- Николай Наседкин -

 

драматургия

 

Главная | Новости | Визитка | Фотобио | Проза | О Достоевском | Пьесы | Дж. Робертс | Юмор | Пьесы | Нон-фикшн | Гостевая книга

 

Тамбовский

альманах,

2005, №1

 

 

 

ДЖУРОБ

(JUROB)

 

Сцены виртуальной жизни в 20-ти гликах

 

 

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

Николай Насонкин, «чайник»; 25 лет.

Анна, его жена; 25 лет.

Джулия Робертс, голливудская суперзвезда; 22-32 года.

Аркадий Телятников, поэт; 60 лет.

Вован Скотников, брат Анны; 20 лет.

Снежана Миловидова, редактор университетского издательства (коллега Насонкина); ей под 30.

Бомж, Бомжиха, Продавщица, Официант, Белобрысая девушка и другие жители города Баранова.

 

Глик первый

 

Однокомнатная квартира Насонкиных. Компьютер на отдельном столике (рядом — обложка журнала с портретом Джулии Робертс), телевизор, стеллажи с книгами, стол, стулья, кресла и пр. Насонкин сидит перед компьютером, смотрит зачарованно на экран, то и дело кликает мышкой. На мониторе один за другим появляются изображения Джулии Робертс. Разворачивается к зрителям (кресло с высокой спинкой, вертящееся, на колёсиках).

 

Насонкин. Я, конечно, — сумасшедший. Пусть! Тем и лучше — хоть какое-то объяснение… (Трёт ожесточённо лоб.) Впрочем, надо попытаться с начала — ab ovo. Иначе даже чёрт ничего не поймёт. Да и самому надо всё разложить по полочкам, разобраться-вдуматься — может, всё не так дико и фантастично, как мне мнится-кажется?

А началось всё 6‑го марта 98‑го года — уж это я запомнил твёрдо. Я впервые увидел тогда «Красотку». Да, да! Раньше, до этого я никогда и ничего  не слышал об этом фильме. Вот что значит не иметь в доме видака и полностью зависеть от телеящика, от наружной общей антенны, которая ловит только первый и второй каналы. Больше того, я даже имя Джулии Робертс до того дня практически не знал, не слышал. Ну, что делать — лох! Одним словом, когда в телеанонсе накануне я услышал, что, дескать, завтра, в пятницу, будет крутиться знаменитый фильм-блокбастер с самой известной и неподражаемой звездой Голливуда Джулией Робертс в главной роли — я принял это, естественно, за обычный рекламный трёп. Представить дико: я вовсе и не собирался смотреть этот так нагло рекламируемый, как тогда думал, фильмец!

День 6‑е марта был дурацким, нервомотательным днём. (Пересаживается за большой стол.) Лил-хлюпал за окном нескончаемый дождь, я на работе читал-редактировать пухлый кирпич кандидатской диссертации аспиранта со спортфака (берёт лист бумаги, читает): «…круглый полуприсед дугой внутрь, выкрут мяча наружу, разноименный поворот на 360 градусов и передать мяч за спиной в левую руку с вывертом обратной плоскости ладони…» Бр-р-р!.. Я вылизывал-редактировал этот физкульт-бред целую неделю, автор торопил-подгонял меня каждодневными звонками — это было первое моё серьёзное задание в издательстве, и я вымотался донельзя. Когда в полседьмого вечера я очутился дома, заляпанный по пояс грязью и по самое горло делами-заботами, то вспомнил, что Анне-то своей я так и не купил даже букетика мимоз и теперь придётся выбираться за ним под дождь завтра, в самый канун праздника. Чтоб все эти дурацкие праздники провалились куда-нибудь на фиг!..

Без скандала не обошлось: Анне Иоанновне моей не понравилось, что я «размочился» до ужина, что добавлял во время оного.

Пересаживается в кресло к телевизору. Появляется Анна, устраивается с вязанием на втором кресле. Насонкин отхлёбывает из банки какую-то гадость — джин с тоником или водку с клюквой.

Анна. Не нахлебался ещё? Деньги лишние завелись?

Насонкин. Анна Иоанновна (В сторону зрителей: Терпеть не может, когда я так её зову!)… Анна Иоанновна, это ж я из уважения к вам, к бабам‑с! Я за вас готов пить всегда и везде, не дожидаясь пошлых поводов! Что касаемо растрат, то я уже второй месяц, как вам известно, зарплату получаю и впредь надеюсь получать, так что — неужто не прорвёмся?

Анна. Зарпла-а-ату… На твою зарплату проживёшь, куда там!

Насонкин. Ну, во-первых, моя зарплата всё-таки больше твоей аспирантской стипухи. Во-вторых, братан твой за честь должен почитать и дальше нам вспомоществовать, ибо, как и любой «новый русский», только возвращает нам у нас же и отграбленное. Ну, а, в-третьих, если Вован твой Иванович и вправду не врёт как сивый мерин, и если на самом деле подарит нам к пятилетию совместной жизни комп, то я уже с понедельника начну грести деньги лопатой — буду набирать и распечатывать тексты мегабайтами и килотоннами…

Анна (фыркает). Ну уж!..

Выходит на кухню.

Насонкин (зрителям). Да, да, Джулия и компьютер в жизнь-судьбу мою вошли практически одновременно — вот в чём символика и таинственный код дальнейших событий, вот в чём суть. А не в наших глупых, надоевших, бесконечных, бессмысленных и пошло-обыденных ссорах-препирательствах двух нищих, уставших от бытовухи и друг друга, преждевременно старящихся людей. А ведь нам обоим было тогда всего по двадцать три, и мы всего пять лет как жили вместе,  казалось,  вчера только мы были первокурсниками, шумела наша разгульная студенческая свадьба, были безумные, бессонные ночи с изматывающими до сладостного изнеможения переплетениями тел… (Задумывается.) Хотя, стоп: про «переплетения» я перебарщиваю. С «переплетениями тел» в семье нашей с первых дней была-ощущалась напряжёнка. Влюблённость была, секс был —  переплетений и страстных стенаний не было. Вместо стонов сладострастия были охи-ахи страхов-опасений: как бы нам не забеременеть, да как бы скрип супружеского нашего дивана-развалюхи соседи через стенку не услышали…

Включает телевизор. Усаживается поудобнее, гладит кота на коленях, как бы машинально отхлёбывает ещё несколько глотков пойла. На экране начинается фильм «Красотка».

Насонкин (зрителям). Что поразительно — Джулия Робертс поначалу не произвела на меня особого впечатления. Да-да! Не знаю, была ли это задумка с белым париком удачным ходом режиссёра, или так случайно получилось, без умысла, но я впоследствии убедился: Джулия-блондинка, если можно так выразиться, менее Джулия Робертс, чем Джулия рыжеволосая. Хотя, как я уже вскоре узнал, от природы она была светлой шатенкой — что ж, и природу можно удачно корректировать. Не вызвал поначалу симпатии, само собой, и проститутский имидж её героини — вихляющая тазобедренная походка, юбчонка по самое не могу, блядские ботфорты до подмышек, нагловатый скоромный взгляд… (Мечтательно, с восторгом комментирует происходящее на экране.) Но какое-то непонятное — томительное — волнение я почувствовал в сцене, когда Ричард Гир отрывается, наконец, от деловых бумаг и начинает заинтересованно, по-мужски, смотреть на безудержно хохочущую на ковре перед телевизором Джулию. И вдруг как начало меняться лицо её, как зримо, физически, начал умирать-затихать смех в её горле, и вот её губы, её невероятно большой, почти арлекинский, но прекрасный чувственный рот закрылся, погасив-спрятав до конца и улыбку, а в глазах, в темноте бездонных зрачков появились отблески лёгкой досады, неизбывного стыда-смущения и, вместе с тем, ощущения своей силы, своей власти над самцом, сознания, что власть эта через минуту станет беспредельной, безграничной…

И когда Джулия на коленях, нет, даже, скорее — на четвереньках, по-самочьи, подползла-приблизилась к Гиру, расстегнула пуговки своей блузки, показала-выставила на обозрение скромный чёрно-белый лифчик, скрывающий явно небольшую, совсем девчоночью грудь, вдруг так остро захотелось, чтобы она взяла, да и рассмеялась в лицо этому проклятому самцу-миллионеру, снова наглухо зашторилась-застегнулась, швырнула ему в лицо его паршивые вонючие баксы и с высоко поднятой головой ушла на своих фантастически длинных «гордых» ногах прочь и подальше. Но вместо этого  Джулия вдруг начинает копаться пальцами в районе ремня и ширинки-гульфика Гира, всё там рассупонивать-расстёгивать… Она заглядывает ему в глаза и, опять же через силу, как мне показалось, спрашивает:

Из телевизора громко:

— Что ты хочешь?

— А что ты делаешь? А что ты умеешь делать?

— Всё… Но я не целуюсь в губы…

Насонкин (зрителям с горечью). И тут она недвусмысленно склоняется, скользит губами по его животу, потом всё ниже, ниже… Я невольно сжал-стиснул Баксика так, что котяра бедный рявкнул со сна и спрыгнул, ошарашенный, на пол. Я смотрел на лицо Ричарда Гира, который похабно закатил глаза от удовольствия, чуть не пристанывая, и мне было до того горько и обидно, было так чего-то до ноющей боли в паху жаль, что я скрипнул зубами. Ну, ладно бы какая-нибудь сексапильная эксгибиционистка Шарон Стоун или похотливая сучка Ким Бессинджер в этой сцене снималась — приятно было б посмотреть. Но эта-то, эта-то Джулия — как её там? — Робертс, с её милым обликом, её добрыми, уже совсем не стервозными глазами, с её простодушным ртом, её невероятным завораживающим открытым смехом — ну зачем, зачем она  на такое непотребство согласилась-пошла? Ведь это всё равно как если бы Одри Хепбёрн в «Римских каникулах» начала Грегори Пеку ширинку теребить-расстёгивать…

Потом до конца фильма я сидел, вцепившись в подлокотники кресла, словно во взлетающем бесконечно самолёте, и молил Бога, чтобы Анна моя со мной не заговаривала даже и во время рекламных пауз-антрактов. В иные моменты я, если продолжить сравнение с самолётом, словно ухал в воздушные ямы, чуть не до душевного оргазма — когда, например, Джулия впервые вышла-показалась без светлого парика, встряхнула головой, размётывая по плечам прекрасную свою тёмно-червонную гриву, и зачем-то, как бы извиняясь, мило пояснила-призналась: (голос Джулии из телевизора) «Рыжая!..» Или когда она у лифта, собираясь уходить прежде времени, после ссоры, но уже и поддавшись на уговоры остаться, говорит Гиру с укоризной: (из телевизора) «Ты обидел меня? Больше так не делай…» И особенно — когда крупным планом показывали её ангельски красивые и чертовски умные глаза, и когда через голос дублёрши-переводчицы прорывался её доподлинный необыкновенный колдовской смех (смех Джулии из телевизора): за один этот смех можно было влюбиться в Джулию не глядя! Одним словом, она вошла-проникла в жизнь мою, в моё сознание, заполнила всё моё естество томительной болью-сладостью, словно сильное наркотическое опьянение. Моя жизнь с этого вечера разделилась на «до» и «после»…

Я влюбился в Джулию Робертс — влюбился всерьёз, влюбился отчаянно, влюбился безудержно, влюбился сумасшедше, влюбился глупо, влюбился патологически… Без-на-дёж-но!

Анна (заглядывая на секунду в дверь). Ты ещё биографию её расскажи!

Насонкин. И расскажу! Только сначала о братце твоём пару слов. (Зрителям.) Через день, как уже упоминалось, я стал компьютеровладельцем, чайником. Мой, выражаясь замшело, шурин Вован (выбрали же предки имя — как предчувствовали!), несмотря на свои сопливые 20 лет, уже принадлежит к клану нынешних хозяев жизни. Он — крутой. Еле-еле кончил 7 классов в своей деревне, перебрался в город, фарцевал-спекулировал, откосил от армии (я и сам не служил, но вполне честно — по здоровью), заделался вскоре совладельцем фирмы «Хакер» по продаже компьютерного железа и вот теперь, пожалуйста, ездит-рассекает пацан на джипе «Гранд-Чероки», голова-тыковка всё время скособочена к плечу, мобильник зажимает, барсетка у него размером с портфель и набита под завязку баксами-капустой, говорит он со мной, уж разумеется, через губу, забыв, козлёнок, как я ему совсем ещё недавно сопли утирал и от дворовых малолетних рэкетиров спасал-отмазывал. Да чёрт с ним! Я ему не завидую. Я всем им, этим бритоголовым вованам, не завидую: век их недолог — и в прямом, и в переносном смыслах. В принципе, я должен быть шуряку своему и благодарным — он, действительно, подкидывал сестре матпомощь довольно регулярно и вот даже разорился на компьютер — ей для диссертации, мне, зятю, для приработка: сколько ж можно из него, Вована, соки тянуть! (Подсаживается к компьютеру.) И вот я построил здесь для Джулии виртуальную квартирку, а вход перекрыл кодом-паролем — «jurob». Джуроб! Звучит как заклинание. Да, это волшебное изобретённое мною слово «джуроб», словно сказочно-алладинское «сим-сим», открывало мне вход в пещеру… Нет, неправильное, тривиальное сравнение! Наоборот, этот логин-ключ открывал мне выход из тесной пещеры земного обыденного бытия в космический мир виртуальной свободы и неземного счастья. Мир, где была Джулия, Джулия, Джулия!.. (Мечтательно закрывает глаза, затем встряхивается.)

А что касается биографии… (Кликает мышкой.)  Вот, пожалуйста, целое досье (читает с экрана):

Имя — Джули Фиона Робертс (имя Джулия взяла, начав сниматься в кино).

Дата рождения — 28 октября 1967 года. (По знаку Зодиака — Скорпион).

Место рождения — город Смирна, штат Джорджия, США.

Родители — Бетти Моутс (работала секретарём в церкви), Уолтер Робертс (продавец пылесосов, умер в марте 1978 года от рака); и мать, и отец страстно любили театр, были самодеятельными актёрами.

Родные — брат Эрик, актёр, и сестра Лиза.

Внешние данные — рост 175 см, вес 53 кг, глаза карие, волосы от природы светлые (во что верится с трудом!), но чаще — рыжие, левша.

Хобби — вязание (ха-ха!), кулинария, чтение, сочинение стихов, благотворительность.

Недвижимость — квартира в Нью-Йорке, дом в Лос-Анджелесе,  ранчо в 50 акров земли в Нью-Мексико.

Домашние животные — семь собак и шесть лошадей.

Мужики: БЫВШИЙ МУЖ — певец и композитор Лайл Ловетт; ЖЕНИХИ — актёры Дилан Макдермотт, Кифер Сазерленд, Джейсон Патрик, голливудский спортивный тренер Пэт (Паскуаль) Маноччиа, Бенджамин Брэтт; ПРОСТО БОЙ-ФРЕНДЫ — Лайам Ниссон, Ричард Гир, Дэниэл Дэй-Льюис, Шон Пенн, Итон Хоук, Мэтью Перри, Росс Партридж; ПОД ВОПРОСОМ (под во-про-сом!) — Хью Грант, Мэл Гибсон…

Первая значительная роль: 1988 год — красавица-португалка Дейзи в картине «Мистическая пицца». Ещё большей удачей в её кинобиографии стала роль в ленте «Стальные магнолии», 1989‑й. Но подлинный триумф —образ юной проститутки Вивьен, созданный Джулией в фильме «Красотка» /«Pretty Woman»/ — 1990 год.

С тех пор снялась ещё в 25 фильмах, из которых самые удачные: «Коматозники», «В постели с врагом», «Дело о пеликанах», «Есть о чём поговорить», «Свадьба моего лучшего друга», «Мачеха», «Ноттинг Хилл», «Сбежавшая невеста», «Эрин Брокович».

Награды — четыре «Золотых глобуса» (премия американской кинокритики) за роли в фильмах «Стальные магнолии», «Красотка», «Свадьба моего лучшего друга» и «Эрин Брокович». За Эрин Брокович получила и «Оскар» (до этого выдвигалась дважды). Между прочим, за эту же роль получила и рекордный для Голливуда гонорар — 20 миллионов долларов!

Ещё? А вот, к примеру, фразы-фразочки из журналистских опусов о Джулии:

– Робертс часто называют недоступной, хотя, по её собственному признанию, купить её можно за один доллар — главное, чтобы ей самой захотелось продаться…

– она заводит друзей во время утренней пробежки в парке и может пригласить на ужин человека, с которым познакомилась за пять минут до этого, выгуливая собаку…

– у неё самый большой в Голливуде рот, самые длинные волосы, самые длинные ноги, самое большое обаяние…

– никто не сомневается, что Джулия Робертс — самая яркая, самая популярная, самая блистательная и самая красивая звезда Голливуда…

– её считают серийной разбивательницей сердец…

– она заводит романы со всеми партнёрами по работе, независимо от их внешности и возраста…

– когда она входит в комнату с улыбкой, такое впечатление, будто включается свет, а когда уходит — снова выключается…

– Джулия, похоже, так и не научилась до конца различать кино и жизнь…

– её героиня в «Красотке» — это оленёнок Бэмби, заблудившийся в дебрях большого города…

– ни один мужчина не может устоять перед такой фантастически красивой женщиной…

– от Джулии исходит такое обаяние, такая магия, что невозможно отвести глаза. Господи, а ещё когда она улыбается!..

Анна (из кухни). Между прочим, вчера палиндром один узнала — как раз для тебя: «Венер хотят охренев».

Насонкин. Как? Венер хотят охренев? Ну, что ж, охренев так охренев! Зато — Венер! (Зрителям.) Жена на полном серьёзе считает, что я уже всех баб от 15 до 50 в Баранове нашем перетрахал-оприходовал, а теперь вот совсем на этой почве свихнулся — о Джулии Робертс возмечтал… А, между прочим, мой папец (он у меня с юности графоманствует и сейчас в Штатах проживает), так вот, мой папаня в одной из повестушек отличный афоризм склепал-сформулировал — вот, дословно: «Если во время оргазма не теряешь сознания — для чего же тогда трахаться?» Я, впрочем, смягчил бы по форме, но ещё более ужесточил по содержанию: «Если глюки от поцелуя не ловишь — зачем тогда вообще целоваться?»

Анна (из кухни). Что-о-о?

Насонкин. Ничего, дорогая! Я говорю — пропадай моя душа, рвись трусы на ленты!..(Зрителям.) Представляю, как она сейчас скривилась-сморщилась — терпеть не может вульгарный фольклор, её прямо тошнить начинает от народного юмора. Анна моя торчит от текстов Пелевина, Сорокина и прочих постмодернистов-онанистов. А диссертацию, между прочим, Анна моя Иоанновна по Сергееву-Ценскому состряпала. Когда тему для диссертации выбирала, я пробовал пристыдить её, урезонить: мол, если тебе нравится Пелевин, почему бы тебе его не взять или вообще этот вонючий постмодернизм? Как же, пристыдишь…

 Анна (заглядывает в комнату). Я к родителям в деревню — вернусь завтра к вечеру. Смотри тут у меня… без фокусов!

Насонкин. В добрый путь, м-м-милая! (Зрителям.) Супружница-то моя родом из деревни Пахотный Угол, уж чего теперь скрывать-то! И фамилия девичья, у неё, промежду прочим, — Скотникова. Но это, опять же, так, к слову. Хотя каламбур-перекличка, конечно, получается тот ещё: Анна Скотт — «Ноттинг Хилл»; Анна Скотникова — Пахотный Угол… Сплошное кино, блин! Кстати, думаю, не надо объяснять, что такое «Ноттинг Хилл»? Мне долго не удавалось посмотреть эту картину, а я уже понимал-осознавал вполне, что именно она наиболее сильно разбередит мне тревожно-сладостно душу. И самое обидное было: какие-то чмо отвязные, снобы узколобые, онанисты членистоногие уже посмотрели «Ноттинг Хилл», сквозь губу о фильме этом рассуждают, снисходительно эдак похваливают и свою сучью иронию по адресу моей Джулии упражняют-испражняют, а я, как последний лох, сижу перед компом и на их вонючее слово им верю. Подонки! Ну, вот, к примеру (читает с экрана): «Джулия Робертс поучаствовала в стряпне очередной сказки. На этот раз для мужчин («Красотка» была для женщин). Благодаря ей сказка получилась красивая, качественная, реальная (имеется в виду отсутствие волшебства, взрывов, спецэффектов и натянутого, нереального сюжета). Нереальна сама идея фильма: кинозвезда Анна Скотт влюбляется в парня на улице. Представьте, что с нами будет, если вся мужская часть населения сядет ждать халявного счастья сложа руки? Женщины, вдумайтесь! И если ваш муж (жених) мечтателен, оградите его от этого наркотика!..» А, каково? Писал это, судя по всему, большой хохотун, уже раз пять переболевший триппером, писал с большого бодуна для хохмы и для денег, а какая-нибудь дура, вроде моей Анны, и впрямь воспримет как руководство к действию… Ушла она, что ли? (Выглядывает в прихожую.) Ушла. Ну, вот, и — кайф… (Достаёт из книги заначку, пересчитывает.) Вполне… (Коту.) Баксик, я к обеду тебе закуски принесу — не грусти!

Надевает куртку, кроссовки. Выходит.

 

 

Глик второй

 

Забегаловка-гадюшник. За столиком сидит Насонкин, потягивает пиво из кружки, перед ним пустой стакан. Наблюдает за парочкой пьяных бомжей напротив. Женщина пытается вырвать из скрюченных грязных пальцев собутыльника одноразовый стаканчик с глотком водки

Женская особь. С-с-скотина! Скот! А ну отдавай!..

Бомж щерит чёрные пеньки оставшихся клыков, тянет свободную длань к лицу подруги, но вместо толчка-пощёчины вдруг гладит её по морщинистой грязной щеке и шамкает сквозь тявкающий смех.

Мужская особь. Дура, Любка, ш-ш-што ты! Прямо настоящ-щ-щая дурищ-щ-ща!

Женская особь (замирая, с обидой) Почему?

Мужская особь (поёт). Да патаму шта нельзя быть на швете кращи-и-ивой тако-о-ой!..

«Белый орёл», воспользовавшись оторопью грязной дульцинеи, вырывает из  её цепких пальцев свою лапу с драгоценным сосудом, одним махом глотает остатнюю водку, браво крякает, затыкает дыру рта ошмётком застывшего чебурека, с бравадой подмигивает Насонкину.

Мужская особь. Вот как с ними, бабами-то, надо!

 Насонкин (зрителям). Бог мой, да они, поди, в иные горячие минуты ещё и целуются?!

  Бомжи исчезают. Появляется Аркадий Телятников, прикид — тинейджерский: светлые джинсы в обтяжку, куртка рокерская с надписью «PLAYBOY», адидасовский колпак-шапочка и мокасины на чудовищных протекторах.

Телятников (во всё горло). Ха, Коля! Привет, друг, мать твою!

Насонкин. Здравствуй, Аркадий!

Телятников. Давно не видались — это ж ни в звезду, ни в Красну армию! Ты чего такой хмурый? Брось, друг, на хрен! Сегодня праздник — у меня книжка вышла, бляха-муха!.. Щас! (Устремляется к стойке.) Я мигом, тонзилит твою мать!

 Насонкин (зрителям). По существу, один у меня друг-приятель во всём Баранове и есть — вот, Телятников Аркадий, поэт по статусу и человек хороший по натуре. Он на тридцать пять лет подольше меня живёт на свете, однако ж душами мы, такое впечатление, ровесники, а может быть, он и помоложе ещё меня будет…

Телятников (возвращаясь, кричит). Вот!..

Ставит на стол четыре кружки с пивом, фольговую тарелочку с сухим подлещиком, усаживается, достаёт-выуживает из-за пазухи бутылку водки и нечто вроде писательского блокнотика в обложке цвета застиранных дамских панталон эпохи развитого социализма.

Насонкин. Ага, как раз… Оторви мне листок — руки вытереть, а то с салфетками здесь напряжёнка.

Телятников (вздымая тетрадочку над грязным столом). Ты что, мать твою! Это ж — она, моя пятая книга!

Насонкин (берёт книжку в руки, с удивлением читает). Клава Г. «Венерические стихи, или Запрезервативье»…

Телятников. Ха-ха! Псевдоним, конечно, бляха-муха! Я как бы от имени эротоманки Клавы сочинял…

 Насонкин. Но, помилуй, Аркадий Васильич, ведь твой предыдущий сборник назывался, насколько я помню, «Преображенский храм моей души»!?

 Телятников. Увы! Потому и псевдоним! Иначе, мать-перемать, нельзя! Щас, дружище, только эротика, чернуха, порнуха и прочая такая хренотень спросом пользуется. Про храмы души не покупают!

Насонкин. И что же, много заплатили?

Телятников. Какое там, в манду! Пока ни копейки! Сам на издание угрохал две тыщи, у спонсоров навыпрашивал. Но если хорошо продастся — получу чего-нибудь…

Насонкин (обводит стол руками). А это?

Телятников. Ну, надо же обмыть книжку — обычай, бляха-муха! А финансы жинка оставила, она к дочери в Липецк на месяц укатила, так что я самостоятельный, как хер…

Насонкин. Ну хер, так хер — заболтались! (Поднимает стакашек, придаёт голосу торжественности.) За твою, Аркадий, новую книгу!

Телятников (плеснул чуток водки на бледно-голубую обложку). Такой обычай! (Торопливо глотает водку, запивает пивом, утирает усы, раскрывает книжку.) Слушай, твою мать! (Завывая)

…Я тебе отдала,

Что меж ног драгоценно хранилось.

От восторга оргазма

Кружилась моя голова.

По зелёной траве

Я степной кобылицей носилась,

И степной кобылицей

Тебе отдавалась, дрожа…

А? Как?

Насонкин. Мда-а-а, круто… Я чуть не кончил!

Телятников. Ну, мать твою, а ты говорил! Там дальше ещё зашибистее будет — трах-перетрах!

Читает-орёт другие стихи из книжки. Насонкин изо всех сил слушает.

 

 

Глик третий

 

Магазин «Интим». По стенам — календари с голыми красотками в позах, из-под стёкол витрин торчат жёлтые фаллоимитаторы и розовые вагины всех размеров, мастей и конфигураций… Покупателей нет, Продавщица — тётка лет сорока со строгим лицом учителки-классухи или, по крайней мере, продавщицы «Школьника» и совершенно блядским прикидом Вивьен из первых кадров «Красотки» — листает порножурнал, зевает. В дверь неуверенно заглядывает поддатый Насонкин.

Продавщица. Э, эй, минутку! За вход — пять рублей!

Насонкин. Ни хрена себе, музей нашли!

Достаёт деньги, платит. Тотчас зазвучала-заструилась музыка со стонами и всхлипами. Насонкин, косясь на хозяйку, тупо рассматривает коллекцию товаров. Вдруг страшно чем-то заинтересовался, наклоняется, рассматривает.

Насонкин (взволнованно). Девушка, а это что — вот, коробка с надписью «Taсtil 2000»?

Продавщица. Ну так — комплект для виртуального секса… (Смерила Насонкина ленивым взглядом от очочков до китайских кроссовок.) Для него компьютер нужен…

Насонкин. Скажите, пожалуйста, тут указано — 22 у. е. А сколько же это стоит на наши-то?.. Я калькулятор дома забыл.

Продавщица. Ну так по курсу, там же рядом ясно указано, по-русски. Смотреть лучше надо, а то — калькулятор какой-то!..

Насонкин (всматриваясь сквозь приподнятые очки). Шестьсот шестьдесят рэ. (Выпрямляясь, строго.) Если быть точным, мадам, все цены у вас указаны на чистейшем арабском. И это — факт, как говаривал один крутой товарищ-мэн в романе «Поднятая целина» нобелевского лауреата Михаила Александровича Шолохова. Это — во-первых. А во-вторых, с компьютеризацией у нас проблем как раз нету, но есть временные трудности с финансовой наличностью, поэтому мы должны с вами обеспечить кастомизацию на манер Шенгенского соглашения с целью продуктивного диалог-маркетинга. Я надеюсь, это не последний экземпляр «Тактиля»? Последний? Тогда тем более! Завтра я подъеду в это же примерно время с деньгами, и, надеюсь, вы для меня эту вещь придержите-отложите. Вот, на всякий случай, моя визитная карточка…

Продавщица (опупев, читает). УВД Барановской области. Отряд милиции особого назначения (ОМОН). Заместитель командира капитан Болучевский Владимир Герасимович…

Насонкин (зрителям). Мой автор, я его «убойную» диссертацию только что редактировал. (Продавщице строго.) Сразу хочу уточнить: как этот «Тактиль» действует?

суетливо достаёт картонную коробку с обнажённой Синди Кроуфорд на крышке, вынимает диск CD, провода с присосками.

Продавщица. Ну так… (Вдруг — голосом киборга.) Детям до 18‑ти лет пользоваться «Тактилем» запрещено. Программа Tactil 2000 создана по трёхмерным технологиям на базе программ типа Conan и Xing MPEG Player, совмещая «в одном флаконе» энцефалограф, кардиограф, реограф, полиграф, миограф плюс достижения виртуального объёмного видео и компьютерных игр-симуляторов. Сетчатый шлем из проводов надевается на голову, а контакты-присоски (пять пар) распределяются по схеме: два на ладони, два на щиколотки, два на соски, два на почки, один в район паха и один — в область, извиняюсь, промежности. Перед этим следует полностью обнажиться. Помимо Синди Кроуфорд, в программе предусмотрено тактильное эротическое общение с Памелой Андерсон и Натальей Орейро…

Насонкин. Может, уж тогда, и — с Джулией Робертс?

Продавщица. Нет, Джулия Робертс в реестр «Тактиля» не входит, но программой предусмотрен монтаж из видео и компьютерных материалов с любой кинозвездой или моделью. Обратите внимание, что параметрами предусмотрено также три скорости виртуального контакта с партнёршей: медленно, нормально и бешено…

Насонкин (восторженно). Ну так обращу! Ну так спасибо! Ну так — чао до завтра!

Продавщица (игриво машет пальчиками). Гуд ба-а-ай, товарищ капитан!

 

Глик четвёртый

 

Издательство. За своими столами напротив друг друга сидят Насонкин и Миловидова. Она красива, одета вызывающе: под полупрозрачной кофточкой отчётливо видна грудь. То  и дело странно поглядывает на него, усмехается.

Насонкин. Снежана Витольдовна, может, у меня рога растут? С чего вдруг такое бурное веселье за мой счёт?

Миловидова. Да как раз наоборот, Николай Александрыч, видимо, у вас, вопреки вашим уверениям, — мир-лад в семье и бурная любовь…

Насонкин смотрит, не понимая.

Миловидова (указывая пальчиком на его шею). Хвастаться-то этим нехорошо, Николай свет Александрыч, не по-мужски!

Насонкин (кидаясь к зеркалу). Ни хрена себе!!! (Бормочет, рассматривая синяки-засосы на шее.) Вот это Tactil! Вот тебе и милашка Синди — это просто вампирша какая-то!

Миловидова. Ну? Проснулось-таки в вашей Анне Ивановне, наконец, либидо?

Насонкин. Какая там, к чёрту, Анна Ивановна!..

Вдруг, неожиданно для самого себя становится перед ней как бы на колени, кладёт руки на её обнажённые ноги, заглядывает глубоко в глаза.

Насонкин. Слушай, Снежана!..

Миловидова. У-у-у! А вот этого не надо! (Снимает его руки с колен.) Николай, знаешь, в чём заключается характерная особенность умных людей?.. Они не делают глупостей. В том числе и — не влюбляются. Если ты вздумаешь втюриться в меня всерьёз и по уши — твоё дело. Но на взаимность не рассчитывай. Я уже обожглась раз — сыта по горло… И вообще, если начистоту и чтоб все точки над дурацким i расставить: я считаю, что для здоровья надо не менее трёх раз в неделю заниматься сексом, но учти — для меня человек, не имеющий возможность пригласить даму в приличный кабак, преподнести ей букет роз и тэпэ и тэдэ — это не партнёр и вообще не мужчина, это… это… просто друг, товарищ и брат. Ха-ха!

Насонкин (помрачнев, встаёт, обтряхивает джинсы). Знаешь, Снежана, что сказал о вас, бабах, один умный человек? Дурнушка, которая держит себя дурнушкой, сказал он, — вызывает жалость; дурнушка, которая держит себя красавицей — вызывает раздражение; красавица, которая держит себя красавицей — вызывает восхищение и даже страсть; и только красавица, которая держит себя дурнушкой — способна вызвать любовь, подлинное глубокое чувство. Так вот, Снежана Витольдовна, если начистоту и чтоб все точки расставить: вы у меня вызываете одно только раздражение и — довольно сильное. Так что — адью и оревуар!..

Получилось нелепое «адьюиоеруа!..». Выходит и перед тем, как хлопнуть дверью, выдаёт, стараясь говорить развязно.

Насонкин. Снежинка! Снежана Витольдовна, а если я раздобуду пятьдесят долларов и брошу их к вашим чудесным стройным ногам за один час любви? Вы согласны Снежана свет Витольдовна отдаться мне за полсотни дурацких баксов?..

Миловидова. Вот когда раздобудете, Николай свет Александрыч, тогда и поговорим.

 

Глик пятый

 

Квартира. Насонкин, крепко поддатый, гладит кота. Звонок в дверь.

Насонкин. Ну, вот, Бакс Маркович, сейчас и получим по полной программе…

С неохотой идёт открывать. Кот, задрав хвост трубой, бежит впереди него, истошно мяукает. Входит Анна с полными сумками.

Анна. Баксик, отстань!

Насонкин. О, кстати, а то мы с Баксом со вчерашнего не ели… Сальца привезла?

Анна. Тебя не касается!

Насонкин (игриво). Меня всё касается, ибо я твой муж и повелитель.

Анна. Хренитель!

Анна переобувается, проходит на кухню, выкладывает продукты из сумок, отделяет несколько яиц, пирожков, огурчиков, помидорчиков, пучок зелени, отрезает пластик сальца и кусочек колбаски, — всё это бережно прячет в холодильник, а остальное убирает обратно в сумку. Насонкин, скрестив руки на груди, прислонился к косяку, наблюдает. Кот орёт.

Насонкин. Что происходит?

Анна (даёт кусок колбасы коту). То и происходит. Я пробуду здесь до среды, и вот это (указывает на «Полюс»), на верхней полке — мне еда. Остальное мама передала Вовке — ему я сейчас и отвезу.

Насонкин. Ка-а-ак Вовке? А я?!

Анна. А ты — где деньги на видеопорнуху и пьянки берёшь, там и на пропитание бери!

Насонкин. Да какая порнуха! Ты же знаешь, я программирование хочу освоить!.. А деньги у меня, правда, украли, в троллейбусе! И Вован твой жрать этого не будет, он же теперь только устриц и красную икру жрёт!..

Анна. Ну это его, не твоё дело, что ему жрать, а я тебя, мой милый, больше содержать не намерена. Если ты хоть кусочек с верхней полки возьмёшь — ты вор и последний шакал! (Пауза.) Хоть бы, свинья, засосы спрятал!

Насонкин. Да подавись ты своей вонючей колбасой, дура пáхотная!

Захлопывает дверь в кухню, садится за компьютер, сосредоточенно работает. Через некоторое время дверь приоткрывается.

Анна. Ну, что, жрать-то будешь?

Насонкин (задумчиво смотрит на неё, с сожалением цокает языком). Нет, жрать я не буду.

Анна. Ну, хватит, хватит тебе!

Насонкин. Нет, мне не хватит — пусть тебе останется.

Опять приникает к экрану с Джулией.

Анна. Ну и чёрт с тобой! Он ещё кобениться будет, идиот!

 Насонкин (Джулии). Вот такая наша селяви!..

 

Глик шестой

 

Насонкин в одних трусах входит в комнату, заканчивая вытирать голову полотенцем, причёсывается, опрыскивается дезодорантом, выставляет кота за дверь, садится в кресло-вертушку, придвигается к компьютеру, прилаживает на тело присоски-контакты, надевает шлем, тянется рукой к портрету Джулии Робертс рядом с компом, нежно проводит по её губам подушечкой большого пальца.

Насонкин. Здравствуй, Джулия. Hi! Ну, что, родная, попробуем? Может, получится?

Включает компьютер, запускает программу. Звучит та же порномузыка из «Интима», густые стоны-всхлипы в замедленном ритме.

Насонкин. Тьфу, чтоб тебя! Совсем забыл эту Синди стереть к чёртовой матери…

Возится с компом. Запускает программу по новой. Откидывается на спинку кресла, закрывает глаза. Свет на минуту гаснет. Зажигается вновь. Насонкин сидит за внушительным письменным столом. Он в тёмном костюме-тройке, белоснежной рубашке, галстуке. Напротив него верхом на низком широком пуфике сидит Джулия Робертс в прикиде из первых сцен «Красотки»: светлый парик с чёлкой, короткий белый топик, голубая пятнистая мини-юбка и ботфорты.

Насонкин. Ни хрена себе!

Джулия (как бы через силу разомкнув губы, медленно, низким, почти мужским голосом) Ну, теперь, когда я здесь, что ты будешь делать со мной?..

Насонкин. Фу, чёрт! Скорость же другая!.. (Вскакивает, бежит к компу, регулирует, садится опять за письменный стол.) Всё! Всё нормально…

Джулия (обычным голосом). Ну, теперь, когда я здесь, что ты будешь делать со мной?

Насонкин (сам удивляясь тому, что говорит). Если хочешь знать — понятия не имею… В общем-то, я этого не планировал.

Джулия. А что, ты всё планируешь?

Насонкин. Всегда.

Джулия. Да, я тоже… Вообще-то нет, я не люблю планировать. Не скажу, что я что-то планирую… Я, скорее, девушка спонтанная, понимаешь, живу только настоящим… Вот такая я… Да, такая… (Помолчав и как бы засмущавшись.) Знаешь, ты мог бы заплатить мне — так мы сможем сломать лёд…

Насонкин (теряется). Увы, с деньгами у нас…

Лезет во внутренний карман пиджака и достаёт солидный кожаный бумажник, набитый зеленью. Быстро приходит в себя — деловито и по тексту фильма.

Насонкин. Полагаю, ты принимаешь наличные?

Джулия. Наличные подойдут, да!

Оживилась, встаёт, подходит к столу, усаживается на край. Берёт с достоинством стодолларовую купюру, прячет куда-то внутрь левого ботфорта, а из другого тут же выуживает несколько прозрачных упаковок с разноцветными презервативами.

Джулия. Ладно, поехали… Выбирай, у меня есть красный, жёлтый, зелёный. Фиолетовые закончились. Но зато остался один марки «Золотая монета» — презерватив чемпионов: этот засранец ничего не пропускает! Что скажешь?

Насонкин. Буфет безопасности!

Джулия. Я — безопасная девушка! (Берётся за ремень Насонкина.) Хорошо, давай наденем его тебе…

Насонкин. Нет!.. Я… Давай, мы с тобой немного поговорим, хорошо?

Джулия. Поговорим?.. Да, хорошо… Эдвард, ты в городе по делам или отдыхаешь?

Насонкин. Меня зовут — Николай, или, если хочешь, — Ник.

Джулия несколько секунд молча смотрит на него, переводит взгляд на входную дверь, опять на Насонкина, неуверенно улыбается.

Джулия  А что, шампанского с клубникой не будет?

Насонкин (опять на секунду потерявшись). Как же не будет? Лакея-официанта я убрал, а вино и ягоды — вон, на столике возле бара.

Джулия при слове «убрал» удивлённо взглядывает на Насонкина, но тот, опять как бы не замечая, открывает вино, Джулия, как и следует по сценарию, садится на приступочку и начинает расстёгивать молнию на ботфорте.

Джулия. Не против, если я сниму сапоги?.. А у тебя есть жена, подруга?

Насонкин возится с проволочным хомутком и делает вид, что не слышит. Косится  на обнажившиеся ноги Джулии в коротких чёрных чулках. Джулия снимает и чулки, пьёт шампанское, с удивлением глядит на хозяина.

Джулия. Ты не пьёшь?

Насонкин. Нет.

Вдруг хватает бутылку, наструив до краёв фужер, медленно, с наслаждением выпивает и тут же наполняет свой бокал ещё раз. Джулия молча с явным недоумением за ним наблюдает. Он давится, кашляет,  чихает.

Насонкин. Всё, пардон, больше не буду! (Пожимает плечами, мол, сам такого не ожидал.) Когда ещё доведётся настоящее французское «Клико» попробовать?

Садится в кресло, с улыбкой наблюдает за Джулией, которая устраивается на полу, включает телевизор, заливается-хохочет своим колдовским смехом, успевая при этом прихлёбывать шампанское и заедать его клубникой.

Джулия. Ты, правда, не хочешь выпить?

Насонкин. Я же выпил… Впрочем, если угодно: нет, я опьянён жизнью — неужели ты не видишь?

Джулия ложится на живот, болтает ногами в воздухе и продолжает заливаться хохотом. Но вот она, почувствовав напряжение взгляда Насонкина, отрывается от экрана сначала на миг, потом ещё раз, пристально, сгоняя улыбку с губ, смотрит на него, чуть заметно вздыхает с явным огорчением, приподымается и на коленях, даже, скорее — на четвереньках, по-самочьи, подползает, расстёгивает пуговки своего топика, показывая-выставляя на обозрение скромный чёрно-белый кружевной лифчик, стягивает юбчонку… Вдруг вскакивает, хватает диванную подушечку, подкладывает деловито под свои колени, выключает звук в телевизоре, пристраивается опять у него в ногах, начинает спускать бретельки лифчика, но, не закончив это, принимается расстёгивать на нём рубашку, ремень.

Джулия (с придыханием, почти шепчет). Что ты хочешь?

Насонкин. А что ты делаешь?

Джулия. Всё… Но я не целуюсь в губы.

Насонкин. Я тоже… (Спохватывается.) Впрочем…

Но сцена продолжается далее по сценарию. Джулия прикасается губами к его груди. Насонкин вздрагивает, как от ожога. Напряжение его нарастает-ширится по мере того, как Джулия спускается всё ниже и ниже. Но вот она, словно натолкнувшись на некую границу, продолжает целовать в одно и то же место на животе — всё тише, медленнее, машинальнее. Поднимает на него недоуменный взгляд.

Насонкин. Чёрт! Чёрт!! Чёрт!!! Ничего, Джул, я сделаю, я исправлю программу… Я обязательно тебя оживлю — по-нас-то-я-ще-му! (Сидит, сжав голову руками. Встряхивается.) А сейчас вот что: пойду — нажрусь до поросячьего визга и блядь какую-нибудь сниму…

Вскакивает, решительно одевается, выходит.

 

 

Глик седьмой

 

Издательство. В кабинете сидят Насонкин(помятый, страдающий) и Снежана  Миловидова. Она демонстративно морщит носик, фыркает.

Насонкин. Вот, Снежана Витольдовна, до чего может опуститься-пасть человек, если к нему БЕЗРАЗЛИЧНО относятся коллеги по работе!

Снежана. Вам, Николай Александрыч, что же, всё, по-прежнему, жены мало? 

Насонкин. Увы! Увы и ах, Снежана Витольдовна, супружница моя меня бросила. Так что я теперь, можно сказать, вдовец… То есть, тьфу, типун мне на язык! Я хотел сказать — холостяк.

Снежана (недоверчиво). Что — вы разошлись?

Насонкин (понизив интимно голос). Да! Да!! И сегодня вечером вас, Снежаночка Витольдовна, ждут в моей холостяцкой берлоге бутылка замороженного шампанского и моё пылкое горячее сердце!..

Снежана. Только сердце?

Насонкин делает вид, что обиделся — насупился, отвернулся.

Снежана. Не обижайся, Колюнчик! Если ты, и правда, стал холостяком — мы, может, к этому разговору ещё вернёмся… А пока, ради Бога, пойди хоть пива выпей или лучше коньяку глоток…

Насонкин. Во, это в точку! Почему бы мудрому совету и не последовать? Тем более, если, Снежиночка, ты одолжишь мне полтинник до получки… (Корчит умоляющую рожу.) А?

Снежана (подумав, открывает сумочку). Да-а-а, это анекдот: никогда ещё мужикам деньги не давала… На! Но ты упал в моих глазах, Насонкин!

Насонкин. Увы! Я сейчас буду пить на твои деньги горькую и горько плакать… Спасибо, Снежан, я знал, что под твоей внешней холодной красотой бьётся горячее доброе сердце…

Снежана. Иди, иди, не переигрывай!

Насонкин. Пока, Жанночка… Тьфу, Снежаночка!

Сделав ручкой, уходит.

 

 

Глик восьмой

 

Насонкин пытается открыть дверь своей квартиры, ключ не входит в скважину. Гремят запоры, дверь открывается — Анна. Смотрит совсем даже не дружелюбно. Насонкин неожиданно для самого себя приходит в восторг.

Насонкин. Аннушка! Да ты ли это? Ха, вот радость!

Анна. Опять пил?!

Насонкин (серьёзно). Ань, ну правда, хватит нам лаяться, а! Давай мириться!

Анна (пропуская его, ворчливо). Конечно, нагулялся, устал, выдохся теперь — мириться… Жена всё простит, поймёт…

Насонкин (обнимая её сзади, гладит-ласкает грудь, целует в шею). Ну хватит, хватит… Всё у нас будет хорошо!

Анна (высвобождаясь). Плети, плети словеса… Давай лучше, умывайся скорей, да за стол — голодный, поди?

Насонкин. Ух и голодный! Аки волк тамбовский! (С намёком.) Надеюсь, ужин у нас — праздничный?

Анна (ворчливо). Праздничный, праздничный. Есть у меня в запасе кой-чего…

Насонкин. Ух ты! Анька, да ты, и правда, — прелесть! (Крепко обнимает.)

Анна (отталкивая). Иди, иди в душ! Да и зубы получше отскобли… А то будешь на раскладушке спать!..

Насонкин, блаженно лыбясь, раздевается, бежит в ванную…

 

 

Глик девятый

 

Квартира. Насонкин опять вытирает голову, дезодорантится, пробует с помощью ладони свежесть дыхания, садится к компу, настраивает контакты, истово крестится.

Насонкин. Господи, благослови! (Запускает программу. Напряжённо ждёт. Начинает недоумённо осматриваться. Звонок в дверь.) Чёрт! Да какой же это гад в воскресенье роль татарина играет?!

Снимает шлем, провода, натягивает джинсы и рубашку, идёт открывать. На пороге — Джулия Робертс. Она в коричневом платье в редкий белый горошек без рукавов, с широким поясом, в каком была на ипподроме в «Красотке».

Джулия. Hi! (Смотрит с удивлением на застывшего Насонкина, говорит с чуть заметным акцентом) Можно войти?

Насонкин. Хай! Здравствуй…те! Вам сюда, сюда — проходите!

Слышно, как у соседей открывается дверь, лай-хрип большой собаки. Джулия ойкает, вскакивает в прихожую, сталкиваясь с Насонкиным, ладони её оказываются на его груди.

Джулия. Excuse me! Извините!

Смущается и начинает поправлять причёску. Что-то у неё там не получается с гребнями-заколками, Джулия вдруг выдёргивает их, встряхивает головой, распуская роскошные кудри по плечам, показывает пальцем, смущённо зачем-то поясняет.

Джулия. Red… Рыжая…

Насонкин. И прекрасно, что «рэд»! Это замечательно, что рыжая! Только вы не столько рыжая, сколько — бронзовая, золотая!.. Бронз, гоулдэн — ву компронэ? То есть, тьфу! Ду ю андастэнд ми? Вы понимаете? Извините, мой переводчик PROMT не ахти… Впрочем, о чём это я! Проходите в комнату…

Джулия, против американских правил, сбрасывает свои белые высококаблучные туфли, а Насонкин, напротив, быстренько суёт ноги в пляжные сандалеты на толстенной микропорке и сразу подравнивается в росте с Джулией. Она подходит к нему, вдруг привстаёт на цыпочки, взглядывает сверху вниз — с иронией:

Джулия. Комплексы?

Насонкин (краснея). Это я сказал?

Джулия. Нет, это я сказала.

Садится в кресло. 

Насонкин. Осторожнее! Оно может опрокинуться!

Джулия (осматриваясь). Странно… Я не знаю, почему я здесь, но у меня такое чувство, что я должна здесь быть… И мне всё это (обводит полукруг рукой) вроде как знакомо, словно я во сне это видела… (Смотрит на Насонкина с напряжённым вниманием.) И вы мне странно и смутно знакомы! Кто вы? Ведь я вас не знаю? Вы — монгол?

Насонкин (с обидой). Почему монгол?

Джулия. Ну… это… (Кончиками пальцев натягивает кожу на висках, делает себе восточные глаза.) Да и язык…

Насонкин. Нормальный у меня язык — русский… Россия! Рашен! А разрез… У меня предки из Сибири, там у многих монголо-татарские глаза.

Джулия. Россия? Сибирь?.. О-о-о, никогда не бывала, а хотела! В Монголии была, недавно, кумыс пробовала — кислый… А как зовут вас? Меня — Джулия; можно — Джули.

Насонкин. А можно… мне нравится — «Джул»?

Джулия. Джул?.. Так меня никто не зовёт… Что ж, если вам нравится, пожалуйста.

Насонкин. Спасибо! А меня зовут — Николай; можно — Ник.

Джулия. Нет-нет, и мне тогда не надо «Ник»! Мне там, дома, надоели Ники! Я буду вас звать — Ни-ко-лай.

Насонкин. Но по-русски это слишком официально. Ты… вы ещё бы меня по имени-отчеству величать начали — Николаем Александровичем…

Джулия. Вау, как громоздко! Не хочу! А как вас мама зовёт, подруга?

Насонкин. Коля.

Джулия. Колья? Вот это хорошо! Колья-а-а!

Смеётся своим чýдным заливистым смехом.

Насонкин. Не «колья», а Ко-ля. С кольями у нас на Руси на врагов ходят — это дубины такие.

Джулия. Ну, враги и у меня есть… Вау! Что это?

Вскакивает с кресла, подходит к столу, склоняется, рассматривая свои портреты. Край длинного платья приподымается, открывая подколенные ложбинки — кожа на них чуть светлее, в сеточке тоненьких голубых жилок… Насонкин отводит взгляд. Джулия задевает левой рукой коврик с мышью, заставка-часы пропадает с монитора, открыв её портрет на экране.

Джулия. Вау! Колья?

Насонкин без слов разводит широко руками, поднимаю плечи: мол, что тут объяснять.

Джулия. Спасибо! (Как бы про себя.) Странно, почему я говорю как-то… странно и всё понимаю?..

Насонкин (торопливо). Дело в том, что это программа-переводчик PROMT. Я её подсоединил в Love 2000. Раньше это был Tactil, а теперь — Love… Этот толмач ПРОМТ нас переводит синхронно, словно в дублированном фильме…

Джулия почти не слушает его, смотрит ему в глаза — как-то странно, непонятно, тревожно для него. Вдруг она, качнувшись ко нему вплотную, обнимает его за шею правой рукой, тихо и нежно приникает к его губам своими, словно Анна Скотт. А Насонкин, ошеломлённый, совсем, как Хью Грант (Уильям Таккер), даже не отвечает на поцелуй — стоит по-дурацки фертом, уперев руки в боки. Мягкие нежные губы Джулии расстаются с его («чмок!» — раздаётся трогательно и мило), и она, как бы очнувшись, чуть отшатывается от Насонкина, снимает руку. Взгляд её ласков, туманен, призывен.

Джулия. Не знаю почему, но я должна была тебя поцеловать… Странно! И — мне пора уходить…

Насонкин. Нет!

Джулия. Да! Так надо!

В прихожей Насонкин падает неловко на одно колено и помогает ей надеть королевские белые туфли — руки его ходят ходуном. Джулия нежно ерошит волосы у него на затылке и затем, когда он выпрямляется, касается указательным пальцем сначала своих губ потом его.

Джулия. Пока!

Насонкин. Пока!

Джулия исчезает за дверью. Насонкин некоторое время стоит с полуоткрытым ртом, затем подходит к компьютеру и давит «Reset».

Насонкин. Невероятно! Этого не может быть!!!

 

Глик десятый

 

Квартира. Насонкин (в костюме, белой рубашке, галстуке, штиблетах), потирая руки, осматривает натюрморт фуршета на письменном столе: запотевшая «Столичная», бутылка «Мукузани», две «Балтики»-тройки, кока-кола, салат из помидоров, колбаса, сыр, торт «Причуда», астры в керамической вазе, толстая розовая свеча в подсвечнике. Кое-как, для проформы надевает шлем, прикладывает пару контактов на грудь поверх рубашки, запускает программу. Появляется Джулия: в шикарном вечернем красном платье, бриллиантовом колье — в каком летала в «Красотке» на премьеру оперы в Сан-Франциско.

Насонкин (отбрасывая провода и шлем). Здравствуй, Джул!

Джулия. Hi! (Хочет скинуть туфли)

Насонкин. Не надо, не надо!

Джулия (улыбается). Что, комплексы побеждены?

Насонкин. Побеждены… Между прочим, наш величайший поэт Александр Сергеевич Пушкин был ниже красавицы жены на целых десять сантиметров и, несмотря на это, — счастлив. Вот, посмотри…те — репродукция с известной картины «Пушкин с женой на балу».

Показывает как бы случайно оказавшуюся на книгах журнальную вырезку.

Джулия (рассматривает). Красивая!.. Пушкин… Пушкин… Я не слышала.

Насонкин. Да вы там, поди, совсем русскую литературу не знаете!

Джулия. Нет, зачем же? Я, например, ещё в шестнадцать лет «Идиота» Достоевского прочла и — в князя Мышкина влюбилась. Да, да!

Насонкин (возбуждаясь). Джулия, Джул! Да ты знаешь, Достоевский — это!.. А, впрочем, ты знаешь! Давай лучше, Джул, выпьем, а? Нам надо выпить, Джул! Вино, Джул, это замечательно! Мне сразу легко и на «ты» будет! Впрочем, я уже на «ты», эксьюзми! Хотя и ты уже на «ты» — вери гут!..

Джулия (увидев вошедшего в комнату Бакса). Вау! Какой кэт? У меня дома есть его братан… братишка… братик… Да, братик: такой же пушистый и рыжий — в меня… Ха-ха-ха! А у тебя собаки, лошади есть? У меня уже целые своры и табуны — ужас!..

Насонкин. И у меня ужас. А как же! Собаки — табунами, лошади-жеребцы — сворами… На ранчо, в Сибири.

Джулия (заминая неловкость, нагибается к коту). А как же у нас зовут этого красавца?

Насонкин. Вообще-то Баксом Марковичем, но для близких можно и — Жидёнком.

Джулия. Жи-дён-ком?! Это от слова «жид», да? (Выпрямляется, так и не взяв кота.) Колья, да ты, оказывается, антисемит? Вау!

Насонкин. Ну что ты! Постой! Никакой я, к чёрту, ни антисемит, что ты, Джул! «Антисемит» вообще неправильное слово! Видишь ли, Бакс попал к нам котёнком от отца, вернее, от его Сони… ну, с которой он от нас сбежал в Америку…

Джулия. Твой отец в Америке?

Насонкин. Да, в Нью-Йорке живёт. Может, твой сосед… Хотя нет, конечно! Ну, короче, фатер упросил нас взять котёнка — жалко, вот и взяли. Я и подумал — смешно будет: он же сибирского кота из себя корчит, а я его, когда чересчур заносится, — «Жидёнком». Ну для смеха — Соня-то еврейка…

Джулия. Не надо, Колья, мне не нравится. У меня много друзей — евреев.

Насонкин. Хорошо, хорошо! Какой разговор! Я его буду теперь «Гоем» звать… Тьфу, прости, эксьюзми! С чувством юмора — напряжёнка! Что ты будешь пить? Вот грузинское вино «Мукузани»… Грузинские вина, между прочим, лучше всех итальянских и французских вместе взятых.

Берёт бутылку, уже откупоренную и даже обёрнутую салфеткой, наполняет пузатый бокал до половины, подаёт Джулии, плескает и себе, смотрит с благоговением, как она подносит горяче-красное вино — любовный напиток! — к губам.

Джулия (делает глоток, кривится). Вау!

Насонкин быстро дегустирует напиток в своём бокале и впадает в оторопь.

Насонкин.  Да-а-а, если это «Мукузани», то я тогда точно Ричард Гир! Пардон, Джул! То есть, опять эксьюзми! Это наши торгаши вонючие!.. (Шустро убирает бутылку и бокалы.) А вот за водочку я отвечаю — настоящая «Столичная», в фирменном магазине брал!..

Джулия (бесшабашно машет рукой). Давай водочки!

Насонкин (льёт в хрустальные рюмки водку, в фужеры кока-колу). Прошу!

Джулия. А кока настоящая?

Насонкин. Настоящая, настоящая, не бойся! У нас когда в Новороссийске ваши первый завод пепси-колы смонтировали и уехали, он через три дня встал. Приезжает ваш американский специалист, всё проверил и говорит: «Ребята, у нас техника так по-дурацки сделана, что если написано положить полтора килограмма сахара, надо положить ровно тысячу пятьсот граммов — ни грамма меньше!» Так что пепси с колой наши научились точно по рецептуре делать, без воровства.

Джулия.  Это же не патриотично — такие анекдоты рассказывать!

Насонкин.  Какой анекдот — это реальный случай!

Джулия.  Тем более!

Машинально расправляет ладонью платье на талии и чуть ниже, на бедре.

 Насонкин (дрогнувшим голосом) Я хочу выпить за тебя, Джул!

Джулия (вдруг скидывает туфли, приближает своё лицо вплотную к его). А я хочу выпить на брудершафт… Хорошо?

Сплетают локти, пьют, целуются.

Джулия. Слушай, зачем ты мне нужен?

Насонкин.  Боюсь, я этого не знаю…

Джулия.  Я тоже…

Снова приникает к его губам — целуются до остановки дыхания.

Насонкин . У меня там пельмени есть, на горячее!

Джулия.  Я вегетарианка!

Снова целуются — жадно, беспрерывно. Не отрываясь друг от друга, оказываются на диване. Насонкин шарит по телу Джулии, ищет застёжку.

Насонкин. Джул! Джулия!.. А ты, правда, выходишь замуж за Брэтта?

Джулия (резко отстранившись).  Что?! А вот это, милый мой, тебя совершенно не касается!

Отталкивает его рукой, резко встаёт, поправляет причёску, платье, идёт к столу, надевает туфли, берёт сумочку, наклоняется к компьютеру и раздражённо бьёт-тычет пальцем в «Reset».

Насонкин (умоляюще). Джул!!! (Свет гаснет.) Ну, вот и всё — The end! Конец фильма!

 

Глик одиннадцатый

 

Квартира. Насонкин  и  Телятников пьют. На столе батарея пустых водочных и пивных бутылок. Насонкин встаёт, покачиваясь, подходит к компу, включает.

Насонкин. Сейчас, друг Аркадий, я тебе форточку в веб-пространство открою. Ты ж никогда в Интернет голову не высовывал, а? Щас, дружище!..

Телятников. Давай, в лорингит твою мать! Давай, в твой сраный Интернет высунусь! (Видит на мониторе Джулию Робертс.) О, бляха-муха, опять эта баба! Ты чё это везде её понаразвешивал?

Насонкин. Это не баба, Аркадий Васильич, это — Джулия Робертс.

Телятников (передразнивая). Джю-ю-юлия Ро-о-обертс! Баба как баба — сучка смазливая…

Насонкин. Смазливая?! Что бы ты понимал со своей Клавой Гэ! Сейчас я тебе покажу!

Запускает в режиме слайд-шоу фотогалерею портретов Джулии. Телятников разваливается в его кресле, крутится-качается из стороны в сторону, то и дело подпускает комментарий.

Телятников. А, вот здесь она ничего, мать её!.. И тут — вырез хорош!.. Вот это ноги!.. А грудёшки, на хрен, маловаты!.. (Насонкин морщится, но терпит.) Ну-к, тормозни вот эту, бляха-муха! (Рассматривает полуобнажённую Джулию, цокает погано языком.) Не, сиськи всё же позорные, но — забирает!.. (Старый хрен опускает руку поверх джинсов на своё хозяйство и начинает мять-оглаживать.) Гляди ты, аж встал… Щас бы сюды её, а? Вот бы зашибись!..

Насонкин, словно протрезвев, выпрямляется, хватает гостя за шкирку двумя руками, разворачивает вместе с креслом, сдёргивает с сидения и тычком задаёт начальное ускорение по направлению к двери.

Насонкин. Во-о-он!

Телятников (упираясь в косяки руками). Ты чё, сдурел, мать твою?! Из-за бабы! Из-за картинки!

Насонкин. Во-о-он, я сказал!!! (Выволакивает Телятникова в прихожую, вытолкивает за порог, выбрасывает вслед куртку и туфли, захлопывает дверь, переводит дух) Всё, последнего приятеля-собутыльника потерял! Так мне и надо! Ишь, додумался — стриптизёр хренов!..

Подходит к столу, берётся за бутылку, но, словно забыв о ней, смотрит долго на компьютер. Запускает программу. Берётся было за шлем, но машет рукой. Садится в кресло и закрывает глаза. Появляется Джулия — в белом махровом халате, на голове тюрбан из полотенца («Красотка»).

Джулия.  Hi! Привет!

Насонкин (открывая глаза). Здравствуй, Джул! Здравствуй, моя родная!

Джулия. Вау! Колья, да ты выпил? Ты очень много выпил! Зачем, почему это?

Насонкин.  Потому, что дурак! Ах, Джулия, ты бы знала, какой я дурак!

Джулия.  Знаю. (Садится в кресло, показывает на халат, тюрбан.) Извини, я только что из ванны! Так всё неожиданно… Колья, я тебя очень, очень прошу: не надо про мою ТУ жизнь расспрашивать. Хорошо? Я же не интересуюсь, где твоя жена…

Насонкин. Нету у меня жены. Не-ту! Мы с ней разводимся…

Джулия. Всё! Не хочу ничего знать. Иди ко мне…

Насонкин, опустившись рядом с креслом на ковёр, берёт её руку, приникает к тыльной стороне губами, осторожно целует раз, другой, затем поворачивает и начинает медленно сладко целовать тёплую ладонь…

Джулия. Ты бы знал, как мне приятно, когда ты целуешь мне руку…

Насонкин.  Неужели никто тебе руки не целует?

Джулия.  Целуют, да всё напоказ или в шутку. А вот так, как сейчас ты… Целуй, Колья, целуй! И… не только руки…

Наклоняется, целует его в губы. Когда после поцелуя она начинает выпрямляться, рука Насонкина случайно цепляет медальон на её шее, тонкая золотая цепочка рвётся-лопается.

Насонкин. Ой, прости!

Джулия. Ничего… Если б крестик — плохая примета…

Насонкин. Джулия, а почему ты крестик не носишь?

Джулия (протягивая за медальоном руку). Это сложный вопрос.

Насонкин. В нём, наверное, портрет?

Джулия (досадливо). Да. Но тебе не надо смотреть… Колья, ты опять?!

Насонкин две секунды колеблется, отдаёт медальон и снова припадает горячим ртом к тёплой женской ладони. Губы его соскальзывают, припадают к ямочке чуть выше правого колена — поднимается с поцелуями всё выше и выше, раздвигая полы халата. Смотрит умоляюще на Джулию.

Насонкин. Можно?..

Джулия хмельно улыбается, вдруг тянет свободный конец пояса, развязывает его. И тут — настойчивые звонки в дверь.

Насонкин. Господи, да кого это чёрт принёс?! Я сейчас! Сейчас! Не волнуйся!

Джулия (вскакивая, запахивает халат, хватает его за руку). Не открывай! Нельзя открывать! Опасно!

Насонкин.  Ну, что ты, здесь же не Нью-Йорк. Да и день на дворе…

Открывает, даже не глянув в глазок.

Мужской голос. Насонкин?

Насонкин.  Насонкин, Насонкин! В чём дело?

Мужской голос. В тебе, козёл!

От жуткого удара в лицо Насонкин опрокидывается.

 

 

Глик двенадцатый

 

Квартира. Насонкин лежит на ковре посреди комнаты, лицо в крови. На экране монитора плавают цифры заставки-часов — вечер. В кресле мирно спит Бакс. Насонкин со стоном приподнимается, смотрит на компьютер, на кота, в прихожую на дверь. Словно раненый герой боевика, только, в отличие от него, противно кряхтя и охая,  почти ползком добирается до компа, шевелит-тревожит мышь: на экране появляется Джулия в виндовских облаках.

Насонкин. Значит, перезапуск был!.. (Морщась, хватается за правый бок.) Господи, да разве это сейчас главное?! У тебя, парень, может быть, печёнка порвана и жить тебе осталось с полчаса… Чёр-р-рт! (Доковыляв до стола, берёт бутылку — она пуста; на дне — окурки.) Вот скоты! Сперматозоиды вонючие! Козлы! Мало им хозяину квартиры кости переломать, они его же водку за его здоровье выжрали! Чтоб у них пищевод с прямой кишкой местами поменялись! (Подумав, берёт телефон, набирает номер.) Алло! Это — Николай.

Женский голос. Наконец-то! Дождались, слава Богу!..

Насонкин. Галина Юрьевна, лирика потом. Где Анна?

Женский голос. Аня моется…

Насонкин. Пусть она мне срочно позвонит, когда намоется.

Набирает новый номер.

Голос Вован а. Хэллоу!

Насонкин. Хреноу! Что ж ты, волк позорный, делаешь!

Голос Вован а. А, это типа ты, чё ли? Ну чё, блин, поучили маленько? Почему, в натуре, хату не освобождаешь, а? Анька же сказала тебе — съехать…

Насонкин. Слушай сюда, Вован, я тебе русскую народную сказочку про хату расскажу. Жил, короче, один раз такой пацан, типа Заяц. Держал недвижимость — правильную реальную хату, как, ну, блин, бунгало, ваще. А рядом, два лаптя по карте, одна Лиса-кидала крутилась — ну, типа, деловая, блин, в натуре, Анной Иоанновной звать…

Голос Вован а. Ты чё там базаришь не по делу? Когда хату освободишь, в натуре?

Насонкин. Слушай, ты, кретин вонючий, твои качки-киллеры бритоголовые сделали меня инвалидом! Я сейчас вызываю «скорую», в больнице обязательно спросят что да как и сообщат в ментовку. Учти, я скрывать ничего не буду…

Голос Вован а. Чё ты, блин, на понт-то берёшь? Пару раз ему по рёбрам пнули…

Насонкин. Всё, я предупредил. Сухари суши!

Голос Вован а. Стой! Не звякай в «скорую», я щас типа подъеду — побазарим! Я тут рядом…

Не успевает Насонкин толком приладить трубку, телефон звонит.

Голос Анны. Алло, алло! Коля? Это я! Тётя сказала — ты звонил? Звонил?

Насонкин. Да, я звонил. Чтобы сообщить тебе пренеприятнейшее известие: меня сейчас увезёт «скорая помощь», так что тебе придётся заботы о Баксике на себя взять…

Голос Анны. Постой, какая «скорая»? Что случилось?!

Насонкин. Это ты у братана своего спроси…

Голос Анны. Сейчас, сейчас я приеду!..

В незапертую дверь вламывается Вован (в кожаной куртке, спортивных штанах с лампасами, с барсеткой). Увидев Насонкина, на секунду застывает, таращит зенки.

Вован. Вот лохи, в натуре! Я же, блин, предупредил — припугнуть токо!..

Насонкин. Конечно, ты же у нас не кровожадный. По крайней мере, человека замочить самолично вряд ли сможешь, ну, разве что, по пьяни на своём джипе вонючем сбить-переехать…

Вован. Да ты чё, в натуре!..

Насонкин. Ладно! Скажи лучше — сколько ж ты им бабок кинул?

Вован. Да сотню всего, блин! Я ж говорю: только припугнуть да пару раз по рёбрам, а они, лохи, — по полной программе оттянулись!..

Насонкин. Не хочу тебя на понт брать, Владимир Иванович, но за такое сейчас — я в газете вчера только читал — до пяти лет дают…

Вован. Да ты чё, братан! Да я же не виноват, в натуре…

Насонкин. Это ты прокурору расскажешь!.. Хотя ладно, ты же меня знаешь, я — добряк из добряков. Вот что, «скорую» мне вызвать всё-таки придётся — на работу я завтра пойти не смогу, так что надо больничный оформлять. Но там я скажу и ментам потом буду твердить, что меня в подъезде какие-то пьяные отморозки избили. Годится?

Вован. Колян! Братан! В натуре! Блин! Да ты!.. Да я!..

Насонкин. Да мы с тобой! Ты этим лохам за поломку моих рёбер, говоришь, сотню отвалил? Ну так, думаю, справедливо будет, если на их починку ты пару сотен выложишь — в больнице сейчас, сам знаешь, без денег делать нечего…

Вован (поскучнев). Да откуда ж… (Спохватывается, раскрывает барсетку, вынимает две зелёных сотенных.) На уж…

Насонкин. Ну вот и чудненько! А теперь, пока наша Анна на подходе да «скорая» на подъезде, принеси-ка, Владимир Батькович из своего передвижного офиса чего-нибудь взбодрительного — твои шакалы-то всю мою водку вылакали.

Вован. Из какого, блин, ещё офиса?

Насонкин. Ну из джипа твоего, из «Гранда» твоего, из «Чероки»!

Вован. А-а-а, так бы и базарил. Щас, это я пулей.

Насонкин. Стой! У тебя ж всегда с собой «колёса» есть? Высыпь-ка одно.

Вован. Вместо водки, что ли?

Насонкин. Вместе. Вместе с водкой. Перед водкой… Какая разница! Давай… без лишнего базара.

Вован, дав Насонкину таблетку, убегает, слышно, как в коридоре он сталкивается с Анной. Её крики-охи: «Как он? Что с ним?..» Насонкин глотает таблетку, запивает водой.

Насонкин (обращаясь к портрету Джулии на экране). Прощай, Джул! Не скучай тут без меня!

Выключает компьютер.

 

Глик тринадцатый

 

Квартира. Анна перед накрытым по-праздничному столом. Скрежет ключа в замке. Бросается к двери, открывает. На пороге — Насонкин. Неприятно удивлён.

Анна (испуганно). Ты чего?

Насонкин (бурчит). Ничего. (Раздевается, треплет Баксика по загривку, идёт в ванную.) Чёрт, воды же ещё нет!

Возвращается, распечатывает бутылку, наливает в две рюмки, выпивает свою, закусывает.

Анна (глухо). Ты хочешь, чтобы я… ушла?

Насонкин. Хочу.

Наливает уже в фужер, пьёт. Анна напряжённо думает, затем порывисто встаёт, одевается и уходит. Уже из проёма дверного обернулась — так глянула, что Насонкин ёжится. Входная дверь хлопает. Насонкин хватает кота, прижимает, гладит.

Насонкин (Баксу). Что ж, Рубикон перейдён, с прошлым покончено! Давай-ка, брат, ещё немножко за новую жизнь да и на этом завяжем…

Выпивает, машинально закусывает, даёт коту еды. Звонок в дверь. Появляется Телятников.

Телятников. Привет, болящий, мать твою! Ты чего это учудил, а? Решил, бляха-муха, ему морду бить за тогдашнее, а он — уже готовенький! Прости, друг, сегодня только из Липецка приехал — не знал, тонзиллит твою, что ты в больнице! Кто это тебя? За что? Что за мудошлёпы?

Насонкин. Да ладно — уже разобрались. Это ты меня прости, Аркадий Васильич! Видишь, как Бог меня за тебя наказал — три недели отвалялся?

Телятников. Брось, бляха-муха! Я и сам старый дурак! Чего привязался к этой твоей бабе (кивает на портрет)… Всё, всё! Не бабе — девчонке! Кто хоть она такая — я забыл?

Насонкин. Джулия Робертс… Ты, что, даже «Красотку» не смотрел?

Телятников. Да не смотрю я, в манду, эту забугорную муть! Артистка, говоришь? Мне тоже когда-то нравилась эта… Как же её?.. Нонна Мордюкова! Во баба! Знаешь?

Насонкин. О, да! Нонну Мордюкову я знаю: действительно, уж баба так баба!.. Стоп, Аркадий, а чего это мы насухую-то? Ну-ка!

Плескает в два фужера.

Телятников. Во, бляха-муха, это совсем другой коленкор! А ведь и у меня с собой е, как хохлы гутарят, — в больницу к тебе прихватил…

Достаёт из карманов куртки бутылку портвейна и яблоко.

Насонкин. Нет, нет, это ты спрячь. Нам сейчас водки хватит, да и мешать не стоит. Ну — поехали. За здоровье! (Выпивают, занюхивают хлебом.) Как, Аркадий, пишется-сочиняется?

Телятников. Хреново! Стихи совсем перестали печатать, а если печатают, то платят — мандавохам на смех.

Насонкин. Что, и за откровения твоей Клавы Гэ мало кинули?

Телятников. Куда там! Как раз — кинули! Вон (кивает на портвейн) едва на «чернила» хватает, а сигареты уж стрелять приходится… Коромысло им в пах! А вот раньше!.. Раз, помню, приехал из Воронежа после выхода очередной книжки, пришёл к ребятам в редакцию молодёжки, уже поддатый, конечно, бляха-муха, и на спор весь пол в кабинете сплошь устелил четвертными купюрами — гуляй, братва, мать вашу!..

Насонкин вдруг совсем перестаёт слушать гостя, смотрит, не отрываясь, на портрет Джулии, встаёт, подходит, проводит подушечкой большого пальца по её губам.

Насонкин. Хай! Я соскучился…

Телятников. Та-а-ак! Понятно! (Наливает себе, заглатывает.) Всё, я пошёл — учёный уже, бляха-муха!

Насонкин, не замечая исчезновения Телятникова, включает компьютер, смотрит на портрет Джулии Робертс.

 

Глик четырнадцатый

 

Квартира. Насонкин сидит перед компьютером с полузакрытыми глазами и фантазирует-бредит вслух, не замечая, что уже запустил программу, что Джулия уже в комнате, позади него в кресле, хочет окликнуть его, но при первых же его словах замирает, слушает. Одета она точь-в-точь, как Анна Скотт в начальной сцене «Ноттинг Хилла», когда впервые заходит в магазин Таккера: чёрный беретик, белый тонкий свитерок под чёрной кожаной курточкой, тёмные брюки, чёрные кроссовки.

Насонкин. Не будет одеяла. Я отброшу одеяло прочь. Я сначала всю-всю её рассмотрю, налюбуюсь… А затем начну это упоительно путешествие. Я буду целовать лицо: глаза, нос, губы, мочки ушей — тихо, нежно, не торопясь… Затем исследую губами всю шею, спущусь в тёплую впадину подмышки, полную упоительных запахов… После этого совершу восхождение пересохшими губами на холмик груди, дотошно обследую напрягающийся под поцелуями тёмно-розовый стыдливый сосок… Затем соскользну по влажной ложбине живота к нежной ямочке, которую столько раз видел на экране — всю исследую кончиком языка, зацелую, оближу, заставляя Джул сладко поёживаться от щекотки… Потом… Потом мне придётся свернуть чуть вправо, специально обогнуть-миновать соблазнительный курчавый мысочек (это — на потом, это — финал пьянящего путешествия!), проследовать по бесконечному матовому бедру к чуть приподнятой милой коленке и дальше — к узкой длинной ступне… Джул под моими ласками опьянеет, голова её начнёт медленно перекатываться по подушке то в одну, то в другую сторону, напряжённая рука, когда я вернусь к пропущенному мысочку, начнёт нервно гладить мой затылок, прижимая моё лицо, мои ненасытные губы к своему сладкому лону всё теснее, теснее, теснее… Дыхание её будет становится всё слышнее, надрывнее и вскоре начнёт прерываться всхлипами, хриплым шёпотом…

Под Джулией скрипит кресло. Насонкин испуганно встряхивается, оборачивается, вскакивает, густо багровеет.

Насонкин. Джул?!

Джулия. Прости, я тогда так внезапно исчезла — не попрощавшись…

Насонкин. Не попрощавшись?

Джулия. Ну да, в дверь же позвонили… Не хочу, чтоб меня видели. Почему тебя так долго не было?

Насонкин. Меня?! Хотя, да, конечно… Джул, а ты не помнишь про медальон?

Джулия. Какой медальон? Этот? Что я должна про него помнить?

Насонкин. В нём, наверное, портрет?

Джулия. Да. Но тебе не надо смотреть. Будь умницей, Колья!.. Понимаешь, всё зашло так далеко, что я не знаю — почему мы с ним до сих пор вместе… Ну, а ты — влюблён?

Насонкин. А вот на этот вопрос нет достойного ответа… Тьфу, это же Таккер говорит… А я? Ну, конечно! Ты же это видишь!! Ты это знаешь!!!

Джулия. Я о тебе думала…

Насонкин. Да?!

Джулия. Каждый раз, когда я пытаюсь завести нормальный роман с нормальным человеком — происходит катастрофа…

Насонкин. Анна, мне очень приятны твои слова?

Джулия. Почему «Анна»? Ты уже с женой меня путаешь?!

Насонкин. Никакой жены у меня уже нет, и ты это знаешь. А слова про «нормальный роман с нормальным человеком» говорит твоя Анна Скотт Уильяму Таккеру, и ты их сейчас просто повторила…

Джулия. Нет, не просто! Я их именно СЕЙЧАС сказала и именно ТЕБЕ… Между прочим, всё уже на свете сказано и повторяется…

Насонкин. Что ж, тогда продолжим по сценарию: что тебе приготовить — чай? кофе? ванну?

Джулия (смеётся). Вау! Да ты все диалоги помнишь наизусть? Только Хью про кофе не упоминал и вопрос этот звучал раньше… А, впрочем, я не о том… Да, ванну было бы неплохо…

Насонкин. Вау?! Кстати, ты прости, мне бы тоже потом не мешало — я из больницы…

Джулия. Ой, Колья — «вау»? Представь, если я начну говорить: чаво? У нас это дурацкое «вау» говорят только девочки-подростки, дешёвые проститутки да манерные педики… Ужас, откуда оно опять ко мне прилепилось? Я ведь давно уже его не употребляю… (Подумав, вдруг грозит шутливо пальцем.) Колья, это твои штучки! Перестань меня зомбировать!..

Насонкин. Так как насчёт ванны?

Джулия. Как, она ещё не набирается?!

Насонкин секунд десять смотрит ей в глаза, срывается с места, летит в ванную, слышен шум воды. Вбегает в комнату, запыхавшись, будто ванная находится, по крайней мере, в соседнем доме.

Насонкин (кричит). Всё! Всё готово! Сейчас, только полотенце!..

Джулия сидит на диване, зажав кисти рук меж колен. На крик Насонкина улыбается. Он распахивает дверцу шифоньера, копается в белье, находит полотенце, словно рыбак-счастливец громадную щуку, несёт его в вытянутой руке в ванную. И — застывает. Джулия, стоя спиной к нему в нише, укладывает свитерок на стул рядом с диваном. Ослепительно-белая полоска лифчика резко выделяется на матово-загорелой коже. Она расстёгивает пояс брюк, наклоняется, снимает их, также вешает на спинку стула, стягивает следом чёрные колготки, остаётся в белых трусиках, поднимает руки, высвобождает волосы, стянутые резинкой, встряхивает головой, поворачивается и видит Насонкина. Она тянется за одеждой, но спохватывается, просто прикрывает грудь поверх лифчика ещё и ладонями, смотрит с явным смущением.

Джулия. Вот… решила здесь… В ванной места мало…

Смущение её уступает место горделивому спокойствию, она выпрямляется, убирает руки. Идёт к ванной, на ходу быстрым движением расстёгивая лифчик, просто, обыденно, совсем «по-семейному» говорит.

Джулия. Ну, идём?

Выхватывает у него из рук полотенце, исчезает в ванной, оставив дверь открытой. Шум воды стихает. Выглядывает.

Джулия. Ну, что, так и будешь стоять?

Насонкин (разводя руками, делая нелепые жесты и округляя глаза). Что, и мне раздеваться??!!

Джулия (внятно, почти по слогам). Колья, ты должен немедленно раздеться и идти сюда.

Насонкин. Совсем раздеться?!

Джулия. Нет, носки можешь оставить — если ты привык мыться в носках!

Насонкин. Но я хотел позже…

Осекается под её взглядом, ковыляет в нишу, стягивает ватными руками с себя брюки, рубашку. Подходит к столу, делает из горлышка пару добрых глотков. Осматривает свои семейные трусы, бросается к шкафу, выуживает голубые плавки…

 

Глик пятнадцатый

 

Квартира. Поздний вечер. Насонкин лежит в постели. Из кухни появляется Джулия с подносом, одетая, как  в аналогичной сцене «Ноттинг Хилла» — в одной мужской рубашке.

Джулия. Завтрак в постель.

Насонкин (блаженно лыбясь). Какой же завтрак? Ужин!

Джулия. Всё равно! Или сначала — под душ?

Насонкин (глянув на часы). Да воды уже нет, теперь только в шесть утра дадут.

Джулия. Почему только в шесть?

Насонкин. Потому что экономят шибко.

Джулия. Кто?

Насонкин. Да кто, кто! Наши чинуши… в кожаных пальто! Они почему-то уверены, что с десяти до двенадцати, с четырнадцати до восемнадцати и по ночам люди у нас не пьют чай, не стирают, в туалет не ходят, пожары не тушат и, уж тем более, душ не принимают… Радетели хреновы!

Джулия. А мэр, что же, не знает об этом?

Насонкин. Мэр?.. Вот у вас, в Нью-Йорке кто мэр?

Джулия. Рудольф Джулиани, чудесный человек! Мы его зовём — просто Руди, Руди Джулиани.

Насонкин. Ну, вот видишь, ДЖУЛИЯ, разве может человек с фамилией ДЖУЛИАНИ быть плохим человеком и мэром? А у нас в Баранове мэрит-рулит Юрий Ильинский — фамилия вроде тоже удачная, знаменитая (был такой артист), а толку… 

 Джулия (со смешком пытается стащить с него одеяло). А может, мы пока без воды обойдёмся?

Насонкин (удерживая край). Что ты! Погоди! Надо ж поесть!..

Джулия (с притворным ужасом). Колья, что я слышу?! Ты мне отказываешь? Ты уже меня не хочешь?!

Насонкин. Джул, ну не смейся, не надо…

Джулия. Всё! Всё, не буду. Давай, и правда, хоть кофе выпьем.

Наполняет из турки чашки.

Насонкин (садясь на постели). Джул, а я ведь всё мечтаю угостить тебя твоим любимым блюдом — «французским тостом». В Интернете выискал… Всё у меня есть или достать могу: и сливочное масло, и яблоки, и сахар, и яйца, и молоко, и даже сахарная пудра… А вот что такое «круассаны», коих надо четыре штуки, — хоть убей, нигде узнать не могу

Джулия (смеётся). Глупый! Это — обыкновенные французские булочки… Я, и правда, их люблю — когда свежие, с хрустящей корочкой… Чтобы в следующий раз, как миленький, угостил меня круассанами с яблоками!

Поднимает руку, чтобы поправить волосы.

Насонкин (шутливо вытягиваясь и козыряя). Есть!

Быстро наклоняется и целует-чмокает сквозь рубашку её левую грудь.

Джулия (прикрыв ладошкой место поцелуя). А кстати, ты не знаешь, Колья, куда в тот раз подевался мой лифчик?

Насонкин (делая лицо валенком). Какой лифчик? Не знаю я никакого лифчика! Что я, пацан какой, что ли, лифчики тырить! Может, он куда за диван завалился, может, под подушкой остался… Ха, лифчик!.. Вы, между прочим, Джулия Уолтеровна, как нам отлично известно, в манхэттенском закрытом клубе «Хогз энд Хайферс» (если я правильно произношу) сняли и подарили хозяину в коллекцию личных вещей голливудских знаменитостей, вот именно, свой лифчик!.. И не стыдно?

Джулия. Вау! Какие гадости ты про меня знаешь! А ведь после того случая и поползла сплетня, будто я голышом на столе в ночном клубе танцевала… Никаким не голышом! Сняла лифчик скромно, за дверью, в пустой комнате… Что, я виновата, да, если традиция такая?

Насонкин. Ну, вот, сейчас мы, опять, как в «Ноттинг Хилл», разыграем сцену: ты будешь каяться в грехах молодости, я — тебя успокаивать… Знаешь, мы с тобой, наверное, так от кино никогда и не уйдём!

Джулия. Да-а-а… От кино не уйти… Ты знаешь, а я ведь вообще не понимаю — живу я или снимаюсь в каком-то непрерывном сериале… Другие актёры, смотрю, всё время как перед объективом, даже когда не снимаются, а я, наоборот, про камеры вообще забываю даже на площадке… Не представляю, как это ИГРАТЬ роль… (Смеётся.) Помню, даже напугала Ричарда в «Красотке», ну, в той сцене, где я ему ширинку расстёгиваю: он, бедный, аж отталкивать меня начал…

Насонкин (криво усмехаясь). А что, если б не оттолкнул?

Джулия. Колья, ты смешной! Но раз тебе так интересно — отвечу: я бы, конечно, и сама потом остановилась, но обнажила бы конец Гира перед камерой до конца — это уж точно!

Заливается смехом.

Насонкин (в восторгом). Я вот вспомнил, Фёдор Михайлович сказал однажды: хочешь узнать человека до конца — посмотри, как он смеётся… И ещё, Джул (вскакивает от возбуждения), вот что я подумал: тебе же надо играть женщин Достоевского! Да, да! Настеньку!.. Полину!.. Дуню Раскольникову!.. Настасью Филипповну!.. Грушеньку!..

Джулия. Да-а? (Ласково убирает чуб с его лба) Да-а?.. И сниматься у русских режиссёров?.. И жить в России?..

Насонкин. Ну, не обязательно… Снимают и у вас там кино по Достоевскому — Настасья Кински вон в «Униженных и оскорблённых» Наташу сыграла…

Джулия. А тебе нравится Кински?

Насонкин. Да при чём тут «нравится»! Хотя, да, в ней что-то есть притягательное…

Джулия. А ещё кто тебе нравится?

Насонкин (ёрничая). Памела Андерсон!

Джулия (мрачно). Я так и думала… Конечно, там есть на что посмотреть! (Показывает на грудь.) Не то что у меня…

Насонкин (начинает бурно целовать её лицо, плечи, грудь). Джул!.. Смешная!.. Да какая Памела!.. Да разве есть на свете женщина красивее тебя!.. Что ты!.. Дурочка!.. Ты — божественна!.. Ты — совершенство!..

Джулия. Да? Да? (Смеётся, поднимает обеими руками над головой свои густые роскошные волосы) Скажи, а какая причёска мне лучше — длинная или короткая?

Насонкин (блаженно лыбясь). Ты сама знаешь какая — любая.

Джулия. Нет, ну правда, — какая?

Насонкин. Ну, если честно, мне не очень нравится, когда ты делаешь волосы тёмными и гладко зачёсываешь…

Джулия. Да-а-а?! Я так причёсываюсь только по самым торжественным случаям, когда надо выглядеть этакой великосветской дамой…

Насонкин. Вот именно! И ты тогда какая-то чужая, холодная и, между прочим, старше выглядишь…

Джулия. Хорошо, такую причёску я теперь буду делать только по самым, самым торжественным поводам — когда буду получать ещё «Оскаров». Хочу выглядеть при этом надменной, холодной и величавой… Ха-ха-ха! (Вдруг осекается.) Колья, а который час?

Насонкин. Начало первого.

Джулия (вскакивая). Ночи?!

Насонкин. Ночи, ночи! Ты, что, Джул, роль Золушки играешь?

Джулия. Какой Золушки! Ты этого не чувствуешь? Не понимаешь?.. Я должна, я обязана вернуться максимум через восемь часов. Колья, ты, прости, ламер какой-то! Запомни, у нас с тобой всегда есть и будут только эти восемь часов — восемь часов разницы между вашим и нашим временем — понял?..

Насонкин. А если больше? А если комп почему-либо сам вырубится-отключится — что тогда?..

Джулия. Тогда ТАМ меня на сутки потеряют! Тогда ТАМ сорвутся съёмки! Тогда ТАМ будет много недоразумений и неприятностей!.. Вернее — уже начались! (Закрывает лицо руками, через пару секунд машет решительно рукой.) А, ладно!

Насонкин. Что? Что?

Джулия. Ничего, Колья, не страшно, я просто возьму себе выходной.

Насонкин. Как выходной?

Джулия. Так, обыкновенно, — как Эдвард в «Красотке»… Имею я, наконец, право хотя бы сутки отдохнуть от работы и провести их с… милым сердцу человеком?

Насонкин. Имеешь! Ох как имеешь!!!

Джулия. Ну, вот, ещё целую ночь и целый день я буду у тебя… У-ух, надоем!

Насонкин (осыпая её лицо, плечи, шею поцелуями). Надоешь, надоешь!

Джулия (мягко отстраняясь). Подожди, подожди, Колья, у нас же сегодня вся ночь впереди! Пойдём-ка лучше сообщение отправим, чтобы ТАМ особо уж сильно не всполошились.

Идут к компьютеру. Насонкин вызывает Outlook Express, Джулия присаживается на кресло, ёжится. Насонкин порывается что-нибудь подстелить на сидение — она останавливает его жестом, быстренько настукивает мэйл (Насонкин деликатно старается не читать) и пытается сразу отправить.

Насонкин. Минутку, Джул, ещё надо подключиться к Интернету.

Джулия. А зачем ты отключаешься?

Насонкин. Видишь ли в чём дело, у меня лимит — двадцать часов в месяц, так что если я не буду отключаться, я двадцать девять дней из тридцати буду сидеть без Интернета. (Пытается подключиться — модем попискивает, хрюкает, перебирая номера.) Да, у нас выход в Интернет — это проблема! У провайдера моего всего двадцать линий, а нас таких вот, с пентюхами — пара тысяч, так что надо ловить момент и свободную, так сказать, кабину. Ничего, ничего, прорвёмся! Только, ещё заранее скажу, потом не удивляйся, когда прорвёмся в веб-пространство — полёта не получится: в Интернете мы не летаем, а ползаем по телефонным линиям-проводам… Впрочем, мыло довольно шустро шмыгает, на то оно и мыло… Во, есть!

Джулия (отправив мэйл, улыбается). Колья, ну-ка выдавай тайны: на какие сайты ты ко мне в гости ходишь?

Насонкин. О-го-го! У меня, знаешь, ссылок на тебя сколько — выбирай!

Кликает мышкой.

Джулия (пробегая взглядом по экрану). О, вот эта! Я люблю этот сайт — juliafan.com! (Вскоре звучит музыка, на экране томительно медленно раскрывается страничка.) Да-а-а… (Резким щелчком закрывает броузер.) Знаешь, Колья, когда у нас там будешь — сам увидишь, КАК должны странички раскрываться…

Насонкин. У вас? Там?

Джулия (смеётся). Ну, а как же. Не век же мне к тебе в гости заявляться, должен и ты когда-нибудь у меня побывать…

Насонкин (смотрит во все глаза, наклоняется, нежно её обнимая). Знаешь что, Джул, а давай-ка всю ночь у компьютера просидим — это ж так интересно!

Джулия. Давай! (Смеётся, прогнувшись в кольце его рук, откидывает лицо, подставляя губы.) Давай!

Насонкин жадно приникает к её губам.

 

Глик шестнадцатый

 

Квартира. Насонкин и Джулия спят. Он приподымает голову, смотрит с опаской на Джулию, осторожно начинает выбираться из-под одеяла. Она шевелится, не открывая глаз, потягивается — всласть, пристанывая.

Джулия. Вставать будем?

Насонкин. Ты спи, спи! Мне Бакса покормить нужно…

Кот из-за двери орёт, словно подтверждая. Насонкин, прихватив брюки, выходит на кухню. Джулия проворно вскакивает, набрасывает его рубашку, заправляет-складывает диван, хватает свою одежду, исчезает в ванной. Насонкин возвращается в брюках, с двумя чашками дымящегося кофе на подносе, смотрит в сторону ванной.

Насонкин (как бы про себя). Надо пошустрей диван заправить… (При виде заправленной постели застывает.) Ни хрена себе!

Входит Джулия. При виде удивлённой физиономии Насонкина прыскает.

Джулия. Ты же сам этого хотел, Колья! Ну, признавайся!

Насонкин. М-м-м…

Джулия. Знаешь, я что-то ни с того ни с сего вспомнила одну историю — про Марлен Дитрих и Ремарка. Их с первой же встречи просто потащило друг к другу, но они долго скрывали свои чувства. Потом Ремарк всё же не выдержал и признался: «Марлен, я вас безумно люблю, но… я импотент!» И закрыл глаза — ну, думает, сейчас размажет смехом. И Марлен действительно засмеялась, но… радостно. И воскликнула: «Слава Богу! Мне так опротивело играть роль страстной ненасытной женщины!» Между прочим, они потом долго были вместе и счастливы… Вот так, Колья!

Дурашливо давит указательным пальцем на кончик его носа.

Насонкин (напыщенно, почти на полном серьёзе). Я бы не хотел, чтобы в моём присутствии произносили слово «импотент»!..

Джулия. Но ты же не импотент, чего ж волноваться?.. (Поднимает руки вверх, сдаваясь.) Всё, всё, не буду! И, вообще, Колья, мы что-то на сексе зациклились. А ведь секс, постель в отношениях между двумя людьми — это не самое главное… Ты согласен?

Насонкин (жарко). Абсолютно! На все сто!!

Джулия (стоя спиной к нему, рассматривает корешки книг на стеллажах). У тебя бывало так? Ты находишься с человеком в комнате наедине, вы даже не касаетесь друг друга… Вы даже не разговариваете… Вы просто сидите в креслах, может, читаете книги… За окнами темно, шумит дождь… Ты оторвёшься от книги, взглянешь на него и вдруг чувствуешь, как будто волна тёплая прокатилась где-то там, внутри, в душе, и про себя воскликнешь: «Господи, как же мне хорошо! Как я люблю его!..» И он, почувствовав твою волну, поднимает на тебя взгляд и улыбается… (Проводит пальцем по корешкам книг, оборачивается.) Бывало?

Насонкин. Я понимаю, о чём ты… Я хочу, чтоб у нас так было… Я об этом мечтаю! (Резко меняет тон, грозит ей пальцем.) Джулия Уолтеровна, да вы, и вправду, стихи тайно пишете?

Джулия (кривится). Ну я тебя умоля-а-аю, не зови меня «Уолтеровной»! А стихи я, может, и пишу, но это так, не серьёзно… А вот читать и слушать очень люблю! Особенно — Уитмена и  Неруду. У тебя, случайно, нет?

Насонкин. У меня, СЛУЧАЙНО, Неруда есть! (Снимает томик с полки, раскрывает наугад, с чувством декламирует.)

Люблю любовь, где двое делят

хлеб и ночлег.

 

Любовь, которая на время

или навек.

 

Любовь – как бунт, назревший в сердце,

а не сердечный паралич.

 

Любовь, которая настигнет,

любовь, которой не настичь…

Джулия (деликатно). Да-а, стихи трудно переводить… Вау, Колья, да у тебя и наши есть! Это же, если я не ошибаюсь, — Фолкнер? А это вот — Сэлинджер?..

Насонкин. У нас всё есть! И вообще, мы — самая читающая страна в мире!..

Звонок в дверь. Насонкин, удивлённо глянув на Джулию, показывает жестом, мол, не волнуйся, идёт к двери, заглядывает в глазок.

Насонкин. О Боже! Это мой приятель, поэт… Прости — его оправдать невозможно!..

Появляется Телятников и, сразу видно, «производит впечатление» на Джулию не слабже, чем Спайк на Анну Скотт в аналогичной сцене «Ноттинг Хилла».

Телятников (как всегда — во всю глотку). Здоро-о-ово, Николай! А, ты, смотрю, не один, мать твою!!! Да вы просто как Пушкин с Наташкой! А ну-к, знакомь со своей красоткой, бляха-муха! (Шепчет ему на ухо так, что на всю округу слышно.) Нашёл похожую на ту, из компьютера? Вижу! (Повернувшись к Джулии, подкручивает ус.) Привет, я — Аркаша!

Джулия прикусив губу, во все глаза смотрит на «Аркашу», который в два раза её старше и почти вдвое ниже.

Джулия. Arckasha?.. Do you understand English?

Насонкин. No! Аркаша понимает у нас только фарси, идиш и санскрит, ну и немножко язык птиц… (Подхватывает ошарашенного Телятникова под локоть, уволакивает в кухню.) Пойдём, пойдём, Аркадий, если по делу — там поговорим! Мы с Юлей сейчас уходим, уже опаздываем!

Уходят. С кухни отчётливо слышен их диалог, хотя они и пытаются говорить тихо.

Телятников. Друг, выручай, бляха-муха! Тридцатник всего!..

Насонкин. Аркадий, ей-Богу — ни рубля! Хоть шаром покати! А до зарплаты ещё три дня — сам думаю, у кого перехватить…

Телятников. А у бабы у твоей?

Насонкин. Ты что?! А ну тиш-ш-ше! С ума совсем сошёл!

Телятников. Ладно-ладно!.. Прости, друг! Такая хрень пошла — похмелиться не на что! В аппендицит твою мать! Ладно, бляха-муха, пойду к нашему классику Заскорузлычеву, может, у него, куркуля, разживусь…

Уходит.

Насонкин (возвращаясь в комнату). Извини, Джул…

Джулия. Колья, это ты меня извини, но хочу спросить, вернее, сказать: у тебя, я давно заметила, трудности с деньгами…

Насонкин. Всё! Всё! Запретная тема! Давай о другом… Слушай, Джулия, а что, если мы пойдём гулять, а? Действительно, сидим взаперти, как арестанты…

Джулия. Ой, и правда! Давай прокатимся на машине по твоему городу, а? Я хочу увидеть город, в котором ты живёшь. Как он называется — Ба-ра-нов?

Насонкин. Да, город Баранов. Такое вот название. Его при советской власти переименовали в Вавиловск, а теперь вот опять вернули дореволюционное… Только, Джул, насчёт машины…

Джулия. Колья, у тебя нет машины?!

Насонкин (усмехаясь). Увы, нет! Да и вообще, я — автосемит… То есть, тьфу, — автопацифист… Короче, я люблю ходить пешком! И, между прочим, терпеть не могу женщин за рулём…

Джулия (с иронией). Вау?!

Насонкин. Да, да! Женщина, по моему глубокому убеждению, если она ЖЕНЩИНА, в любом случае и всегда должна сидеть, плотно сжав колени. А в машине, за рулём, давя на педали, она в любом случае и всегда сидит враскоряку, расщеперившись, похабно!..

Джулия (смеясь). Ну, ну, Колья, какой ты… суровый! Я, между прочим, за рулём только в брюках езжу.

Насонкин. Неправда.

Джулия. Ну вот, Колья, мы с тобой уже совсем как муж с женой — сидим в четырёх стенах и по каждому пустяку спорим… Пойдём, пойдём — как это? — на люди, на свежий воздух.

Насонкин. О, как раз — вспомнил: у нас же в городе сегодня — закрытие кинофестиваля «Золотой витязь»: это ж по твоей части! (Смотрит на часы.) Как раз должны успеть. Только…

Джулия. Что?

Насонкин (смотрит на компьютер). Как же мы?.. Нам же…

Джулия. А вот давай и проверим! Если мы его (кивает на комп) пленники — мы просто не сможем уйти и всё. Но я думаю, что дело не в расстоянии, не в пространстве, а только — во времени… (Решительно, хватая Насонкина за руку.) Пошли!

Держась за руки, медленно продвигаются к двери, открывают, выходят. Слышны их удаляющиеся шаги и радостный смех.

 

Глик семнадцатый

 

Последний ряд Концертного зала. Слышно, как на сцене представляют актёров: «…Народный артист… Евгений Матвеев… Заслуженная артистка… Федосеева-Шукшина…» Насонкин  и  Джулия  сидят с краю. Рядом с ними — Белобрысая девушка.

Насонкин (Джулии — сконфуженно, кивая на сцену). Конечно, это не Венеция, не Канны… Здесь, конечно, в основном третьеразрядные российские актёришки, какие-то хохлы, поляки, югославы… Но, видишь, видишь, приехали и некоторые настоящие наши кинозвёзды, вон ещё Георгий Жжёнов… Тебе бы, Джул, на Московский фестиваль поглядеть — там поприличнее. И почему ты никогда к НАМ не приезжаешь? Вон даже в Монголии совсем уж зачуханной побывала…

Джулия (с любопытством глядя на сцену, улыбаясь). Теперь приеду! Если пригласят, конечно!

Взрыв оваций, Белобрысая девушка вскакивает, что-то вопит.

Джулия. Кто это?

Насонкин. Барбара Брыльска, польская кинозвезда — когда-то гремела у нас в Совке, считалась супер-пупер…

Белобрысая девушка (буквально плачет, прижав кулачки к подбородку). Барбара! О, Барбара!.. Хосподи, это же сама Барбара Брыльска!.. Не-ве-ро-ят-но!!! (Обращаясь к Джулии.) Ой, а как вы думаете, она будет потом автографы раздавать?

Джул смотрит на Насонкина вопросительно.

Насонкин («переводит»). Она хочет автограф Барбары Брыльски заполучить.

Джулия. Спроси её, а мой автограф она не хочет?

Насонкин. Девушка, а вы хотите, моя спутница даст вам автограф?

Барановская киноманка негодующе на них зыркает, мол, шутники хреновы, и пересаживается чуть дальше на свободное место. Насонкин с Джулией фыркают, зажимая смех.

Джулия (указывая на сцену). Это, кто — в сутане? Актёр?

Насонкин. Нет, не актёр, но — ряженый. Наш епископ барановский — Парфений. Во всех тусовках крутится, суетной жизнью живёт…

Джулия. Знаешь что, Колья, уж извини, но что-то, и правду, не очень интересно. Пойдём? Нам уже и поесть пора… (С намёком.) Кстати, Колья, а что у нас сегодня на обед?

Насонкин (помрачнев). Щас, чего-нибудь по дороге купим, колбасы…

Джулия. Никакой колбасы! Ничего не надо покупать. У нас же сегодня выходной и праздник! Веди меня в — как это у вас? –– в трактир! (Выбираются из зала. Насонкин мнётся.) Вот что, Колья, если ты сейчас же, немедленно не доставишь меня в самый лучший ресторан вашего города — я обижусь!.. (Машет рукой.) Эй, taxi, taxi!

Насонкин (за кадром). Интересно, сколько у меня — рублей сто?

Слышен рёв подъезжающего авто, уже за сценой голос Джулии:

Джулия. Какая странная машина…

Насонкин. Это иномарка такая, типа “Zaporogetz”…

Хлопает дверца. Машина с натугой отъезжает.

 

Глик восемнадцатый

 

Столик в пустом ресторане. Насонкин  и  Джулия  заканчивают обед, пьют кофе и ликёр. Неподалёку дежурят два официанта в бабочках.

Джулия. Колья, зря всё-таки ты от устриц отказался. Ну ведь, признайся, ты их никогда не пробовал?

Насонкин. И не хочу! Чтобы я, как твоя Вивьен в «Красотке», начал устрицами в этих вон (кивает на гарсонов) гавриков пулять? Джул, пойдём лучше домой…

Один из официантов подскакивает, ставит на стол блюдце со счётом.

Насонкин (посмотрев бумажку). Ни хрена себе! 8623 рубля 50 копеек!

Джулия (смотрит счёт, наклоняется к Насонкину). Колья, это сколько в долларах? Ты знаешь курс?

Насонкин. Сколько, сколько… Если по 30 рублей, значит, — почти 290!

Джулия шарит в сумочке на коленях, так же скрытно, за столиком, передаёт ему пачку долларов, перехваченную поперёк лентой.

Джулия (шёпотом). Я знаю, у вас по вашим смешным правилам — кавалер платит. Только, Колья, три сотни и — ни центом больше! Нечего повожать. Я тебе скажу по секрету: обед неплохой, но три сотни баксов он не стоит!..

Насонкин, взяв в руки деньги, вдруг совершенно наглым развязным жестом подзывает официанта, плюёт на пальцы, вытаскивает из пачки одну за другой три бумажки и небрежно отмахивается.

Насонкин. Сдачи не надо!

Лакей презрительно хмыкает, с кривой усмешкой принимает деньги. Насонкин тянет было ещё одну бумажку, но Джулия накрывает его руку своей, мягко останавливает. Когда официант отходит, Насонкин хочет отдать пачку Джулии, она снова его останавливает.

Джулия. Нет, нет, Колья, это — тебе. И не спорь! Я давно хотела тебе подарок сделать. Я тебя прошу: купи машину, пока недорогую… Ну нельзя без машины, как ты не понимаешь! И питаться, Колья, надо — это здоровье! Я очень, очень — ты меня слышишь? — очень хочу, чтобы ты не отказывался… Я обижусь! Ты не виноват, что у тебя денег нет, как и я не виновата, что они у меня есть. Ты что, не понимаешь — я специально для этого деньги взяла? Ты думаешь, я каждый день с собой пачки долларов наличными ношу? Всё, всё, не хочу ничего слышать — это тебе!

Прерывая возражения, обнимает его и, не обращая внимания на лакеев, целует.

Насонкин (жарко отвечая на поцелуй). К чёрту деньги! К чёрту устриц! Джул! Родная моя!.. Боже, как я тебя… ай лав ю!

 

Глик девятнадцатый

 

Другой день. Квартира. В кресле сидит Джулия (одетая, как Эрин Брокович) мрачнее тучи, гладит Бакса на коленях. Шум входной двери. Появляется пьяный  Насонкин  с бутылкой в руке.

Джулия. Ну, и что это значит? Ты же сказал, что уходишь на десять минут?!

Насонкин (бурчит). Меня, между прочим, с работы попёрли…

Джулия (не слушая). Знаешь, Колья, мне, что, больше делать нечего, как кота твоего здесь ласкать?

Насонкин (взрываясь). Конечно, ведь ТАМ есть получше КОГО ласкать-гладить!.. Видел я, читал вчера в Инете, что у тебя помолвка скоро… Не хотел говорит, да — ладно уж…

Джулия. Вау! Ты опять?

Насонкин (судорожно сковыривая пробку с бутылки). Не опять, а снова! Между прочим, если ОН тебе, и правда, платиновое обручальное кольцо с бриллиантом в три карата подарил — могла бы и похвалиться… Как-никак, мы с тобой ДРУЗЬЯ!

Вынимает из серванта фужер, наливает больше половины, пьёт.

Джулия (встаёт, сбрасывает кота). Знаешь что, я не собираюсь здесь смотреть, как ты будешь напиваться…

Насонкин (отставляя бутылку и фужер). Джулия! Джул! Всё, не буду! Но ты скажи мне — зачем? Неужели ты не видишь — он же тебя за дуру держит! Буквально за дуру! Ты, что, не знаешь, не веришь, что ОН до сих пор названивает этой своей — как её?..

Джулия (гневно выпрямляется, смотрит сверху вниз). А вот это тебя не касается!.. Слышишь? Ты меня очень хорошо слышишь? Пошёл ты знаешь куда?.. (Срывается на крик.) Ты что себе позволяешь, а?! Мне такой мужской шовинизм — как это? —  на хрен не нужен! Я, что — ТЕБЕ принадлежу?..

Насонкин (умоляюще). Джул!..

Джулия. Да, ОН подарил мне кольцо за пять тысяч баксов, а ТЫ такое подарить не можешь!.. И вообще, Колья, за-пом-ни: твой уровень — Анна Иоанновна!..

Насонкин, начав было опускаться на колени, застывает в нелепой позе.

Джулия. Не смей — ты меня хорошо слышишь? –– не смей меня больше вызывать! Даже если и приду — только хуже будет!..

Бьёт по кнопке компьютера. Свет гаснет.

 

Глик двадцатый

 

Квартира. Насонкин сидит на диване, зажав голову руками. Поднимает взгляд, тоскливо осматривает комнату. Достаёт из-под подушки чёрный ажурный лифчик, зарывается носом в одну чашечку, другую, жадно вздыхает.

Насонкин (сам себе или зрителям). Ну не снилось же мне всё это?! Вот этот чудный милый лифчик с трогательными небольшими чашечками, уже зацелованный мной, — он, что, и в ТОМ мире сейчас на Джулии?.. И — помнит ли она сейчас, знает ли обо мне вот именно в данную секунду, находясь в  ТОМ мире?.. Особенно, когда целуется-обжимается с этим своим… Чёрт, лучше об этом не думать! (Пауза.) Как же жить теперь? Как?!

Звонок в дверь. Вскакивает, летит, открывает. Голос: «Вам повестка, распишитесь». Возвращается с листком бумаги в руке.

Насонкин (с недоумением читает). «Суд вызывает вас в качестве ответчика…» Ни хрена себе! Вот тебе и Анна Иоанновна!.. Всё! Хватит! К чёрту! Решено!

Раскрывает кейс, складывает в него дискеты, видеокассеты, пачку денег, паспорт, бельё, снимает портрет Джулии, целует.

Насонкин. Да и разве я смогу теперь без тебя, родная моя, жить? (Подумав, снимает с полки и кладёт в кейс книгу.) Ничего, ничего, Эдичка Лимонов ТАМ выжил, выживу и я!.. (Осматривается.) Та-а-ак, Баксика соседям сдам… А вот ещё что… (Набирает номер.) Аркадий, ты? Слушай, через двадцать минут жду тебя у нашего гастронома — дело денежное и суперважное. Хочешь приличную книжку издать? Тогда торопись! (Кладёт трубку, достаёт из дипломата доллары, отсчитывает несколько бумажек.) Всё, сейчас с другом Аркадием попрощаюсь, прихвачу бутылочку шампанского, вмажу на дорожку, на новую счастливую жизнь и… (Размышляет.) Главное, уйти-нырнуть в программу с головой, а потом изловчиться и стереть её как бы изнутри…

И тогда — всё (зрителям), ребята, покедова! (Жадно осматривается вокруг.) Прощай и ты, Расея-матушка!..

Good-bye!

Свет медленно гаснет.

 

 

Занавес

 

 

 

 

 

çç            èè

 

© Наседкин  Николай  Николаевич, 2001

E-mail: niknas2000@mail.ru

 

Hosted by uCoz
Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru