая невеста», которую я так настойчиво искал по всей Москве и из-за которой чуть не превратился в бомжа, поднимет мой тонус, разогреет застывшую-захандрившую душу. Я проморгался, сделал несколько энергичных упражнений, встряхнулся и дал зажигание видеотачке, запустил мотор — давай, давай, вези меня отсюда прочь, поближе к Голливуду, в страну наркотических грёз и упоительных глюков!

Появился на экране Ричард Гир — ну вот и классно: хай, Ричард! Он здорово поседел со времён «Красотки», но всё равно смотрелся клёво, этаким нестареющим плейбоем. Да-а-а, Ричард Гир — это вам не Эд Харрис! Вообще, страшно забегая вперёд, скажу-признаюсь: из всех мужиков Джулии меня не раздражают рядом с нею в какой-то мере Ричард Гир и, ещё безусловнее, — Хью Грант. Вот говорят, любовь может достичь такой степени накала и бескорыстия, что допускаешь счастья любимого человека с другим. Если это верно, то я бы смог пережить, выйди моя Джулия за Ричарда или Хью. Но этот её краснокожий могиканин Бенджамин с вытесанной, как у каменных болванов с острова Пасхи, мордой — ну совершенно ей не пара! Нет, лично против него я ничего не имею, может, он и вправду, как утверждает она, — человек доброты безмерной и не совсем глуп, но ей он не подходит и баста! Или у них там, в Америке, совершенно не знают, не понимают, что в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань?.. Вот когда рядом с этим Бенджамином Брэттом видишь своеобразную милашку Сандру Баллок (я имею в виду фильмец «Разрушитель») — душа радуется: просто идеальная парочка, ну прямо из одного замеса глины вылеплены…

Итак, на экране появился стареющий лев Гир, или точнее, на российский манер, — стареющий жеребец Гир, который, по замыслу режиссёра, борозды испортить не должен был. И вот вскоре, когда в кадре появилась уже и Джулия, стало как-то чувствоваться-ощущаться — на уровне подтекста, что ли: наш доблестный Ричард довольно шибко растерялся, встретившись опять на съёмочной площадке с бывшей Вивьен. Да и то! Помнится, после «Красотки» он с великолепной интонацией киномэтра и пресыщенного самца снисходительно мурлыкал в интервью, мол, девочка подаёт большие надежды, благодушно похваливал её за скромность и естественность поведения перед объективом камеры. Теперь же, видно, никак ему не удавалось осознать до конца и полностью, что теперь такая тональность в поведении с Джулией никуда не годится, что теперь смотреть-посматривать на неё сверху вниз глупо и неловко. Да что там самовлюблённый, как все обычные кинозвёзды, Ричард Гир, когда трезвый, уравновешенный и повидавший на своём веку этих звёзд целые галактики Гарри Маршалл был без дураков поражён и с неподдельным восхищением рассказывал:

— В первый же день съёмок «Сбежавшей невесты» я понял, как далеко вперёд продвинулась Джулия. Она стала гораздо сильнее и как актриса, и как человек. Когда мы снимали «Красотку», она очень нервничала, постоянно волновалась из-за пустяков…

Мы снимали в маленьких городках неподалёку от Балтимора. Стоял декабрь, и местные жители по полдня мёрзли на холодном ветру только для того, чтобы в течение одной секунды увидеть Джулию живьём. Однажды меня предупредили, что могут возникнуть беспорядки, и тогда я попросил актёров выйти из трейлера и поприветствовать толпу, чтобы потом попросить людей уйти. Когда вышел Ричард Гир, в толпе зааплодировали и заулюлюкали. Когда вышла Джулия, началась коллективная истерика. Завидев её, люди плакали. Взрослые люди. Джулия так растерялась, что не знала, что сказать…

Получается, не только режиссёр с давнишним партнёром удивлялись чудесному превращению начинающей актрисы в суперзвезду, но и сама она, скромница, ещё никак не могла этого осознать и принять к сведению.

Впрочем, я как-то вяло думал-вспоминал об этом, пока мелькали начальные рекламные кадры отрывков из других видеолент, уже предчувствуя, что сил-эмоций на просмотр фильма может не хватить. И — точно! Я, как последний дурак, пытался таращить наперекор всему и вся глаза, всматривался, подогревал себя даже репликами, мол: «Джулия! Что же ты, а?..», — но картина упорно не затягивала меня внутрь. Даже когда Джулия опять взялась красоваться на экране в одном лифчике (во время предсвадебного праздника-карнавала), я не смог возбудиться-проснуться. А уж дурацко-непременный этот американский бейсбол и дебильно-похабные шуточки про «одноглазого змея» и вовсе раздражили до предела. Нет, только вдуматься, родная бабушка внучке говорит-шамкает, мол, невинные девушки должны всегда бояться «одноглазого змея», а Мэгги (героиня Джулии) этак весело, без тени смущения отвечает-признаётся: «Одноглазого змея я уже давно приручила, бабушка!» То есть, по существу, если без дураков переводить-толмачить, Джулия заявила родной бабушке: «Бабуль, ты чё? Да я уже в полный рост трахаюсь!..»

И всё же  один эпизод меня встряхнул, не мог не встряхнуть, не взбодрить — сцена примерки свадебного платья. Нет, правда, как всё же хороша, как прекрасна Джулия в иные моменты — запредельно. Тем более (молодец Маршалл!) перед этим она выглядела предельно буднично: джинсы потёртые, тёмная глухая куртка, волосы собраны в скучный пучок на затылке… И я верю, я абсолютно поверил, что герой Ричарда Гира тоже обалдел в этот момент и пытался читать перевёрнутую газету. Ещё бы! Вдруг появляется из-за ширмы на возвышении-подиуме вместо невзрачной (да простит мне Господь!) провинциалки Мэгги эта великолепная красавица с распущенными пышными волосами, в открытом королевском платье, с сияющим торжеством красоты взглядом — так похожая на ослепительную кинозвезду Джулию Робертс… И так мне стало обидно, когда по законам кинокомедии Мэгги под конец сцены задрала пышный подол празднично-подвенечного платья, дабы показать для смеху Гиру и мне нелепые сапоги на своих ногах. Досмотрев фильм, я собрал остатки сил, вернул ленту назад, и ещё раз прокрутил эпизод со свадебным платьем и перевёрнутой газетой. Я смотрел-вглядывался в ослепительную невероятно красивую Джулию, почти уткнувшись носом в экран телевизора, и чувствовал резь в глазах — не столько от усталости, сколько от просочившихся из глубин организма совсем ненужных и непонятных слёз…

В четвёртом часу утра я расстелил кое-как диван-кровать и — свалился без сил. Одно только желание и успел сформировать-оформить в заволакивающемся туманом мозгу: увидеть бы во сне её именно вот такой — невероятной, ослепительной, яркой, прекрасной…

Красивой до слёз!

 

 

Глик тринадцатый

Утром я, уж разумеется, проспал.

Когда примчался на полусогнутых в университет и услышал всё, что положено слышать нерадивому работнику от начальства, выяснилась ещё одна довольно препоганая вещь: нагрянули очередные Сергеево-Ценские чтения. Проводились эти чтения каждый год, аккурат в одно и то же предновогоднее время, но, как, к примеру, зима для коммунальщиков или уборочная для колхозников, момент этот для универа наступал-обрушивался всегда неожиданно и вызывал жуткий аврал, по крайней мере, в нашем издательстве. И вот теперь — к понедельнику предстояло выдать-отредактировать два толстенных тома докладов, статей, тезисов и прочей псевдонаучной дребедени, которую настрогали за прошедший год неутомимые студенты, аспиранты, доценты, профессора и прочие доморощенные академики-специалисты по творчеству забытого классика.

Нас, редакторов, — четверо. Я попал в пару, конечно, со Снежаной. Самая из нас опытная Евгения Петровна предпочитает в таких случаях делить работу с тихой усидчивой Олей, а мы со Снежинкой, по её мнению, — два сапога пара. Между прочим (уж отвлекусь чуть в сторону), мне в этом плане очень даже можно позавидовать: ещё бы, у того же Вована, например, в его вонючей виртуальной лавке одни самцы за прилавками, да и среди покупателей подавляющее большинство мужиков. Или взять Аркадия Телятникова, опять же к примеру, — в их дурацком писсоюзе видит он вокруг себя, по преимуществу, одни испитые усато-пегие и седобородые образины*. Я же, по сравнению с ними, прямо-таки в пресловутом бабьем царстве (уж скажу помягче — женско-девичьем) тружусь-блаженствую, казалось бы, можно и позавидовать. Но завидовать на самом деле нечему — вот если б я был каким-нибудь Жоржем Сименоном… Я когда Аркадию рассказывал об этом неутомимом папаше комиссара Мегрэ, друг-товарищ мой от зависти к французу языком прицокивал и поэтично матерился, восторгаясь. Да и то! Оказывается французский беллетрист-детективщик имел такую ненасытную натуру и такой вулканический темперамент, что не только выдавал каждую неделю по новому роману, но и в обязательном порядке совокуплялся ежедневно с новой женщиной, а то и двумя вплоть до самой смерти, перетрахав таким образом за свою жизнь несколько тысяч особей противоположного пола.

Я — не француз. Вероятно, я тоже смог бы сойтись-совокупиться с любой и каждой Евой в возрасте от 15 до 50 лет, но только, вот именно, если б мы оказались с ней где-нибудь в райском саду  или на необитаемом острове вдвоём и уж деваться-бежать было бы некуда, да и то произошло бы это не сразу и многое зависело бы не от меня, а именно от Евы… Таков уж я есть: то ли урод морально-сексуальный по натуре, то ли воспитан как-то скособочено, то ли чересчур робок и закомплексован от природы, то ли просто жаль мне сперму мою драгоценную куда попало сливать-разбрызгивать без цели и особого кайфа…

Нет, я, конечно, не совсем уж такой тюфяк, каким прикидываюсь. Когда я только-только пришёл в издательство, увидел этот гарем бесхозный (на пятерых рабочих — двадцать пять колхозниц!), то невольно приосанился, грудь свою цыплячью выпячивать взялся-начал, глазенапа по сторонам запускать, с интересом улавливать взгляды ответные. Повторяю, в этих делах я человек не торопкий, так что, как говорится, не прошло и полугода, как я всё ж таки более-менее определился: сильнее всех притягивала мои взгляды и волновала мою кисельную кровь Настя, вернее — Настасья Викторовна, конечно. Особенно дивными были у неё глаза — тёмно-карие, таинственно-глубокие, с каким-то мерцающим чýдным ласковым светом, уловив который во время разговора с нею, я чувствовал в глубинах своего организма сладкое шевеление тайных томительных желаний. Причём в иные моменты и именно своим загадочно-прекрасным взглядом Настя удивительно как напоминала мою Джулию: я даже два снимка Джулии в своей компьютерной фотогалерее так и назвал: один — «Настя»; второй — «Настасья». И когда любовался ими, порой забывал-путался: то ли я восхищаюсь и в этот момент люблю всемирно известную кинозвезду, то ли — скромную молодую женщину из чернозёмно-расейского города Баранова, целыми днями стучащую за 20-долларовую зарплату милым маникюрчиком по клавишам издательского компьютера…

Но, увы и ах, костерку моей робкой любви к Настасье Викторовне разгореться было не суждено. Дело в том, что Настасья Викторовна была старше меня на 12 лет, имела двух взрослых дочек-старшеклассниц и, самое главное, удивительно как страстно, безумно, категорически и непреложно любила своего законного супруга, доцентствующего в нашем же вузе. Настасья Викторовна говорила только о своём муже, беспрестанно о нём вспоминала, один его фотопортрет держала в рамочке перед собою, второй ввела с помощью сканера в компьютер и сделала фоном экранного рабочего стола, третий прятала в сумочке, а четвёртый хранился-покоился у неё в медальоне на груди, и чуть ли не каждый час она открывала его, отвернувшись от подруг-коллег, дабы страстно осыпать поцелуями. Мало того, Настасья Викторовна беспрестанно перезванивалась-говорила с мужем по телефону, а в обеденный перерыв спешила-мчалась к нему на свидание через весь город в другой корпус — уж Бог знает для чего…

О, счастливчик!

Но и это ещё не всё — нет, не всё! При всей несомненной очевидности, пламенности и неделимости страстной любви Настасьи Викторовны к своему супругу — за ним закрепилась почему-то слава ужасного, невозможного, безграничного и жестокого ревнивца. Вот почему ещё в зачатке придушил я в душе своей все и всяческие робкие надежды, которые вздумал было поначалу питать в отношении прекрасной, загадочно-красивой Настеньки (так осмеливался я втайне именовать её). И хотя за два с лишним года мне ни разу не довелось увидеть его наяву, но на всякий случай я даже перестал улыбаться Настасье Викторовне. Ещё бы, улыбнёшься, а тут грозный муж на пороге: и всё — конец фильма и начало драмы в пяти актах с кровавым финалом… Нетушки, я человек спокойный — катаклизмов не люблю!

Мог, теоретически, а, может, и практически завязаться у меня роман со Снежинкой, Снежаной Миловидовой, как я уже упоминал, — редакторшей. Она была почти моей ровесницей, всего на два года постарше. Снежана не имела ни мужа, ни детей, ни постоянного бой-френда, ни комплексов — и это был плюс. Зато она имела внешность, вполне соответствующую фамилии, аппетитно-стройную фигурку, умственное развитие выше среднего и какую-то чертовски притягательную ауру — а это был ещё более громадный плюс-плюсище. Нет, правда, бывают такие, прости Господи, гёрлз: увидишь её, запах женщины от неё исходящий на подсознательном уровне уловишь и — начинаешь напрягаться, подспудными желаниями томиться, думать о всяких глупостях и истекать соками вожделения. Колдовство какое-то, сладкое упоительное колдовство!

Она, Снежинка, пришла в издательство позже меня почти на полгода. Однажды я, как всегда запыхавшись, прибежал на работу, дверь в нашу клетушку-комнату открыл и — меня словно как в грудь толкнуло: Евгении Петровны и Оли ещё не было, а за крайним столом в углу сидит незнакомая леди с распущенными по плечам каштановыми волосами и в открытом летнем платье — удивительно загорелая, несмотря на середину мая. Но не это — не открытые донельзя плечи, не просматриваемая во всех подробностях под паутинной материей французская грудь, не сверхранний морской загар и даже не миловидность молодого лица с обманчиво ласковым взглядом светло-серых глаз встрепенули меня, а именно волна каких-то невидимых флюидов, хлынувшая от субтильной незнакомки.

И так получилось (Судьба словно подталкивала-насмешничала!) — мы весь этот первый день нашего знакомства провели, можно сказать, с ней наедине: Ольга, оказывается, ушла в отпуск, а у Евгении Петровны кто-то дома заболел. И что же я вдруг начал творить-отчубучивать, словно опьянев без меры — я свистал-заливался соловьём и пыжился-распускал хвост павлиний изо всех своих петушиных сил. И, надо признать, кое-какое впечатление на Снежану Витольдовну мне произвести удалось, особенно после моего вдохновенного пассажа о Фёдоре Михайловиче Достоевском вообще и его Подпольном человеке в частности. (Да знаете ли вы, что Подпольный человек — один из добрейших, незлобивых и страдающих героев русской литературы?! Да если взглянуть на него именно как на человека, то мы обнаружим такую красивую кроткую душу, что никакому Платону Каратаеву или Обломову не снилось! Да ведь именно Подпольный человек Достоевского, как никто другой в русской и всей мировой литературе, достоин любви и сострадания, но никак не презрения, уничижения и насмешки!..) Что уж там скромничать: когда я в ударе и возбуждён — увлечь и обаять я умею. Как оказалось, я попал в самое что ни на есть яблочко: Снежана, выпускница филфака, Достоевского знала не только понаслышке, но и внимательно почитывала (что среди юных леди встречается до смешного редко). Поэтому я и услышал из уст её похвалу-одобрение, высказанную одобрительно-снисходительным и слегка удивлённым тоном:

— А ты вроде парень ничего, с тобой даже интересно…

По тону можно было понять, как пресыщена и утомлена Снежана Витольдовна поклонниками, и догадаться, что преобладают среди оных в основном качки-производители, весь интеллект которых, как жизнь у Кощея Бессмертного, заключён в яйцах.

Одним словом, с первого же дня между нами завязались симпатические отношения, которые непременно должны, просто-таки обязаны были прогрессировать, так что я начал усиленно питаться вкусными надеждами. С собой я более-менее разобрался, в смысле — чего я хочу. По теоретическому максимуму — бешено влюбиться, потерять от счастья голову, перечеркнуть всю прежнюю судьбу и начать новую яркую жизнь с любимой, желанной до слёз и всё понимающей красивой женщиной, купаясь и захлёбываясь с нею в каждодневном неизбывном счастье… По практическому минимуму — в один чудесный подходящий момент как-нибудь исхитриться поцеловать Снежаночку в губы и… Ну, а там видно будет. Нет, конечно, в воображении что-то этакое мелькало-проявлялось и про постель в полутёмной комнате, и про «Камасутру», и про обмороки после оргазма… Но обо всём этом думать-мечтать смешно, пока женщину не поцеловал. Как шутит циник Телятников: поцелуй — это звонок на верхний этаж, чтобы открыли нижний…

Раньше я в обеденный перерыв перехватывал пару пирожков с капустой и стакан шипучки в студенческом буфете, теперь же, презрев муки голода, в 12 часов я снаряжался провожать Снежану до дому — она жила неподалёку. Пустой желудок пристанывал, зато надежды, роем клубящиеся в душе моей, питались всё обильнее, заметно подрастали и тучнели. Снежинка проживала в двухкомнатной квартире вдвоём с матерью, та работала вдалеке от дома и не объявлялась до вечера. Ну, чего ещё лучше можно придумать? Рано или поздно Снежана просто обязана была пригласить меня «на чай», а там уж настанет черёд и всего остального — по полной программе…

Увы, действо затягивалось: я провожал Снежану до арки её дома, мы ещё минут 10-15 болтали увлечённо на улице, потом она, истомив меня кокетством и потоками горячих флюидов, исчезала в глубинах двора, а я плёлся назад, к своим ужасным студенческим пирожкам. Потом вечером всё повторялось снова: я провожал, болтал-разговаривал, заглядывал вопросительно в её прищуренные глаза или с идиотским видом натуралиста пристально всматривался-изучал рисунок её губ и всё никак не решался прикоснуться к ней, положить хотя бы руку на её открытое плечо, законтачить. Я понимал, в общем-то, что она даже уже и издевается надо мной, явно наслаждаясь своей усиливающейся властью. Да и то! С каждой нашей совместной прогулкой мы всё меньше говорили о литературе, а всё больше о любви, вернее — сексе. А если уж совсем быть точным, новая подруга моя повествовала-рассказывала мне о своих победах на любовном фронте, о своих ухажёрах (коих было у неё на тот момент не менее трёх), о походах с ними в дорогие кабаки, поездках в Крым, катаниях на «Мерседесах» и прочем в том же духе. А ещё Снежинка поведала мне в добрую откровенную минуту о своей заветной лелеемой мечте — отхватить в любовники иностранца с толстым кошельком-бумажником и укатить с ним за бугор подальше от замшелого Баранова, вонючего Черноземья и убогой нашей опостылевшей России…

Я, впрочем, старался к её повестям о сексуально-равнодушных победах и антипатриотическим мечтаниям уж чересчур всерьёз не относиться. И своих тайных вожделений по поводу нашего совместного счастья не оставлял. Наконец, однажды — был предгрозовой знойный вечер в разгаре июня — мы стояли опять под аркой её дома, спрятавшись от лучей разбушевавшегося до предела солнца. В такую жару мозги словно как бы и вправду начинают плавиться, работают неадекватно, со сбоями-глюками — хочется прыгнуть в прохладную ключевую воду или совершить какую-нибудь глупость. Усмешливые глаза Снежаны прятались за стёклами тёмных очков, носик её мило блестел бисеринками пота, губы были маняще приоткрыты, она то и дело поднимала руки, открывая на миг интимную белизну гладко выбритых подмышек, убирала прилипающие к мокрому лбу пряди волос. План был таков: когда она в очередной раз поднимет руки, надо, не прерывая разговора, обхватить её за гибкую талию, прижать изо всех сил к себе так, чтобы почувствовать своей грудью её прячущиеся под тонкой красной материей отчётливые соски, и поймать-накрыть её яркие губы своим изголодавшимся по поцелуям пересохшим ртом… Главное — не облажаться: проделать всё быстро, уверенно, напористо и всерьёз. Не дай Бог, ситуация перевернётся в смешную — позора не оберёшься, хоть с работы потом уходи…

Видать, мысли мои так тяжело и явственно скрипели в распухшем мозгу, что Снежинка их как бы просчитала-услышала. Она шагнула ко мне ближе, положила ладошку на мою взволнованную грудь, на то место, где размечтался я только что ощутить-проверить упругость её сосков, и вполне серьёзно, без всякой усмешки, а даже как-то раздражённо и встревожено сказала примерно следующее:

— Николай, знаешь, в чём заключается характерная особенность умных людей?.. Они не делают глупостей. В том числе и — не влюбляются. Если ты вздумаешь втюриться в меня всерьёз и по уши — твоё дело. Но на взаимность не рассчитывай. Я уже обожглась раз — сыта по горло… И вообще, если начистоту и чтоб все точки над дурацким i расставить: я считаю, что для здоровья надо не менее трёх раз в неделю заниматься сексом, но учти — для меня человек, не имеющий возможность пригласить даму в приличный кабак, преподнести ей букет роз и тэпэ и тэдэ — это не партнёр и вообще не мужчина, это… это… просто друг, товарищ и брат. Ха-ха!

Шуткой и смешком она попыталась смягчить уничижительность последних слов, но получилось-вышло ещё обиднее. Надо было повернуться и молча уйти, но я, совсем не по-джентльменски, взял да и впендюрил свою занозистую фишку. Двумя пальцами, как бы брезгливо, я убрал её руку со своей занывшей груди и, стараясь держать в тоне усмешливость, выдал:

— Знаешь, Снежана, что сказал о вас, бабах, один умный человек? Дурнушка, которая держит себя дурнушкой, сказал он, — вызывает жалость; дурнушка, которая держит себя красавицей — вызывает раздражение; красавица, которая держит себя красавицей — вызывает восхищение и даже страсть; и только красавица, которая держит себя дурнушкой — способна вызвать любовь, подлинное глубокое чувство. Так вот, Снежана Витольдовна, если начистоту и чтоб все точки расставить: вы у меня вызываете одно только раздражение и — довольно сильное. Так что — адью и оревуар!..

Мои славянские голосовые связки, не привыкшие к звуковым зияниям, на переходе из Италии во Францию по хрупкому мостку-союзу «и» позорно засуетились-перепутались, и в результате вырвалось из горла нечто совершенно нелепое: «Так что — адьюиоеруа!..»

Она фыркнула, опять поправила причёску. И снова блеснул одинокий золотистый волосок-завитушка, уцелевший чудом в правой подмышечной ложбинке, который только что умилял и добавлял волнения, теперь же вызвал лишь раздражение и гадливость. Я стиснул до ломоты зубы, повернулся и пошёл, наконец, прочь и подальше. Уже поздним вечером, безуспешно пытаясь погасить-утишить воспалённое настроение смесью водки с пивом, я зачем-то дозвонился к ней           домой из уличного автомата и утворил уж совершеннейшую нелепость:

— Снежинка! — развязно, как никогда прежде, проблеял я. — Снежана Витольдовна, я раздобыл пятьдесят долларов и готов бросить их к вашим чудесным стройным ногам… за один час любви! Вы согласны Снежана свет Витольдовна, отдаться мне за полсотни баксов?..

Что ответила она мне на это поросячье хамство — хоть убей, не помню. Да уж, и правда, пьян я был — как свинья, ей-Богу!..

С тех пор я на работе со Снежаной подчёркнуто вежлив, донельзя корректен, предельно краток и язвительно сух. Но, вот парадокс, в коллективе меня по прежнему считают ухажёром и поклонником-воздыхателем Миловидовой, искренне уверены, что это я только так, для конспирации комедь ломаю, и при каждом удобном случае стараются оставить нас наедине в комнате или соединить-спарить совместной работой над одной распечаткой-рукописью.

Если б знали они, убогие, что теперь меня одна только коробка с видеокассетой «Красотки» или карманный календарик-фото с лицом Джулии способны сильнее взволновать и возбудить, чем открытые донельзя, до самого пупка загорелые ноги сидящей рядом Снежаны или, допустим, её совершенно не прикрытая прозрачной блузкой грудь… Да пусть хоть совсем голая рядом сидит!

Разве ж в этом дело?!

 

 

Глик четырнадцатый

Вообще-то, всё дело в другом — в отсутствии свободы, чёрт побери!

Сергеев, который Ценский, может и хороший писатель — Бог с ним. Но в тот вечер, в тот промозглый не по-зимнему декабрьский вечер, когда я, начитавшись до рези в глазах, припёрся-притащился из универа весь продрогший, злой и усталый, я классика этого советско-зачуханного и на нюх терпеть не мог. В мозгах шевелились-ползали идиотские жирные названия отредактированных днём докладов, сообщений и статей:

«С. Н. Сергеев-Ценский — гениальный художник слова», «С. Н. Сергеев-Ценский — великий сын великой России», «Реализм эпопеи С. Н. Сергеева-Ценского “Преображение России” как эталон эпичности реализма», «С. Н. Сергеев-Ценский и Л. Н. Толстой: к проблеме сопоставления двух гениев русской и мировой литературы»…

Бр-р-р! А в кейсе лежала ещё целая кипа подобных «научных» трудов, каковые к завтрашнему утру, кровь из моего носа, надо было причесать-отредактировать — специалисты по Ценскому, все эти доктора и кандидаты филнаук сплошь и рядом писали «в течении года» и «в следствии этого», «элексир» и «времяпровождение», да путали в компьютерном наборе дефиску не только с коротким, но даже и длинным тире*. Вот гадство! Утром приезжала моя Анна Иоанновна, а мне страсть как хотелось «Ноттинг Хилл» посмотреть обязательно и непременно только без неё — наедине.

Ну, что ж, читать-редактировать тексты я всё равно был уже совершенно не в состоянии, поэтому, разумно и свободно решив немедленно отправиться на свидание с Джулией, а Ценским заняться, не доспав, ранним утром, я быстренько перекусил вместе с Баксиком рыбными консервами, выцедил там же, на кухне, чуть не захлёбываясь, полулитровую кружку крепчайшего чая, дабы не хлюпать и не чавкать перед экраном, и запустил видак. Я уже заранее знал-предчувствовал — глюки сейчас пойдут-нахлынут, может быть, поголовокружительнее, чем от «Красотки». Меня заранее волновал не только сюжет фильма и взаимоотношения его героев, мне ужасно нравилась история создания ленты, реальные взаимоотношения реальных Джулии Робертс и Хью Гранта, которого до этого я видел только однажды — в комедии «Четыре свадьбы и одни похороны» и который был мне симпатичен…

Сценарист «Ноттинг Хилла» Ричард Кертис с самого начала знал, что пишет эту роль для Хью Гранта, а Хью Грант знал, что должен будет сыграть эту роль. К тому моменту, когда сценарий был готов и был уже определен режиссер — Роджер Митчелл, они решили, что лучше Джулии Робертс никто не сыграет самую недосягаемую и взбалмошную кинозвезду в мире. Разумеется, все трое понимали, что Джулия Робертс вряд ли согласится сниматься в их ленте, но на всякий случай послали ей сценарий. Это было в начале 1997 года, когда Робертс была сыта по горло темой «звезда и желтая пресса»…

Когда сценарий «Ноттинг Хилла», рассказывающий о таблоидной истерии вокруг любовного романа кинозвезды с простым смертным, оказался на столе Джулии Робертс, она с трудом могла удержать зевок. Разве могли придумать сценаристы то, чего не было бы в реальности? Робертс прочитала сценарий только потому, что считала Кертиса гением. По её словам, дочитав последнюю страницу, она сказала себе: «Fuck, я буду в этом сниматься!» Ее отговаривали. Говорили, что это большой риск — играть героиню, которая будет восприниматься зрителями как Джулия Робертс в пикантной ситуации. «Я заранее была готова к каверзным вопросам на пресс-конференции, — говорит актриса. — Но я сказала себе: если уж все решили, что это кино про меня, то я тоже буду думать, что это кино про меня, и позволю себе три месяца быть самой собой!» По признанию Митчелла и Кертиса, решение Джулии Робертс привело их в состояние шока. Никто ведь не мог даже надеяться на её согласие...

Когда менеджер Джулии Робертс назначил им встречу с ней в нью-йоркском отеле Four Seasons, они до хрипоты спорили, как одеться. «В конце концов мы решили, что пойдём в официальных костюмах, — вспоминал впоследствии Хью Грант. — До назначенного времени встречи оставалось всего несколько минут, мы в спешке переоделись, и в результате всё-таки немного опоздали. Это было волшебством — увидеть, что за столиком тебя ждет настоящая Джулия Робертс». «Она была намного моложе нас и при этом полностью контролировала ситуацию, — добавляет Ричард Кертис. — Это было удивительно. Хью так волновался, что у него всё валилось из рук. Мы с Роджером тоже нервничали. А она была очень спокойна и любезна».

После первой встречи Джулия Робертс не сказала ни да, ни нет. Однако через несколько дней сообщила через своего агента, что будет сниматься. Сумма её вознаграждения за этот фильм осталась в тайне, однако поговаривают, что Робертс согласилась работать за гораздо меньшие деньги, нежели её тогдашний стандартный 17-миллионный гонорар…

Никогда не работавший со звездами первой величины режиссер Роджер Митчелл, сделавший карьеру в театре, ломал голову, как ему вести себя с Хью и Джулией. А Хью и Джулия смертельно боялись друг друга. При всем своем остроумии на сцене и перед камерой, в жизни Хью Грант — записной нытик и меланхолик, постоянно жалующийся на невезение и регулярно объявляющий себя неудачником. Положение осложнялось и тем фактом, что в 1992 году Грант встречался с Робертс на пробах во «Влюбленного Шекспира», и тогда она предпочла ему Дэниел Дэй-Льюиса (который, в свою очередь, предпочел не сниматься с Робертс). «Я помню эти смотрины, — говорит Грант. — В то время я был абсолютно, стопроцентно безработным актером. Мне было так страшно при мысли, что я нахожусь в одной комнате с Джулией Робертс, что, садясь, я промахнулся мимо стула. Но приземлился не на пол, а на ручку кресла и потом полчаса сидел на ней, терзаясь дилеммой — пересесть ли и тем самым обратить на себя внимание, или сделать вид, что я из породы эксцентричных молодых людей, которые всегда сидят на ручках кресел». В конце концов проект «Влюбленного Шекспира» с Робертс развалился, Miramax перекупила его для Гвинет Пэлтроу

Джулия признаётся, что при встрече с трио знаменитых англичан сильно нервничала. Грант закончил Оксфорд, имел большой театральный опыт, а у неё за плечами была всего лишь обычная школа в провинциальном городе Смирна штата Джорджия — школа, после которой она пошла в модели и по ходу дела переквалифицировалась в актрисы. Робертс говорит, что перестала бояться в тот момент, когда заметила, что господа англичане тоже насмерть перепуганы. По стечению обстоятельств это произошло в тот день, когда гример положил на лицо Робертс слишком много косметики, после чего режиссер, взглянув на Джулию, понял, что грим нужно менять... «Я увидела, как все они сбились в кучку и начали шептаться, искоса на меня поглядывая, — вспоминает актриса. — Потом из кучки выпихнули Роджера. Он бочком приблизился ко мне и пробормотал: «Эээ... ммм... вы бы не могли оказать нам очень большую любезность — умыться?» У него был вид человека, садящегося на электрический стул. Я попыталась придумать в ответ что-нибудь остроумное, но не смогла — меня душил смех. Я плюхнулась на пол и хохотала минут пять».

После этого эпизода отношения Робертс и съемочной группы стали дружескими и теплыми. Но она признаётся, что работать все равно было довольно тяжело. «Мне казалось, что сыграть Анну Скотт будет проще простого, — признается она. — Однако потом я поняла, что это будет самая трудная роль в моей карьере. Чем меньше зазор между рельностью и вымышленным миром, тем труднее попасть в точку». В одной из сцен фильма Анна оказывается в очень неприятной ситуации из-за фотографий в обнаженном виде, которые она сделала в ранней молодости. «Я пришла к режиссеру и заявила, что совершенно не согласна с тем, как ведет себя Анна, — вспоминает Робертс, которая никогда в жизни не позировала голой. — Мне не понравилось и то, как она попала в эту ситуацию и как пыталась её разрешить. Её реакция казалась мне неестественной». Митчелл выслушал длинную тираду своей звезды и сказал ей всего одну фразу: «Но Анна Скотт — не вы!»

Еще один щекотливый момент возник во время съёмок сцены, где Анна лежит в постели с героем Гранта и вспоминает любимую фразу Риты Хэйуорт: «Все мужчины ложатся в постель с Джильдой, а просыпаются со мной». «Произносить эту фразу было все равно, что скрести ногтями по асфальту, — говорит Джулия Робертс. — Я не хочу критиковать Ричарда, он гениальный сценарист, но эта фраза показалась мне совершенно ненужной. Я не верю в подобную чушь». И все же Робертс привнесла в фильм очень много личного. Достаточно посмотреть первые три минуты — эффектный приезд Анны Скотт на премьеру в Англию, — чтобы увидеть в её походке, улыбке, приветственно поднятой руке Джулию Робертс, какой она каждодневно появляется в СМИ…

Нет, правда, я ещё мог воспринять-поверить, что Хью Грант боялся Джулии Робертс, но что она его, да и вообще кого-то может бояться-стесняться… Это, что же, выходит, ничто человеческое её не чуждо? Получается, доведись мне с ней встретиться, да ещё и наедине, она и при мне может засмущаться, покраснеть, начнёт взволнованно дышать?.. Впрочем, англичане-то ввергли её заранее в трепет своим европеизмом и образованностью… Ну, так и мы не лыком шиты — за плечами какой-никакой, а университетишко, и европейцами никто нам запретить не может самих себя считать…

Короче, я, ещё не видя ленты, уже успел надумать-нафантазировать вокруг неё много чего интересного. И когда фильм начался, я не мог удержать поначалу горько-скептической ухмылки: нашёл, с кем тягаться! Уж не говоря об актёре Хью Гранте, даже и с его героем тягаться-сопоставлять себя — умора стопроцентная. Имеет квартиру в двух уровнях в центре Лондона, пусть «маленькую», но достаточную, чтобы пустить постояльца; владеет магазином, пусть «небольшим», но достаточным, чтобы держать второго продавца… Уж если его мир отделяет от мира Джулии Робертс (Анны Скотт) «миллионы миль», то что уж обо мне говорить-рассуждать… Тварь я дрожащая перед нею, ветошка затёртая — вот и всё!

Но потом стало не до рассуждений: картина буквально втягивала внутрь себя, заставляла напрочь забыть и о себе, и об окружающей обстановке, и о времени, и об усталости. И меня почему-то особенно царапало-волновало то, что героиню зовут так обыденно, просто, привычно — Анна… Я сначала прогнал-просмотрел, как бы наспех, начерно, все 124 минуты действия, затем, зарядившись двойной порцией кофе, взялся смотреть всё заново — уже с остановками, возвращениями назад, смакованием (тьфу, какое неподходящее словцо, но — пусть!) отдельных сцен. Особенно, понятно, взволновал меня эпизод, когда Джулия, только-только так странно познакомившись с героем Гранта, уходя из его квартиры, вдруг совершенно, абсолютно, сказочно неожиданно для него (и меня!) целует его в губы… И затем опять, в ночном саду, после дня рождения сестры Уильяма, она, Джулия, вдруг целует его, когда он и мечтать об этом не смеет, всего лишь робко надеется… Причём, какие удивительные глаза, какой чудесный взгляд был перед этим у неё — он прямо-таки светился! Она уже решилась на поцелуй, она уже предчувствует-знает, какой фантастический подарок обрушит сейчас на робкого, влюблённого в неё без памяти парня, который топчется где-то сзади, и уже сама заранее получает-испытывает от мысли этой неизъяснимое наслаждение… А уж восхитительная «постельная сцена» с диалогом о странной и, якобы, ничем не обоснованной притягательности женской груди — и при этом Уильям, приподняв край одеяла,  разглядывает-оценивает, счастливец, грудь Джулии (ну, конечно же, Анны, Анны — я согласен, я понимаю, я всё отлично понимаю!), — сцена эта возбудила-взбудоражила меня настолько, что я и думать забыл о сне и отдыхе…

Зрителем я был, понятно, сверхблагодарным, я верил всему, что происходило на экране. Я верил даже тому, что суперпопулярная кинозвезда Анна Скотт, портретами которой украшены все автобусы Лондона, могла, якобы, спокойно ходить одна по магазинчикам или без помех сидеть с Уильямом в кафе. Но даже и я вынужден был самому себе признаться, что верить безоговорочно во второй — хэппиэндовый — финал картины наивности мне не хватает. Я ставил себя на место героя Хью Гранта и явственно понимал: быть любовником Анны Скотт — это неизмеримое счастье; быть её мужем, быть при ней мужем — это кошмар, это мука, это позор, это смерть!.. Вернее, что уж там драматизировать — это просто анекдот. Ну, представить только: американская кинозвезда Джулия Робертс, которая за последний фильм получила 20 миллионов долларов и которую знают-любят полтора миллиарда человек на земле, выходит замуж за младшего редактора мелкого издательства из расейского городка Баранова, который получает оклад в 25 баксов и которого более-менее знают-терпят, может быть, всего-то полтора десятка человек на всём земном шаре…

Можно догадаться, до какой умственной кондиции дошёл я в эту ночь. К утру голова у меня была, конечно же, кубической и мозги абсолютно не помещались в маломерной черепной коробке. Мало того, что я трижды просмотрел целиком и по частям «Ноттинг Хилл», я ведь ещё умудрился, приняв контрастный душ и плотный завтрак, пробежаться с выпученными от натуги глазами и карандашом наперевес по дурацкой редакторской распечатке до самого конца. А там было не менее трёх издательских листов — норма двух рабочих дней редактора! Когда объявилась на пороге Анна (моя Анна), она вполне обоснованно решила, что я все двое с лишним суток без неё пил-гулял без просыпу и, в результате, теперь нахожусь-плаваю в жутком вонючем бассейне под названием — похмельный синдром. Я и спорить-разубеждать не стал — сил не было.

Уже днём, когда я пешком спешил-торопился на работу (рубля на троллейбус не было), и случился со мной казус-эпизод, который должен был очень сильно встревожить меня и даже напугать, если б не одно воспоминание. Свернув на улицу Советскую, которую нынешние хозяева жизни всё никак не переименуют обратно в Большую Дворянскую, я, как обычно, набрал «крейсерскую» скорость, отрегулировал ритм шага и на автопилоте двинулся к цели. Рутинное движение позволяло думать о своём и быть уверенным, что ровно через полчаса я своей цели, то бишь рабочего места, достигну. Если, конечно, ничего по дороге не случится, если не пошлёт Бог мелкой или крупной неприятности. К мелким я относил редкие встречи с полузнакомыми людьми, которым надо было отвечать на приветствие, а то и, останавливаясь, ненужно с ними коммуникабельничать; крупными можно было считать столкновения с автó на перекрёстках, когда я, чересчур задумавшись, пёр на красный свет, и такие ситуации неоднократно назревали-вспыхивали, но пока, слава Богу, из-под их вонючих колёс я каждый раз каким-то чудом выскальзывал — тьфу! тьфу!

И вот я иду, вспоминаю подробности той чудесной сцены, когда Анна и Уильям, ещё не познавшие друг друга, но уже сблизившиеся душами полностью, уже предчувствующие-знающие, что впереди их ждёт ночь любви, сидят вдвоём в комнате, отгородившись от всего внешнего мира, веселье в них бурлит от переизбытка счастья (ещё бы!), и они вдруг начинают обсуждать… задницу Мэла Гибсона. Кто подробностей не знает, тот может и плечами от недоумения пожать, но я-то знал всю подноготную: это Джулия так комично отомстила бывшему жизнерадостному партнёру по фильму «Тайна заговора» за то, что тот беспрестанно подшучивал над ней во время съёмок — то свою руку противным желе намажет перед рукопожатием, то в подарок красиво упакованную дохлую крысу преподнесёт… Я хмельно улыбался, вспоминая подробности забавной сцены, и в то же время трезво ухмылялся сам над собой: вот до чего уже дожил-докатился — типично американским лошадиным юмором восхищаюсь. Нет, правду говорят: от любви человек глупеет… И тут все мысли вылетели из моей головы напрочь: я вздрогнул сначала от окрика-лая автомобильного клаксона, отпрянул на тротуар, и тут же вздрогнул ещё раз — от ещё большей неожиданности…

Я увидел Джулию Робертс!

 

 

 

Глик пятнадцатый

Только не надо меня за дурака держать!

Да понимал я, понимал на все сто, что не может по заплёванной нашей барановской стрит, по зачуханному нашему местному Бродвею идти Джулия Робертс. Как специально для контраста, вид нашей центральной улицы был невероятно, концентрированно, омерзительно гнусен: накануне, оказывается, выпал первый снег, и наши доблестные коммунальщики, даже на нюх не терпящие свежесть, чистоту и порядок, тут же усыпали его без меры смесью комковатого песка с солью — тротуар покрылся на вершок грязно-жёлтым месивом, похожим на детский обильный понос. Испарения от обгаженной земли сгущались в туман-дымку, было сумрачно, погано, гадко. Я даже невольно передёрнул плечами, вынырнув в такую отвратную действительность из уютной светлой комнаты…

Меня смутили два обстоятельства. Во-первых, я надеялся, что, когда я надену очки и гляну вооружённым взглядом, — иллюзия рассеется. Но и сквозь окуляры, жадно разглядывая высокую девушку, подошедшую с другой стороны к перекрёстку, я с тихим ужасом убеждался всё более — она, Джулия! Во-вторых, я бы сразу только горько усмехнулся, если б это была — Анна Скотт. Ну, если б она была в пышном вечернем платье под пальто, с причёской, или, пусть уж, в скромной юбке, но такой, какой видел я её только что, ночью… На этой девушке (я всё же пока не решался окончательно звать её Джулией) была вязаная тёмно-красная шапочка, надвинутая на самые брови, из под которой свисали прямые русые волосы, едва достающие до плеч, светло-серый свитер с глухим воротом, короткое приталенное полупальто чёрного цвета, тоже чёрные узкие брюки, шерстяные серые перчатки… Типичная барановская гёрл. И в то же время я видел-знал, что это — Джулия Робертс… Да в чём дело, чёрт побери?! И тут, Господи, до меня вдруг дошло: да ведь она  одета один к одному, как Изабель в одном из эпизодов «Мачехи»! Вот и вся запятая! А я тут антиномии развожу…

Впрочем, антиномия-то как раз в чистом виде и получалась, она, эта антиномия пугающая, разрасталась-расцветала на глазах, как махровый гаршиновский* цветок, пышным цветом: я твёрдо знал, что по грязевому месиву перекрёстка улиц Советской и Московской города Баранова в данный момент может идти, должна идти, просто-таки обязана идти обыкновенная ширпотребовская деваха местного чернозёмного розлива, и в то же самое время я отлично видел всеми своими глазами, окулярами, мозгами и чувствами — ко мне приближается собственной персоной Джулия или, по крайней мере, Изабель… Вот этот оттенок реализма и сбивал с толку: ведь именно в «Мачехе» она мне понравилась наименее всего! Я сам на себя скривился: идиот, ты ей сейчас ещё ляпни, мол, макияж её тебе не очень «ндравится»!..

Я уже стоял на своей стороне один — вся толпа соседей-пешеходов ринулась на освободившееся от машин пространство. Она шла, глядя на меня, в мою сторону, но ещё, конечно, не выделяя меня из окружающего пространства. Я всё более и более, судорожно вглядываясь в черты лица, убеждался в невероятном. Последняя миллионная доля сомнения сгорела-погасла в сознании моём, когда я вдруг увидел-понял — сумочки нету! Да, да, у неё, как и у Джулии в фильме, не было в руках дамской сумочки, без которой особа женского пола в возрасте от 15 до бесконечности просто немыслима на улице. В кино сумочка оставалась в машине, а машина, в свою очередь, получается, осталась в кино?..

Однако ж, окончательно запутаться в логическо-бессвязных построениях я не успел. Она удивлённо глянула сверху вниз на меня, столбом преградившего путь, нахмурилась и обогнула. Я не знал, что делать, что предпринять, как вести себя, как не вести!.. Совершенно машинально, не раздумывая (так совершают подвиги), я схватил-придержал её за рукав, скорчил умоляющую мину, ещё совершенно, ни на йоту не представляя, — что скажу. Она приостановилась, развернулась, вырвала руку, без особого волнения и тем более страха брезгливо процедила сквозь зубы:

Н-н-ну?

— Простите, а ваша сумочка где?

Она ощерилась.

— Где, где… У тебя в п…де! Чё те надо, козёл однорогий? А ну отвали!..

Не тон этой чувырлы, не лексикон её гнусный и даже не голос прокурено-хрипозный отрезвили меня вмиг, а — зубы, вернее, блеснувшая похабно в сером свете дня рандолевая фикса, напылённая зубопротезным ярким золотом.

Меня чуть не вырвало.

— Простите, — всё же бормотнул я и пошёл понуро прочь.

 Господи, и как я мог так облажаться? Ну совершенно ничего похожего, кроме, разве, шмоток и фигуры… Повторяю, я вполне мог тут же затосковать напрочь и начать планировать поход к психиатру, если б не вспомнил вовремя: да у меня же был точь-в-точный случай лет за восемь  до этого. Ну, конечно же, — один к одному! Мы тогда с Анной моей (в то время ещё, конечно, — Анькой, Аней, Анютой) заканчивали школу и дружили уже, что называется, всерьёз.  В 5-м классе, как только она появилась у нас (родители решили, что ей лучше учиться в городе и передали её на попечение тётке), нас посадили за одну парту. Мы года три сидели рядышком вполне мирно, без задних мыслей, а потом вдруг и как-то начали контачить. Да и то! Полдня в классе неразлучно, домой было по дороге — жили в соседних подъездах громадного дома на Советской, а здесь и вовсе почти не расставались: муттер с её тёткой ещё раньше нас сдружились — моя Вера Павловна вела у нас литературу и русский, а Галина Юрьевна Скотникова преподавала в нашей же школе ужасно тоскливый предмет — обществоведение. Мы с Аней и домашние задания готовили вместе, и телек смотрели да играли или у нас, или у Скотниковых и разлучались только на время сна. И неудивительно, что мы с Анной, расставаясь хоть на время, начинали вдруг томиться и скучать. А уж когда попробовали мы тревожную сладость первых полудетских поцелуев и когда от прикосновений друг к другу дыхание наше ни с того ни с сего начало прерываться и кровь приливать к щекам, то и вовсе, казалось, не могли уже прожить вдали один от другого даже день-два…

И вот в эту-то счастливую пору случилась у нас с Аней однажды лёгкая дурацкая размолвка. Было начало июня, уже отзвенел последний звонок, зато лето только начало звенеть во всю мощь. Состояние — словно выпил бокал шампанского и кружишься в вальсе под красивую духовую музыку. Позади школа, впереди университет, впереди наша свадьба, впереди… Да что там — вся жизнь неизбывная и полная чудесных радостей впереди! И вот, на тебе, Анька, дурочка, обиделась буквально на пустяк, раскапризничалась («И знать тебя не хочу! И видеть тебя не желаю! И, вообще, я… я… я тебя — не люблю!..»), дверью хлопнула, убежала…

Подумаешь! Всё равно завтра с утра примчится или позвонит, а не с утра, так к обеду… Но день следующий утренне начался, дневно формировался-длился, вечерне кончился и с приходом ночи угас, а от Анны моей — ни гласа, ни воздыхания. Впрочем, мне уже к концу этого, первого, дня стало совсем не до шуток. А уж когда и второй день окончательно разгорелся-засиял без Ани, я сжал своё дурацкое самолюбие в кулак, сам себя встряхнул покрепче и звякнул по телефону. Галина Юрьевна меня ошеломила, ошарашила, оглушила и огорошила:

— Так Анечка же домой уехала, в Пахотный Угол. Она разве не сказала тебе?..

Вот так прикол! Я даже, чуть осмыслив новость, искренне возмутился: да она что, совсем чокнулась-чеканулась?! Надо же всерьёз уже к экзаменам на филфак готовиться, мы же договорились, а она! Ведь вдвоём легче! У-у-у, дура!..

Моей злой обиды хватило ровно на два дня. В воскресенье утром я уже места себе не находил, рвал и метал, нарывался на ссоры с матерью. Она изо всех сил от ссор уклонялась и, в конце концов, оторвавшись от «Дворянского гнезда», попросила всерьёз:

— Слушай, дай мне отдохнуть хотя бы в выходной…

Потом поглядела внимательно на моё кислое лицо и диспетчерским каким-то голосом выдала то, что и сам я знал преотлично:

— Следующий автобус, последний на сегодня, в Пахотный Угол отправляется в пятнадцать двадцать, время в пути два с половиной часа, денег на дорогу я дам — в чём проблема?

— Проблема в тебе и в твоём Николаеве! — совершенно дебильно огрызнулся я. — Ты мне лучше на пиво денег дай, а то уже школу кончил, не пацан вроде, а пива в воскресенье выпить не могу — дожил!

Вера Павловна ещё пристальнее вгляделась в мои раздражённые зенки, молча встала, достала кошелёк из сумочки, вынула десятку (да, наверное, десятку — тогда пиво, вроде, уже рубля три стоило), протянула. Я выхватил бумажку из её пальцев, почему-то ещё сильнее надулся, аж побагровел, и, мало этого, — напоследок взял ещё, да и саданул-хлопнул дверью.

Да провались всё к чёрту и в тартарары!

И вот, отстояв в дурацкой очереди часа полтора (водка тогда была по талонам, пиво в дефиците), я наглотался в подвальной забегаловке на Кооперативной вонючего разбавленного пойла, прибалдел вдруг с чего-то и плёлся по Набережной в сторону городского пляжа без особой цели, вяло думая, мол, надо бы искупаться, но больше о том, что совсем я дурак и дебил — надо было в Пахотный Угол ехать-мчаться…

Меня что-то тревожило, беспокоило, царапало моё сознание. Я напряг мозги и тут до меня дошло — впереди, метрах в ста, тоже в сторону моста шла… Аня! Я, разумеется, глазам своим не поверил, но чем больше вглядывался, до хруста вытягивая шею и уже невольно убыстряя шаг, тем убеждался несомненнее — она, Аня! Её голубые джинсы, её майка с широкой красной полосой, её рыжая причёска — два коротких хвостика по бокам… Но главное, её сумочка, которую сам я ей и подарил (с помощью матери, естественно) на шестнадцатилетие — японская, из светлой соломки: такие в Баранове редко встречаются, очень редко… Ну, Анька! Выходит, приехала-вернулась из деревни, а мне ни гу-гу!.. Или, стоп, она, видать, только-только приехала, узнала, что меня дома нет и — прямиком на пляж:  знает, где меня искать в такое пекло …

Все эти логические построения возникали-рушились в голове, пока я рысцой кинулся догонять Аню. Окликать не стал: во-первых, народу кругом больше чем надо, а, во-вторых, — люблю сюрпризить. Но шагов за десять я вдруг, против воли, вскрикнул:

— Аня!

Она испуганно обернулась, глянула и… пошла дальше. Я офигел.

— Аня!!!

Она втянула голову в плечи и ускорила шаг. Ничего себе! Я догнал её в два прыжка, ухватил цепко за плечо.

— Аня, ты чего?! Не слышишь?!

Мимо плелась парочка старперов: они вдруг убыстрили сколь можно шаг, испуганно на нас косясь, бабуся даже перекрестилась. Аня отшатнулась от меня в непритворном испуге:

— Что? Что? В чём дело?..

— Да, Анька, перестань же! — вскричал я в нетерпении,  не понимая — сколько же можно так упрямо шутить?

— Да я не Аня, я не Аня!.. Вы же видите, видите — не Аня? — залепетала девушка, прижимая свою японскую сумочку к тощей груди.

Господи, да я и сам уже это видел-сознавал — как будто пелена какая с глаз упала. Но что меня поразило до крайности, до потрясения, можно сказать, — родинка. Да, чёрт побери, да, я явственно, абсолютно натурально видел на щеке большую, с копеечную монетку, светлую родинку: Аня всё собиралась её свести-убрать, да боялась идти к врачу. Таких своеобразных родинок (она больше походила на припухлость — словно комар только-только укусил) я никогда и ни у кого больше не встречал. А на щеке этой испуганной дурёхи знакомая мне до боли родинка была… до самого последнего мгновения. А потом вдруг и в один миг, вот когда дурацкая эта пелена с глаз упала, и родинка как сквозь кожу провалилась — исчезла напрочь и без следа…

И вот, спустя годы, анекдот повторился-аукнулся — до мелочей, в подробностях …

Почти точь-в-точь!

 

 

Глик шестнадцатый

Мы все живём воображением.

Даже самый последний дебил, любой олигофрен из толпы живёт-обитает в воображаемом им мире. Я сейчас говорю, естественно, ни о философии идеализма — пусть Платон и Гегель отдыхают; я говорю за жизнь. Человек воображает, что жрёт колбасу высшего сорта из говядины по 100 рублей за кило, а на самом деле… Ну да что там говорить — только аппетит портить! Впрочем, собачья колбаса или фальшивый кофе по цене настоящих — это мелочь. А ведь многие из нас искренне верят-воображают, к примеру, что человек рождён для счастья, как, видите ли, птица для полёта; или, того чище, мол, человек человеку — друг, товарищ и (вот уж умора!) брат… Да что там говорить! Есть ведь немало ещё гомо, казалось бы, сапиенсов, которые искренне думают-воображают, будто у них, и вправду, есть родные и близкие — родители-дети, братья-сёстры, мужья-жёны, дяди-тёти и далее по реестру… Ну и, разумеется-конечно, особенно смешны наивные мечтатели-идеалисты, воображающие, что нашли свою пресловутую половину, что они любят и любимы, что их совместные убогие кувыркания в постели, походы в гости к родственникам по выходным и вечерние сидения у телеящика — это и есть любовь…

Куда это я?..

Одним словом, я хочу сказать-признаться, что отдыхал я не долго. Аккурат на 6-е марта нынешнего года (такие мистические совпадения-переклички дат и событий всегда многозначительны и возбуждают невероятно!), ровнёхонько на двухгодичный юбилей нашего знакомства с Джулией, я получил-выудил одну за другой две информации, которые меня ошеломили, изумили, потрясли и прямо-таки заставили, наконец, перейти от мальчишеских мечтаний к действию. И вот, опять же, как и в случае с первым просмотром «Красотки», как с «Полем чудес» и его халявным компьютером — словно кто подтолкнул меня под локоток: ведь терпеть не могу этот вонючий «Московский комсомолец», а тут в киоске «Роспечати», как специально, ни «Комсомолки» не случилось, ни  «ВК» («Вечернего клуба»), ни местного «Города на Студенце», ни другой более менее нормальной газеты, а я как раз собрался пивка не торопясь попить в пивбаре (дома тоска и Анна Иоанновна вконец уже загрызли), и попить по привычке да экономии ради не под креветки или рыбку, а — под прессу. Пришлось-таки взять другой «ВК» («Вонючий комсомолец») и «Барановское время». В центральной газетёнке, впрочем, половину объёма занимал тоже региональный местный выпуск. Там некая Ольга Злючкина-Вреднючкина (за один псевдоним девку эту, журналистку хрéнову, возглавлявшую местный корпункт, мало выпороть и отпороть!) сделала обзор-подборку главных событий Баранова за неделю. Таковых случилось пять: 1) пьяный бомж украл из частного гаража мешок картошки, 2) нетрезвый бомж ограбил пивной комок, 3) больной бомж укусил старушку, 4) распоясавшийся в полном смысле слова бомж устроил стриптиз средь бела дня у памятника Ленину, 5) городские бомжи намерены создать новую партию под названием — Партия без недвижимости…

Тьфу, я и не знал, что «МК» — превратился в газету только про бомжей и для бомжей. Видимо, он как раз и собирался стать печатным органом этой новой политической силы, по численности, поди, превосходящей партию богатеев и жуликов — Союз правых сил.

«Барановское время», впрочем, при перелистывании оказалось ещё паршивее: у этой газетёнки даже и на уровне оформления профессионализмом не пахло. А ещё подписная реклама по областному радио каждый день долдонит, якобы, в «Барановском времени» работают лучшие журналисты! Эти долбанные «лучшие журналисты» во главе со своей грёбаной «лучшей редакторшей» даже знать не знают то, чему учат, вероятно, ещё на первом курсе журфака: инвертированный текст (белый шрифт на чёрном фоне) утомляет зрение в девять с половиной раз сильнее, так что люди с ослабленным зрением (а таких у нас — 93 процента!) инстинктивно его избегают. А в этом дурацком «Барановском времени» от сплошных чёрных страниц в глазах темнеет…

Ну да чёрт с ними! Я же не о том, я о том, что сначала в «МК» обнаружилась среди шелухи бесценная для меня заметка, крохотная такая заметулечка. Я её сначала пробежал наискосок глазами и чуть было не пропустил мимо сознания, но меня слова «виртуальную» и «компьютерного» зацепили, заставили напрячь внимание. И — слава Богу!

Современные информационные технологии позволили создавать так называемую виртуальную (мнимую) реальность: человек, надев специальный аудиовизуальный шлем, как бы наяву оказывается внутри «компьютерного пространства». Всё это внесло немалую сумятицу в умы философов: самые фантастические иллюзорные миры обретают теперь материальные свойства, так как способны не только отображаться нашими органами чувств, но и существовать независимо от них. Западные фирмы уже вовсю продают аппаратуру для «виртуального секса». Компьютерная программа и костюм с генитальными и прочими датчиками, имитирующими тактильные ощущения, позволяют пережить любовное приключение с любой кинозвездой (ещё живой или умершей) на выбор.

Легко представить, какие мысли заклубились в голове моей, как воображение загалопировало-заметалось в тесных оковах реалистического мышления. Я выхлебал крупными глотками тёплое пиво, попросил двух парней, сидевших со мной за столом, посторожить место, сбегал к стойке, быстренько купил ещё две кружки — надо было не торопясь и всерьёз пофантазировать. И тут (вот уж Божий промысел!) я решил из уже просмотренного черномазого «БВ» вырвать страницу, чтобы промокнуть плеснувшееся на столешницу пиво, и в глаза мне бросился крупный белый заголовок на чёрном фоне — «Виртуальный мир — красиво, но страшно». Забыв мгновенно про пивную лужу под локтями, про само пиво и про чрезмерное утомление от вывороченного шрифта, я бросился читать-разбирать эту заметочку, перепечатанную (ах как своевременно!) в местном «Времени» из, скорее всего, Интернета:

Поляка Ришарда Велновского вряд ли можно именовать звездой — в лицо или по имени рядовые кинозрители его не знают. Но именно Ришард Велновский является основоположником компьютерной графики, и для тех, кому это недостаточно, он лауреат премии «Эмми», ценящейся среди профессионалов весьма высоко.

Так вот, разработана  новая технология, и Ришард Велновский не последний среди разработчиков, которая позволит с помощью компьютера конструировать движения актёра, если есть хотя бы четыреста метров плёнки реального движения. Через Интернет возможность «снимать» в своём фильме практически любого актёра, оживлённого таким образом, получит также практически любой желающий. При этом любой желающий, вне зависимости от таланта, получит возможность «работать» даже с погасшими звёздами. Пугающе. Ведь актёр — это не только тело и лицо, это и неповторимая, у каждого своя, психофизика, темперамент, понимание роли, режиссёрского замысла и степени своего участия в исполнении этого замысла…

Вот это да! Я так возбудился от этих заметок, таким странным, таким чудесным и непонятным образом попавшихся мне одновременно и именно 6-го марта на глаза, что даже пожалел о вырвавшемся из-под сознания раздражении в адрес «грёбаной редакторши». Господи, да встреть я её в тот миг наяву, я бы расцеловал эту редакторшу-командиршу «Барановского времени», госпожу (я глянул-уточнил в низ последней полосы) Волосову, несмотря на то, что она довольно страшненькая  — этакая атомная война в миниатюре. Да что там! Я бы даже и Злючкину-Вреднючкину в сей момент за компанию расцеловал, а то, глядишь, и трахнул в благодарность за чудесную заметку, хотя уж эта дамочка и вовсе — конь в юбке.

Я, само собой, давно уже видел фильм «Газонокосильщик» по Стивену Кингу (правда, к Кингу там много чего добавлено-нафантазировано, и в нашем прокате он назывался дебильно — «Косильщик лужаек»), так что идея возможности унырнуть в виртуальный мир с помощью специального аудиовизуального шлема и компьютера была мне знакома. Позже, как уже упоминал, смотрел я по телеку и «Разрушитель», где играет счастливчик Бенджамин Брэтт и по ходу сюжета с помощью подобного шлема занимается любовью с соперницей своей невесты Сандрой Баллок. Но — так уж устроен мозг человеческий! — смысл идеи мне нравился, однако ж, раз фильмы фантастические, то и воспринималась она как фантастическая, придуманная, нереальная. А тут — в газетах, на полном серьёзе, как достоверный факт!..

С того дня я бросился изо всех сил искать две вещи: в Интернете — компьютерную программу, которой даже название не знал; в реально-земном мире — или костюм астронавта-космонавта (что было смешно), или водолазное снаряжение (что тоже было утопично), или, на худой конец, — шлем рокерско-байкерский. Главное, как я понимал, надо было мозг поплотнее-надёжнее изолировать от внешнего мира и окутать-пронизать излучением, а уж костюм «с генитальными и прочими датчиками» изобрести из подручных материалов всегда можно. С программой, конечно, ничего не получалось. Незнание инглиша здорово тормозило дело. Я задействовал самые мощные Интернет-поисковики вроде Yahoo! и Alta Vista, призывал на помощь и спецпоисковые серверы вроде SoftSearch и FTPSearch, вводил в графу запроса в сочетании с указанием «software» или «program» и слово «love», и «sex», и «nude», и «playboy», и  даже «porno» — бесполезно, проклятые Интернет-сыщики не могли найти программу с похожим названием. Но я с упорством маньяка продолжал обшаривать ячейки Всемирной паутины — искать, искать и искать…

И попутно продолжал копить-накапливать, если можно так выразиться, присутствие Джулии в моём доме. Я, как в своё время и говорил-обещал супружнице, разделил-таки хард своего компа надвое, но вторую половину отдал, конечно, не половине, а — Джулии. Таким образом, Джул, не подозревая об этом, стала владелицей не только дома в Лос-Анджелесе, квартиры в Нью-Йорке и всего-то пятидесяти акров земли в Нью-Мексико, но и двух необъятных мегабайт пространства в моём виртуальном мире.

 Здесь у меня были сооружены для неё отдельные комнаты-папки: в одной хранились текстовые файлы, в другой — графические, в третьей — музыкальные. Эти виртуальные комнаты,  в свою очередь, были тесно уставлены шкафами-подкаталогами с простецкими названиями. К примеру, в первой — «Биографии», «Интервью», «Рецензии», «Сплетни», «Новости»; во второй — «Постеры», «Обложки», «Кадры», «Портреты», «Ню»… Да, да, сделал я отдельную такую папочку, хотя файлов в ней хранилось — по пальцам левой ельцинской руки пересчитать можно: ровно три. Сначала, правда, второпях и от жадности я напихал туда, помимо уже имевшихся двух картинок, ещё штук шесть-восемь, где Джулия красовалась с обнажённой грудью, но все они были выловлены на хохмаческих серверах фоменковского типа (в Рунете, как известно, куда мышкой ни кликни, везде неугомонный Коля Фоменко со своими хохмами-приколами выскакивает!) и были так откровенно халтурны, что настроения не поднимали. И — не только настроения… Короче, однажды, под плохое настроение, я их все удалил-стёр, сохранив пока, кроме самых первых двух, лишь ещё одну, которую назвал — «Ковбоечка»: Джулия в ковбойском красочном костюме, кожаная короткая куртка распахнута, обнажая великолепную грудь, на лице ослепительная улыбка. Джул всем своим видом как бы говорила: «Да, вот я какая! Любуйся на здоровье!..» И я, действительно, не уставал любоваться этим снимком, знать ничего не желая о степени его достоверности.

Я намеревался даже, сгоряча, вывесить этот портрет на рабочий стол-экран компа, на фоне облаков Windowsa, но, чуть остыв, от затеи этой отказался: нечего всем и каждому видеть-персизреть мою Джул в таком интимном виде. Под «всеми и каждым» имелась в виду, в первую и главную очередь, разумеется, Анна Иоанновна. А она всё чаще и настойчивее ворчала по поводу совершенно непонятного ей вторжения Джулии Робертс в мою жизнь и в нашу квартиру. Да и то! На полке книжных стеллажей перед письменным столом теснятся карманные календарики и вырезанные из журналов картинки-кадры с Джулией, чуть ниже, на стене, сбоку от компьютера, красуется тот чудесный портрет из «Marie Claire», что я отхватил в Москве, причём — рядом с таким же, из журнала, портретом Достоевского работы художника Перова. В компе тоже, как ни засветится экран, первым делом появляется Джулия, ибо я совместил-таки один из её ликов с виндовскими облаками, а уж о том, что я порой часами мог, запустив смотрилку-вьювер ACDSee, проигрывать все фотофайлы сначала из папки «Постеры», потом «Обложки» и так далее в режиме слайд-шоу — и упоминать, думаю, лишне. Но ведь и этого мало — в серванте я сдвинул на одной из стеклянных полок дурацкие сервизы кофейно-чайные (подарки свадебные) и выставил на почётное место видеокассеты с Джулией, а сам видак, который я, без дураков, намеревался вернуть хозяевам-соседям, да всё как-то не получалось, я взгромоздил на «Горизонт» рядом с принтером, окончательно изгнав оттуда связанную Анной салфеточку с массивной хрустальной вазой на ней…

Вумен моя ворчала-скрипела, но я старался особо уж не огрызаться, наоборот, смиренно поддакивал: да, мол, глупостями занимаюсь, от скуки, блажь просто-напросто накатила, ребячество, пустяки, внимания обращать не стоит, со временем пройдёт… Но, в одну прикольную минуту, мне пришла в голову совершенно идиотская идея, однако ж, как ни странно, Анна клюнула-поддалась. А придумал я, будто узнал-услышал о заочной аспирантуре во ВГИКе, на киноведческом факультете, будто бы на конкурс надо представить реферат диссертации, якобы поощряется тематика, связанная именно с Голливудом (а с чем же ещё!), и, дескать, если я прорвусь в аспирантуру, сделаю-слеплю диссертацию на тему «Джулия Робертс как феномен голливудского успеха», стану кандидатом киношных наук и спецом по американским блокбастерам — жизнь нам малиново-сиропная обеспечена… Поверила! Да и как иначе: во-первых, ну невозможно же окончательно и полностью смириться с мыслью, что 25-летний женатый мужик всерьёз втюрился в американскую кинозвезду, а, во-вторых, очень уж хочется иметь мужа не младшего редактора, а — кандидата хоть каких-нибудь наук. Атмосфера в доме на какое-то время стабилизировалась. Анна Иоанновна, когда я уныривал в компьютер, ходила за моей спиной молча, поправляла лапшу на своих ушах, я же периодически добавлял этой самой лапши-вермишели, дабы фантазия моя со временем не тускнела.

А тут мне к тому же понадобилось её, Анны, содействие. Я вспомнил, что её милый братец, Вован, ещё учась в школе, рассекал по колдобинам своего Пахотного Угла на «Яве». Правда, вполне могло оказаться, что в деревне у них дозволялось и без шлемов на мотоциклах ездить, а я никак не мог вспомнить, видел я или нет на его башке яйцеголовой столь позарез необходимую мне вещь, но — попытка не пытка.

— Аня, — как можно простодушнее сказал я — была пятница, вечер, мы сидели перед ящиком с боевиком-триллером, — Аня, ты что-то совсем перестала навещать родителей…

Анна онемела, выкатила, можно не сомневаться, глаза.

— Нет, правда, — фальшивость из тона я никак не мог убрать,  не дал Бог актёрского таланта, но обернулся, глянул на неё проникновенно, наддал жару в голос, — съезди в этот выходной, навести…

— Ты что, таблеток наглотался? — сощурилась она, перестав вязать.

— Ну, ладно, ладно!.. Мне для дела надо… Там у них где-то в сарае или на чердаке шлем мотоциклетный валяться должен, Вовкин, — ты мне его привези, мне он до зарезу нужен, во как!

— Тебе нужен, шлем — Вовкин, а я при чём? Сам съезди или его попроси. Тем более, может, он ему самому ещё нужен…

— Да не нужен твоему братану этот вонючий шлем! — начал злиться я. — Он мне нужен, мне! И я с какой стати поеду, если родители — твои и тебе их навестить нужно?!

— Ишь какой заботливый…

И тэ дэ, и тэ пэ, и пр.

Разговор, само собой, затянулся, принял нудный характер, но, в конце концов, одолел, разумеется, я, и Анна притартала-таки мне ярко-красный мотогермошлем с прозрачным забралом из плексы, который мне необходим был для некоей «визуально-голлографической компьютерной программы». Кстати, эта, последняя, макаронина вполне походила на настоящую. Вот только как и где можно найти, наконец, эту «визуально-голлографическую» — вот в чём проблема.

И вдруг она, проблема эта, разрешилась сама собой, и даже шлем дурацкий мне не понадобился — зря только Анну упрашивал. И всего-то надо было — заглянуть в «Интим».

Так просто!..

 

 

<<< Стр. 1                                                                                                             Стр. 3 >>>

 

 

 

 

çç            èè

 

© Наседкин  Николай  Николаевич, 2001

E-mail: niknas2000@mail.ru

 

Hosted by uCoz
Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru