- Николай Наседкин -

 

п р о з а

 

Главная | Новости | Визитка | Фотобио | Проза | О Достоевском | Пьесы | Дж. Робертс | Юмор | Нон-фикшн | Критика | Гостевая книга

 

 

 

Герой нашего времени

 

Рассказ

Я шёл по улице Карла Маркса нашего губернского центра и размышлял (можете верить или не верить) о том, когда же ученье гениального немецкого еврея о равенстве всех людей в этой жизни воплотится, наконец, в жизнь?!

И вдруг я понял, что от глобальных мыслей меня что-то, вернее кто-то, отвлекает. Погляди-ка, погляди-ка попристальнее не брат ли твой по судьбе кондыляет тебе навстречу?

По тротуару плёлся-приближался бомж в рваном стёганом пальто, ободранной кроличьей шапке, в дырявых кроссовках без шнурков на босу ногу, с болоньевой засаленной сумкой в руке. Поравнявшись со мной, он приостановился, больным взглядом глянул искательно, утёр обильный пот с бородатого лица грязным рукавом.

Слышь, земляк, выручил бы а?

Я обычно прохожу мимо таких образин молча, в диалог не вступаю, а если когда и подаю, то лишь убогим согбенным старушкам, которых, и вправду, жалко бывает до слёз. Но на сей раз я как-то всей кожей, всеми фибрами души ощутил-почувствовал –– как этому мужику плохо. Как свербит его грязное тело под нелепой в майский калёный день стёганкой, как пульсирует-дёргается от голода его желудок, как трещит-раскалывается башка бедолаги после вчерашнего...

Пойдём, приказал я, разворачиваясь к магазину, который только что миновал. У дверей бросил бродяге: Подожди здесь.

Я купил бутылку хорошей водки «Губернская» и кусок колбасы. Бич, когда я вышел, смотрел на меня с тревожным любопытством, робко улыбался.

Пошли, –– сказал я, увлекая его во двор пустого, с выбитыми окнами домишки рядом с магазином. Мы устроились на крыльце. Я выставил бутыль, выложил колбасу на бумажке.

–– Ты уж извини хлеба в этом магазине нет.

У меня есть, есть, засуетился мужик, полез в котомку, выудил полбуханки чёрного хлеба, алюминиевую погнутую кружку, закопченную снаружи и с коричневым налётом чифиря внутри, перочинный ножик с облупленной перламутровой ручкой. Он шустро принялся кромсать на куски колбасу и хлеб.

Как зовут-то? спросил я.

Винтом... То есть Семёном.

Ну, а меня Николаем. Вот и познакомились. Давай, наливай.

Семён-Винт отвинтил пробку, набулькал треть кружки, угодливо протянул мне.

Нет, Семён, пей самя не буду.

Как?! оторопел он.

— Да вот так, не пью я совсем –– такой уж человек. А ты пей, пей. Не стесняйся. Это я тебе взял.

Винт хотел что-то ещё сказать, но кадык задёргался-заходил ходуном от непреодолимой похмельной жажды. Он приник к краю кружки и, давясь, чихая, захлёбываясь, расплёскивая на грудь, выцедил водку и поспешно заткнул рот и нос куском хлеба. Перевёл дух, откусил хлеб, впился жёлтыми зубами в сухую колбасу, пристанывая, начал жевать. Я, невольно морщась, смотрел. Не прожевав и первого куска, он засунул в волосатую дыру рта второй, потом третий. Глаза его уже заблестели-ожили, заволоклись плёнкой хмеля, он поплыл. Неуверенно развёл руками, показывая на крыльцо-стол, ухмыльнулся, сквозь непрожёванную колбасу спросил:

А чего это ты а? Праздник, что ли?

Праздник, праздник,усмехнулся я.

Он тревожно всмотрелся в моё лицо.

–– Можно мне ещё?

–– Пей, Господи! Я же сказал: вся бутылка тебе. А ты мне вот что... Расскажи-ка, Семён, как ты вот до этого дошёл... Что у тебядом сгорел? Землетрясением разрушило?

–– А-а-а... понимающе протянул Винт, приосанился даже, перешёл почему-то на «вы», вон вы чем интересуетесь... Журналист, поди, газетчик жареного надо?

Да какого там «жареного»! О вас таких уже писано-переписано никто и не читает. Мне просто интересно. Неужели ты не можешь просто взять и рассказатьбез кривляния? А то ведь я могу и распрощаться, жестоко пошутил я, берясь за бутылку.

Ладно-ладно, что ты! –– перепугался Семён. –– Всё сейчас выложу, как на духу!

Он торопливо схватил «Губернскую», наструил в кружку побольше и жадно, уже без заминок, выхлебал в три глотка, утёр усы, молодецки крякнул.

Эх, сейчас бы сигареточку!

–– А вот этого не догадался извини, повинился я. –– На вот, потом сам купишь.

Семён взял с достоинством пятёрку, сложил, спрятал в нагрудный карман ватника и приступил:

–– Ну, так вот...

Рассказ его оказался незамысловат и страшен своей незамысловатостью. Емусорок пять, почти мой ровесник. Кончил в своё время политехнический, работал много лет на «Полимермаше» инженером. Женился, народил двух пацанов. Получил двухкомнатную квартиру. Жил как все, пил умеренно, копил деньги на машину, вступил в общество книголюбов...

И вдруг накопленные на сберкнижке три с лишком тыщи в проклятом гайдаровском 92‑м в единый миг превратились в труху, и почти тут же его попёрли с завода по сокращению. Начались случайные работы, но так как Семён всё сильнее и чаще взялся заливать за воротник, он долго нигде не удерживался. Жена на своей обувной фабрике получала гроши, а потом и вовсе зарплатишку стали-начали по полгода задерживать.

Ох и как же Семёна корежило, как мучился он от стыда, когда ему приспичило в первый раз выйти на торгашескую панель. Даже вопли и когти взбешённой отчаянием жены и глаза испуганных детей никак не могли вытолкать его из дому с узлом продажного барахла, пока супруга не достала, наконец, заветную заначную бутылку и не нахлюпала Семёну полный до краев стакан...

Два года назад, дойдя до ручки, распродав из дому всё, что можно и нельзя, наголодавшись, они с женой придумали запредельный выход: обменять свою двухкомнатную на однокомнатную с доплатой. Нарвались на архаровцев и отдали-подарили свою родимую квартиру за здорово живешь, за мизерную «доплату»: вскоре объявился подлинный хозяин выменянной однокомнатной квартиры и шуранул их вон. Так они и очутились на улице. Жену с детьми приютила, скрепя сердце, её сестра в Рязани, а Семён стал бомжем человеком без определенного места жительства...

Более всего поразило меня, вонзилось в мозги словечко его, сказанное уже заплетающимся неверным языком:

Я думал не выживу, боялся... Хотел тут же веревку намылить... А ничего привык... Привык! Ещё великий Достоевский сказал: человек есть существо, ко всему привыкающее... Это он про каторгу... А ещё у него Раскольников, Родя, тоже говорит... говорит... Ага! Говорит: ко всему-то человек-подлец привыкает... Вот именно –– подлец!..

Семён бормотал всё глуше, бессвязнее, через силу, пока вдруг не повалился на гнилые доски крыльца, выставив черные пятки, и тут же не захрапел. Я завинтил бутылку с остатками живой воды, подсунул её под грязную щёку горемыки и пошёл прочь. Это его дикое, нелепое, невозможное «привык» кололо-покалывало сердце. Неужто к этому можно привыкнуть?

Не приведи Господь!..

1996 г.

 

(Включён в текст романа «Алкаш»)

 

 

 

 

 

çç            èè

 

© Наседкин  Николай  Николаевич, 2001

E-mail: niknas2000@mail.ru

 

Hosted by uCoz
Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru