- Николай Наседкин -

 

п р о з а

 

Главная | Новости | Визитка | Фотобио | Проза | О Достоевском | Пьесы | Дж. Робертс | Юмор | Нон-фикшн | Критика | Гостевая книга

 

 

ГУД БАЙ, МАЙ…

 

 

 

Часть

шестая

 

24. Лена IV

 

 

 

Стр. 24-2

 

 

24. Лена IV

(Продолжение)

Должен сказать, что и телефонные разговоры-контакты с Леной в те дни, когда я находился в Москве, и первая встреча по приезду уже должны были меня насторожить, поставить в тупик, но кто бы пьяному да влюблённому старому дураку дал глаза и уши! При встрече я повторил хохму, которую когда-то, за двадцать лет до того, придумал-осуществил для Татьяны. Когда я примчался тогда в Баранов, тоже из столицы, избежав уз кавказского Гименея, я в Доме печати проскользнул незамеченным на 5‑й этаж, из кабинета коллеги-приятеля позвонил Татьяне и минут пять вешал ей лапшу на уши, будто звоню ей из Москвы, буду обитать там ещё с неделю, скучаю по ней, услышал признание, что и она соскучилась… А потом спустился на 4‑й этаж и, лыбясь, распахнул дверь в её кабинет. Реакция, конечно, была ещё та! Радостное ошеломление Татьяны от в полном смысле слова нежданной встречи проявилось настолько явно, что мои сомнения в том, любят ли меня здесь — растворились окончательно и до капельки…

Так вот, повторил я этот испытательный трюк и с Ленкой. Хотел даже звякнуть из кабинета того же приятеля (он так и работает в Доме печати), но его не оказалось на месте, так что я додумался звонить с телефона сотрудницы из отдела писем «Барановской жизни», которая (ну мог ли я об этом помнить в тот миг?!) считалась подружкой моей бывшей супружницы. Результат таков: 1) в глазах моей Дымки, когда после телефонного трёпа якобы из столицы я вдруг распахнул дверь её кабинета, вместо счастья и радости плескались недоумение, растерянность и даже испуг; 2) вечером Татьяна Михайловна выдала мне скандальчик по полной программе (правда, о том, что я сплагиатничал наш с нею милый эпизод из юности, она, хвала Аллаху, не вспомнила — раздражилась-разгневалась из-за того, что я, едва приехав, помчался к «этой молодой сучке»).

Итак, 7 июля Лена решилась на первый этап признания, 4 августа — на второй и окончательный. Честно говоря, я при всей своей обиде, ревности, злобе всё же безмерно уважал её ещё долгое время вот именно за то, что она, как я думал, не изменила, не наставила мне рога тайком, что она почти месяц целый после объявления моей отставки не допускала суслика этого к своему телу…

Ха-ха!

Впоследствии в минуты нервомотательных разборок и перехлёстов злобы она и начала проговариваться-укалывать, так что нетрудно уже было сообразить: совокупилась-трахнулась с этим мальчишкой она впервые ещё в июне, скорей всего, именно в тот день, когда не захотела проводить меня в Москву, злилась на меня, зная, что через несколько часов мне изменит, и именно потому, то ли бесясь от потаённого стыда, то ли в виде заглаживания предстоящей вины, впала в ­барабанное состояние и взялась прямо посреди улицы сладко облизывать горячим нервным языком моего «Василия»…

Ну да ладно, потом ещё много чего подобного было!

Нет, правда, нас обоих вполне стоило поместить-упрятать в жёлтый дом за то, что вытворяли мы порой в эти месяцы (почти год!) второго этапа нашего романа, за то, как нелепо и без меры жестоко мучили мы друг друга, но, конечно, в первую очередь — она меня. Я уж не говорю, что и парнишка тот мучился, попав в эту любовно-сексуальную круговерть. Вернее, он не попал, его опять же, как и меня, втащила-притянула в ауру-атмосферу своей болезненной любви Лена…

Поначалу, понятно, я никак не мог поверить в случившееся и смириться с тем, что мне приходиться делить её с другим. Я всё надеялся, что это кончится, она очнётся, перестанет так глупо шутить и со мной, и с собой. А она имела жестокость продолжать меня любить и не отпускать, хотя я в горячке обиды и порывался от неё отлепиться. Она по-прежнему не могла жить без меня, но уже начинала всерьёз увлекаться и этим мальчишкой. Причём всё время твердила-повторяла мне, что не любит его, ей просто с ним «комфортно» и легко. Кстати, одна дама-критик в рецензии на роман «Люпофь» весьма прозорливо заметила:

«…Что Алина Латункина становится любовницей первого же попавшегося юнца — абсолютно закономерно, даже если он не подходит ей по многим параметрам. Там ей не просто “комфортно”, как она пишет в электронке, с ним она прежде всего избавляется от унизительной двусмысленности своего положения и полной неопределённости. Остаётся только удивляться, что она ещё какое-то время остаётся физически близка с героем, видимо, с её стороны это действительно была первая “люпофь”…»

 И ещё Лена мне однажды призналась, математически пояснила: в мире нашей с ней любви я занимал 90%, она — 10%; в их совместном мире с Лёшей, наоборот, он — 10% процентов,  она — 90%. Как оказалось в итоге, что та пропорция, что эта — счастья не приносят. Видно, действительно, надо искать свою в полном смысле слова половину, только тогда счастье разделённой любви (50 х 50) и возможно…

Но продолжаю своё скорбное повествование. Истории-эпизоды-ситуации в этом, втором, этапе наших отношений случались совершенно дикие.

Мы с ней ещё весной мечтали и строили планы, как в конце лета рванём вдвоём на Юг, насладимся морем и друг другом вдали от знакомых лиц и морд. У неё так и вышло-получилось. Только поехала она к морю не со мной, а с сусликом Лёшей, я же с горя и по глупости уехал в очередной запой. Перед этим я прислал ей такой мэйл:

«26 августа. 4.46. Лене. Тема: Ночное.

Лена, сижу вот сейчас в полной тишине, в полном одиночестве, размышляю-думаю и — ни хрена не понимаю. КТО ты? ЗАЧЕМ ты? ПОЧЕМУ ты ТАКАЯ?

То ли ты одна такая, то ли всё ваше поколение... У тебя размыты-атрофированы некоторые качества души, некоторые понятия о том, что такое хорошо и что такое плохо. И тем более странно, что ты читаешь неплохие книги и, вроде бы, понимаешь их суть... Видимо, у тебя теория (литература, кино, нравственные принципы) и реальная жизнь — на разных полюсах, несовместимы.

Лена, милая, попробуй понять меня, человека другого поколения, вероятно, уже страшно устаревшего со своими понятиями о том, что можно и чего нельзя делать в этой жизни, чтобы жить со спокойной совестью.

1) Нельзя (тут я повторяюсь) было 13-го июня знакомиться и проводить время (9 часов) с мальчиком, позволять ему держать свою руку с обручальном кольцом, страшно хотеть ему понравиться и самой его полюбить и при этом чувствовать-ощущать, как в тебе ещё находится-ЖИВЁТ моя сперма, наш потенциальный ребёнок.

2) Нельзя (тоже повторяюсь) устраивать встречи-свидания с ним в НАШЕМ с тобой Доме печати, где мы с тобой занимались сексом, ЛЮБИЛИ друг друга.

3) Нельзя бывать с ним на ЛИТЕРАТУРНЫХ вечерах, потому что я из-за этого не могу на них быть, а для меня это — жизнь, работа, судьба.

4) Совершенно невозможно и нельзя устраивать презентацию своей книги для него — это не укладывается в голове даже олигофрена. Повторюсь и ещё раз повторюсь: это НАША С ТОБОЙ КНИГА.

5) И, конечно, поездка в отпуск на юг с ним — это такое ПРЕДАТЕЛЬСТВО всего, что было у нас с тобой, что слов у меня просто нет. Ты прости, но только последняя проститутка, женщина без всякой морали может допустить, что мечты с одним мужиком можно осуществить с другим — какая, мол, разница...

Я понимаю, что мои слова на тебя не подействуют. Я уже понял-осознал, что в этом плане ты действительно толстокожая, ты эгоистка, ты деловая и прагматичная не по возрасту. Но я всё же хочу, чтобы там, на югах, ты вспоминала и понимала в минуты самого-самого кайфа (после купания, пива и когда с ним в постели), что ты ПРЕДАТЕЛЬНИЦА, что ты отдыхаешь НЕЗАКОННО, НЕПОЗВОЛИТЕЛЬНО, и что всё это с твоей стороны — МЕРЗОСТЬ...

Живи, отдыхай, раз у тебя такие крепкие нервы…»

О книге — совсем забыл упомянуть: она в то время как раз набрала денег на свой новый поэтический сборник, и я сделал оригинал-макет, оформление, отредактировал его, написал предисловие и выпустил в нашем писательском издательстве. Надо ли говорить, что большая часть стихов в сборнике была посвящена мне, нашей с Дымкой любви. И вот она умудрилась-придумала пригласить своего суслика на презентацию НАШЕЙ книги…

Ну а перед отъездом на юг Ленка и вовсе учудила, теперь уже меня погладив-приласкав: мало того, что накануне подарила мне по полной программе вечер любви и бурного секса, совсем как в прежние времена, но и последний прощальный мэйл наполнила нежностью, подписала сумасшедше:

«…Колька! Спасибочки!!! Прошу, веди себя хорошо! Береги здоровье!! Приеду — позвоню.

Буду думать и вспоминать... До встречи 16-го.

Ленка Н

Сейчас я горько и желчно усмехаюсь сам над собой, но в те дни я подобные ситуации, такие подарки-поступки, подарки-акты с её стороны уже начал воспринимать патологично: типа — она ЕМУ изменяет СО МНОЙ! И это осознание наполняло моё сердце неизъяснимым болезненным наслаждением.

Когда Лена со своим бойфрендом вернулась с юга, патология сгустилась. Я получил мэйл из одной строки: «Коля! SOSкучилась!!! Давай встретимся!!!» Ну а уж я-то как соскучился! Встретились. Я был трезв, настроен лирично. Нежно осматривал-хвалил южный загар — она мне демонстрировала,  сняв лифчик и оттягивая край трусиков. Взялся целовать всё жарче и жарче, намекать про постель. Лена всё чего-то уклонялась-мялась, ласково меня пыталась угомонить, потом, как бы извиняясь, предупредила, мол, только орально…

Когда подступила вторая волна желания, и я вновь начал распаляться, Дымка опять повела себя как-то странно.

— Да у тебя «крантик», что ли, открылся? — спросил я.

— Нет… Но…

Она решительно стянула трусики до колен, вывернула, продемонстрировала алые пятнышки:

— Вот видишь? Это Лёшка мне всё там раздолбил, теперь кровотечение…

И она поведала-пожаловалась мне в подробностях: он «долбит» её минут по сорок, по часу, а порой и по полтора часа и никак не может кончить… Причём, чтобы понять всю аномалию момента-сцены, надо представить, что рассказывает она об этой всей патологии не с горечью, а даже с каким-то нежным недоумением, с улыбкой:

 — Представляешь, вот у нас с тобой минут пять-десять сам акт длится — так? Я и то раз пять «улетаю». А с ним — не меньше десяти! А потом ещё полчаса или больше лежу под ним, слушаю скрип дивана, пристанываю и дышу бурно, чтобы он ничего не заметил, а сама всякие думы посторонние думаю… Смешно?

На мой взгляд, смешного было мало. Я жутко озаботился, я страшно встревожился, я начал тут же советы давать, а вечером ещё и мэйл соответствующий отправил:

«21 сентября.  22.41. Лене. Тема: Осень… Боли…

Лена, родная!

У меня настроение тоже “философемническое”: всё думаю над твоей проблемой. Я просмотрел справочник “Сексопатология” (М.: Медицина, 1990), вспомнил кой-чего из того, что изучал при работе над книгой “Советы знахаря”, и вот что, дружок мой Лена, должен и просто обязан тебе сказать.

Если ты не прекратишь заниматься сексом со своим патологическим Лёшей, тебе грозит по крайней мере две беды:

Во-1-х, он тебя заеёт (прости, другое слово здесь не подходит; тем более — ты сейчас читаешь Лимонова) если не до смерти, то до болезни точно.

Во-2-х (что, может быть, страшнее), если ты привыкнешь к его чудовищным актам, тебе никогда уже потом нельзя будет получить удовольствие с НОРМАЛЬНЫМ мужчиной. Тебе придётся оставаться с ним до конца жизни или искать такого же, что в природе встречается крайне редко.

Ты только осознай: у здоровых во всех отношениях мужчин половой акт (фрикционная стадия копулятивного цикла) длится от 1,5 до 3,5 мин, в среднем 2,5 мин (Сексопатология, с. 46). Всё, что выходит за эти рамки хотя бы на минуту — уже патология. Наши с тобой 5-10 мин и то уже перебор! А тут — 1,5 часа: 90 минут!!!

И самое главное, затяжной акт (задержанная эякуляция - ejaculatio tarda), носящий изнурительный характер, влияет на здоровье не столько партнёра, сколько партнёрши... (с. 197)

Лена, это не шутки. Это тебе каждый гинеколог подтвердит. А ты к врачу обязательно должна сходить!

Вот такая лирика — извини.

Николай

Увы, мои сексопатологические советы пропали втуне. Она мне, заминая тему, написала-ответила:

«…Что касается моей половой жизни.... Меня всё это ОСОБО не беспокоит. Раз на раз не приходится — когда 1,5 часа, а когда меньше. Тем более, если я не захочу — просто не дам. Так что преувеличивать не стоит.

И всё равно — спасибо за беспокойство. Мне приятно. Честно.

Твоя Л.»

Беспокойство-то беспокойством, но патология суслика Лёши сказывалась-аукалась и на нашей с ней половой жизни: Лена во время наших встреч охотно делала мне минет и на этом тормозила или просила ограничиться только петтингом, а то и вовсе могла весь вечер плескаться со мной в ванне и валяться в постели голой, так и не допустив меня внутрь. Ещё бы! Ведь накануне или прямо в этот день мальчишка уже мутулил-трахал её часа полтора и задолбал вконец. Так что сыта была пересыта, не до трах-дибидоха!

Лена и сама страдала не меньше моего в такие вечера, но ничего поделать с собой не могла. Причём, как сама признавалась, не хочет она впускать меня даже не столько из-за боли или постельной усталости-сытости, сколько из-за боязни, что после недавних часовых марафонов со своим Лёшей она просто уже не получит прежней головокружительной радости от близости со мной, разочаруется…

В один из подобных вечеров она довела меня буквально до белого каления: понятно, какие и физические муки терпел я со своим «Василием» от такого длительного и напрасного возбуждения — особенно на следующий день! Я психанул, вытолкал её из постели и приказал убираться. Она молча оделась, приблизилась к дивану, где я лежал, стискивая от злости и обиды зубы, попыталась меня поцеловать, бормоча что-то типа: «Прости, любимый!..»

— Уйди, дура, со своими поцелуями! — отмахнулся я. — Видеть тебя не могу! Но учти: если уйдёшь, то — совсем!

Ушла. А вечером на её страничке в Интернете появились стихи:

 

Я, как в хмельном бреду,

тело набито ватой,

просто вперёд иду,

ноги ведут куда-то.

 

 Ты наложил запрет –

губ не касаться боле.

Прав ты, и всё же – нет,

это больнее боли.

 

Сердце пора менять –

вывернулось наружу.

Не отпускай меня,

раз отпустить – не лучше.

 

Ты мне сказал, и нож

всё распорол под кожей:

«Если сейчас уйдёшь,

не возвращайся больше!»

 

…Ветер слегка подул,

хлопнула крышка гроба!

Я умирать иду,

так мы решили оба!

Мда-а-а! Ну как после этакого было не позвонить ей, не помириться, не назначить вновь встречу? И она согласилась встретиться на следующий день, только почему-то утром, в 9 часов, чего никогда раньше не случалось, и мы встретились, и утро это оказалось переполненным нежностью, страстью, полной отдачей, пылкостью ласк не только с моей стороны, но и с её… Конечно уж, можно было догадаться, решила девочка на этот раз встретиться сначала со мной и получить как прежде полное удовольствие-наслаждение от близости, а уж потом, вечером бежать на свидание к марафонцу Лёше…

Бывали-случались изредка у нас в этот период и нежданные замечательные свидания. В один из первых октябрьских солнечных дней я вдруг, заранее не планируя это, после обеда позвонил ей в редакцию (сам сидел и работал дома) и предложил: давай, девочка, махнём в лес по грибы? Она тут же согласилась, сбежала из Дома печати и через час примчалась на автобусную остановку, где я уже ждал её с рюкзаком. Отъехали мы в Пригородный лес, совсем недалеко, да и не грибы нам вовсе нужны были. Расположились на полянке, я взялся чай пить из термоса, она — пиво. Чтобы развлечь меня, прихватила фотки с юга, взялась их мне показывать. Другой бы надулся, кривиться начал: дескать, на хрена мне смотреть-любоваться, как ты с другим на море отдыхала?! Но я не таковский! Я вполне с интересом рассматривал кадры, где они в купальниках (слава Богу, в купальниках!) позируют перед объективом друг другу поодиночке и кому-то вдвоём на фоне пляжа и моря… Ленка и на фото была ужасно милой — сурьёзной, чуть горделивой (на юге отдыхает со своим бойфрендом!); да и в реальности — в своей бейсболочке, делающей её совсем пацанкой-тинейджеркой. Как же ей хотелось, чтобы я одобрил её мальчика, похвалил её выбор! И каким же близким и родным, чувствовалось, был я для неё в тот миг. От переизбытка чувств и эмоций (мальчика я похвалил — смазливенький!) она стала и вовсе маленькой девочкой-шалуньей, объявила вдруг, что хочет «пи-пи» и тут же, не отойдя и двух шагов и не отворачиваясь, спустила джинсы с трусиками, присела, пустила струйку…

Когда мне сейчас, спустя уже долгое время, хочется вспомнить из нашей общей жизни с этой девочкой что-то милое, яркое, впечатляющее и особенно нежно-доверительное, я вспоминаю одним из первых вот этот эпизод в лесу: как Дымка моя, расшалившись, изображала на моих глазах фонтан «Писающая девочка», да притом не один раз…

Я, само собой, от увиденного ошалел, возбудился, предложил тут же согрешить. Она охотно и весело вскочила, не подтягивая джинсы, выбрала место у поваленного дерева, приняла привычную позу, выставив белую попку, оглянулась: ну, чего ж ты медлишь?!

Господи, кто бы мне сказал: Что это было? Зачем это было?!

Я не о том эпизоде конкретно, я о нашем втором периоде отношений, который, скажем так, официально начался 7 июля и длился целых десять месяцев — до 7 мая следующего года. (Как-то всё у нас получались вот такие чёткие даты-переклички со счастливой цифрой 7!)

* * *

Конечно, не совсем же я был больным — сектор мозга, функционирующий ещё адекватно, в голове оставался: не раз и не два пытался я оторваться, уйти, прекратить наши с Леной отношения напрочь и до конца. И даже, бывало, просил-умолял вполне по-русски: «Лена, отъись от меня!» Пыталась и она кончить-оборвать всю эту канитель. Но у нас с ней чёй-то ничегошеньки не получалось. Бывало, и по неделе могли не разговаривать, не общаться, а потом так бурно в объятия друг дружке влетали, так пылко мирились, что чуть не захлёбывались от нежности и страсти…

Но вот я набирался в очередной раз решимости, вспоминал клятву-установку, которую давал себе (бросить пить и «Латункину»!) и решительно заявлял ей в очередном мэйле:

«…Выводы таковы: я НЕ ДОЛЖЕН тебя любить. Я НЕ ИМЕЮ ПРАВА тебя любить. Я должен отказаться от своей любви к тебе. Ты не моя. Ты НЕ МОЯ СУДЬБА.

Я должен сделать это, но не в смысле перечеркнуть-отречься от всего, что было, как раз нет: всё, что между нами было — было прекрасно и неповторимо (по крайней мере — в моей жизни-судьбе), но это действительно теперь всё в прошлом, история, сладкие томительные воспоминания. В настоящем, продолжая цепляться за наши отношения, пытаясь вернуть тебя, твердя-талдыча тебе о своей любви и умоляя о свиданиях, я делаю ужасную вещь — мучаю самого себя и, что ещё важнее, в какой-то мере не даю жить тебе, постоянно напрягаю. Да, я, может быть, всё ещё люблю тебя, может быть, люблю даже больше, чем прежде, люблю, может быть, даже больше, чем себя, но, поверь, в моих силах остановить, по крайней мере, выражение, проявление, выплески моих чувств. Ведь я логик, ты это знаешь. Я отлично понимаю-осознаю, что любовь — это только видимость обладания душой и телом, которые тебе вовсе не принадлежат. И ещё яснее понимаю, что разница в 28 лет делает даже самые горячие и искренние отношения между двумя людьми похожими на извращение и всегда смешны. Ведь это так легко понять, принять и перестать биться лбом о непробиваемую стену.

Да, Лена, я клянусь, что отныне отказываюсь от своей любви к тебе, обрываю её, освобождаю тебя от гнёта моей любви, перевожу её в прошедшее время. А тебе оставляю настоящее и будущее: складывай и сложи свою жизнь так, как тебе хочется, подари себя, свою душу и своё тело тому, кому хочешь — без всякой оглядки на то, нравится это кому-то или нет... Ты была права: как глупо и без всяких оснований я присвоил себе право на ревность и эксплуатировал его совершенно дебильно и самонадеянно.

Признаюсь, вот в этой попытке освободиться от чувства к тебе есть и корыстный интерес: быть может, я тоже начну наконец жить, может быть, встречу ещё свою НАСТОЯЩУЮ, заслуженную любовь...

Лена, ты знаешь, что я любил тебя. Ты знаешь, КАК я любил тебя. И какое-то время ещё моя любовь будет, быть может, проявляться-выплёскиваться. Но клянусь, я гарантирую, что приложу все свои силы, чтобы погасить её, чтобы перестать МЕШАТЬ ТЕБЕ ЖИТЬ. Больше не будет никаких глупостей в виде мэйлов, эсэмэсок, упрашиваний-приставаний, объятий и поцелуев...

Я отпускаю тебя. Я отпускаю себя. Я прощаюсь с тобой как с любимой.

Я так хочу, чтобы ты была счастлива!

Спасибо тебе безмерное за те мгновения ПОДЛИННОГО счастья, что были у нас с тобой!!!

Николай.

P. S. Мэйл получился длинным, по сути траурным — на самом же деле у меня и правда настроение просветлённое и даже счастливое. Я сам уже давно хочу освободиться от своей любви, вернее, заглушить её, спрятать поглубже: эти последние месяцы мук и страданий (ты знаешь-понимаешь, что это не просто слова!) неужели меня ничему не научили?

P. P. S. Лен, чтобы не случилось непонимания: мы, надеюсь, будем отныне в очень и очень хороших добрых отношениях, без всяких глупостей и сю-сю. Не бойся, не сомневайся, я выдержу, особенно, если ты будешь ПОМОГАТЬ мне: не кокетничать со мной, не пытаться пробуждать-провоцировать мою ревность без нужды и, может быть, старайся не напоминать о прошлом...»

И что же? На это выстраданное, продуманное, решительное, разумное и, казалось бы, окончательное послание я получаю мэйл в одну строку заглавными буквами:

«Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!!! ТЫ ЖЕ НЕ ОТПУСКАЕШЬ!!! Я ВСЯ В ТВОЕЙ ПАУТИНЕ!!!»

И всё начинается сначала, по новому кругу — бессмысленно, нервомотательно (но и с блаженными минутами счастья!) повторяясь…

Ещё больше я верил в искренность запутавшейся в чувствах девчонки, кои выплёскивались в её стихах:

Я в твоей пищевой цепочке

жду смиренно последнего часа,

жду холодной и честной точки,

в запятых быть смешно и опасно.

 

Ты читаешь своё решенье –

ставить точку на всём и порядок!

Сердце выбрано для мишени.

Стой!..

Опомнись!..

Не делай!..

Не надо!!!

И не могу не привести ещё один «стиш» (как она их называет), в котором Лена наиболее, на мой взгляд, сильно, ярко, образно и точно обрисовала тогдашнее состояние её души и сердца, наших взаимоотношений-мук:

Родные прощаются люди,

отрезаны к счастью пути.

…Он боль свою в гневе остудит,

отпустит тебя. Уходи!

 

Уйдёшь! Ты уже уходила,

но тянет опять на порог

какая-то страшная сила,

что в муках находит свой прок.

 

Стрелой ранит каждое слово,

терпения кончился бинт.

Тебя потеряет он снова

и будет сильнее любить!

 

Сестрой хочешь быть ему? Глупо!

Он каждую ночь видит сон:

твои пересохшие губы

и страсти раскрытый бутон.

 

Но всё это было когда-то,

а если и будет – тупик.

Страшней не бывает заката…

Губу прикуси и терпи!

Наконец я решился на самый кардинальный шаг. Как-то в один из ненастных вечеров начала зимы мы с ней, уже сытые, валялись в постели, и я совершенно будничным тоном, как бы мимоходом сказал:

— Я скоро женюсь.

Она, само собой, хмыкнула, не поверила, подпустила иронии:

— Уж не на Татьяне ли своей Михайловне?

— На ней, — серьёзно ответил я.

Ленка поднялась на локте, нависла надо мной, вгляделась. И вдруг поняла, что я не шучу. Как же она взбудоражилась! Я даже не ожидал.

— Я тебе женюсь! — вскрикивала она, озлясь на полном серьёзе. — Я тебе «Ваську» твоего прежде отрежу! И когда он у тебя только на пенсию уйдёт, когда ж ты угомонишься?! Женится он, ишь!..

Выплеск обиды и ревности был явно не шуточный. Я вклинил предложение:

— Не понимаю, чего ты кипятишься: я ведь всё равно с ней живу… Но если тебя это так нервирует, тогда давай с тобой всерьёз решать: бросай своего суслика и поженимся!

Она откинулась на подушку, задумалась, сказала как-то обречёно:

— Это невозможно… Столько уже ошибок наделано…

Невозможно так невозможно. Я предчувствовал-знал, что она так ответит — спросил для проформы. Решение же своё принял твёрдо. Мне надоела такая любовная хренотень, я осознавал всю позорную анекдотичность своего положения в этом любовном треугольнике, да и действительно понимал, что мешаю, не даю девчонке нормально строить  свою жизнь-судьбу.

Но самое, может быть, главное — я всё сильнее и непреложнее начинал понимать-догадываться, что Татьяна моя была, есть и остаётся самым мне близким человеком на всём белом свете. Она к тому времени, ещё весной, схоронила мать, жизнь развела-рассорила её с единственным братом (он внаглую захапал-украл квартиру матери после её смерти), так что и я, чувствовалось-понималось, остался для неё самым близким и родным человеком. Ревновать меня она устала, злость её на меня утишилась, атмосфера в нашем доме вполне устаканилась — ссоры-скандалы сошли на нет. Я видел-понимал: Татьяна моя надеется на возврат былого, ждёт сближения, готова помириться-простить…

И этот день наступил — 22 декабря. Перед походом в районный загс со своей бывшей женой для реанимации нашего брака я отправил Лене эсэмэску: «Пожелай мне счастья!» — и напрочь отключил мобильник до утра. Она, естественно, ничего не поняла. А когда на следующий день заглянула ко мне в «офис», я выставил-продемонстрировал обручальное кольцо на пальце:

— Ну что, поздравишь?

Девочка — это было видно — упала-провалилась в шок. Вспыхнула, выскочила из кабинета. Минут через десять я получил смс: «Значит, теперь между нами НИЧЕГО не будет?!»

Я не ответил — вопрос-то по сути риторический.

С этого дня Лена начала заходить ко мне в кабинет только по делу, была тиха и задумчива. Я с ней охотно общался-разговаривал, а потом спешил домой к молодой жене. Но вот чего-то дел у Елены в писорганизации становилось всё больше и больше, она уже опять почти не выходила из «офиса».

Через неделю, 29 декабря, она опять сидела у меня, была особенно задумчива, ласкова, глядела на меня нежно и как-то вопросительно. У меня длился трезвый период, она же, было заметно, в своём редакционном коллективе уже отметила приближение Новогодья. К слову, пила она мало, воробьиными дозами и только слабенькие напитки, но алкоголь ударял её шибко и сразу — бутылка пива или бокал сухого тут же проявлялись во взгляде, голосе, поведении. Она смотрела на меня совсем как в первые месяцы нашего романа — в глазах её светилось желание.

    Ты помнишь, какой сегодня день? — спросила она.

    Да, — ответил я, — годовщина нашего первого поцелуя…

Она молчала и смотрела загадочно. Я сбился с тона, хрипло спросил:

    Дверь запереть?

    Запри, — выдохнула она…

 

* * *

Новый год мы встречали, само собой разумеется, врозь.

Уединились на квартире только 6‑го — в канун настоящей годовщины отношений. Она мне уже и по телефону, и в мэйлах подробно поведала, как скучновато ей было вместе со своим Лёшей в компашке подруг-приятелей тусоваться в праздничную ночь, как не очень-то ей хотелось заниматься с ним сексом, так что она только и позволила что минет, да и то не до конца — она с ним вообще до конца оральные ласки не доводит, ибо он, как и прежний Димка, курит и у него сперма, в отличие от моей, невкусная…

Надо сказать, вот эти её интимные запредельные откровенности доставляли мне, с одной стороны, ужасные муки-терзания, с другой — пресловутое неизъяснимое наслаждение, видимо, потому, что она постоянно сравнивала-подчёркивала: со мной в постели в наши счастливые времена было всё гораздо лучше и ярче.

Как только она вошла в квартиру, я тут же, целуя её на пороге, обратил внимание на серьги: в мочках её ушей посверкивали не мои звёздочки, которые она все эти месяцы носила не снимая, а новые золотые финтифлюшки с белыми камешками.

— Это что, подарок?

— Да.

— Чей?

— Лёшкин.

Я засопел.

— Ну ты чего?

— Ты об этом не упоминала…

— Ну я же знала, что тебе это не понравится…

— А то, что ты на свидание ко мне припёрлась в этих серёжках, по-твоему, должно мне понравиться?!

— Ой, прости! Не подумала, чесслово!

Она суетливо начала снимать-выдёргивать серёжки из ушей, у неё никак не получалось. Я помог. Хотел тут же, сгустив сцену, выбросить эти дурацкие серьги хотя бы в мусорное ведро или даже в унитаз, но, посмотрев на страшно расстроенное, виноватое лицо Ленки, смилостивился. И правильно сделал: празднично-юбилейный вечер удался. Мы даже, после ласк и моря нежности, сумели грустно посмеяться, пошутить: мол, в этот вечер по нашему замыслу, я должен был сделать ей предложение руки и сердца. Лена была удивительна послушна, ласкова, она была просто-напросто влюблена в меня…

Идиллия продолжалась пару недель. Я чувствовал, что происходит нечто чрезвычайно важное. Девочка явно качнулась обратно ко мне, мучительно размышляет о выборе. Уже сейчас, спустя время, я вглядываюсь в себя тогдашнего и вижу-понимаю: я тоже тогда колебался перед выбором. Я почувствовал, что всё может вернуться на круги своя, вернее пойти по новому кругу. И подсознательное моё «я», скорей всего, начало давить на сознание аксиомой, мол-дескать, если что и способно повториться, то совсем не на прежнем уровне — страстный красивый роман обязательно обернется водевильной повестушкой. Это — во-первых. А во-вторых, я и представить не мог, как это я предложу Татьяне сызнова развестись, опять спровоцирую пожарище семейных скандалов…

Короче, и гадать не надо, чего я дальше утворил. Увы, я опять и снова избрал выход из мучительной ситуации, грозящей перейти в выборную, самый лёгкий и дебильный — унырнул в запой. Мало того, в драбадан пьяный, я звонил Лене и ультимативно требовал сделать выбор между мной и «Лёшкой». Она устало, тусклым голосом отвечала, что выбор сделан: она остаётся с ним…

И тогда я отчубучил вообще нечто запредельно-мальчишеское: взял, да и послал ей на мыло её же переписку со «своим Лёшкой», добавив к ней мои комментарии. Дело в том, что ещё до Нового года я совершил ужасное преступление против морали — стал гнусным электронным перлюстратором. Но у меня есть два защитника: моя любовь и Достоевский. Первая помогла мне решиться прочесть эту мерзкую (с моей точки зрения) переписку, второй — оправдать мой поступок. Мнение-индульгенцию классика я уже приводил в романе «Люпофь», но с удовольствием процитирую ещё раз — оно того стоит:

«Невозможно даже представить себе всего позора и нравственного падения, с которыми способен ужиться ревнивец безо всяких угрызений совести. И ведь не то чтоб это были всё пошлые и грязные души. Напротив, с сердцем высоким, с любовью чистою, полною самопожертвования, можно в то же время прятаться под столы, подкупать подлейших людей и уживаться с самою скверною грязью шпионства и подслушивания…»

В пору расцвета наших чувств мы с Леной настолько обнажились друг перед другом, что доверили-открыли друг другу пароли от своих почтовых ящиков в Инете. Когда она переметнулась к суслику, пароли, конечно, закрылись-поменялись. И вот мне взбрело в голову, когда информации о любимой стало мне не хватать, попытаться подобрать ключик к её почте. Это оказалось проще простого — новым паролем она избрала название газеты, где работала. Ничего особо интересного я в ящике Лены не обнаружил (мэйлы не сохранялись). Тогда я решил попробовать заглянуть в его почту — мне и это удалось без труда: паролем ему, стервецу, служил номер домашнего телефона нашей девочки. Вот там-то я и обнаружил то, что стиснуло сердце моё острой болью — целую «кипу» сохранённых за последний месяц её посланий.

Я уже говорил, что ещё долго уважал её за то, что она, якобы, не сразу отдалась новому любовнику, а выдержала карантин, как я наивно верил, в целый месяц после начала разрыва со мной. И ещё меня поддерживала все эти дни, недели и месяцы мысль-уверенность в том, что с ним (да и вообще ни с кем и никогда!!!) она не испытает такого накала чувств, такой эйфории влюблённости и страсти, как со мной, никогда больше не сможет такими словами, такими фразами выплёскивать свои мысли-чувства в мэйлах другому

Ага, щас!

«26 ноября, 0-01. Моему Лёшке. Тема: Признание в любви!

Лёшенька! Это я — самая счастливая на свете, потому что любимая тобой и живущая ради и во имя тебя! Ты — моя жизнь, моя судьба! Сегодня меня как никогда тянуло к тебе: тело соскучилось по твоим прикосновениям, глаза — по твоим взглядам, губы — по поцелуям... Матрёнка сам знаешь по кому (истосковалася вся!!!) Я полностью проросла в тебя, сквозь тебя, внутрь тебя... Человечек ты мой, родной, будь всегда рядом! Люби! Жди! Зови! Тоскуй! Снись! Шепчи! Кради! Целуй! Обнимай! Ласкай! Входи!..

Ночью буду вся заполнена тобой! Встретимся в нашем сне!

P.S. Спасибо, что сегодня не побоялся выполнить мою предоргазмическую просьбу — ОСТАТЬСЯ ВО МНЕ ДО КОНЦА!  

Твоя девчушка

Читая эти строки, я отчётливо и содроганием обиды вспомнил, как она в этот день на работе не выходила из моего кабинета, всячески возбуждала меня поцелуями, обжиманиями, кокетством, возбуждалась сама, но к телу всё же не допустила и пошла, как сказала домой, а на самом деле, оказалось, к нему — с «предоргазмическими просьбами»…

А вот ещё не слабже:

«19 декабря, 10.15. Моему Лёшке. Тема: Исповедь больного любовью человека.

Лёшка, миленький, доброе утро!

Давно я тебе не писала писем и уже, по правде, соскучилась по этим посланиям-занятиям. Многое ведь людям проще написать, чем сказать глаза в глаза. Лёш, я сегодня мало спала, всё думала — какая я же всё-таки дура! Мне так повезло — я встретила ТАКОГО человека, как ТЫ (о чём только мечтала!) и вот теперь, любя тебя безумно, веду себя порой просто отвратительно. Сердце съёживается, в горле — ком, в глазах слёзы стоят, а я всё что-то кому-то доказываю. Я очень боюсь боли. Нет, не точная фраза. Я очень устала от боли. Хочу чтобы ты мне причинял только сладкую боль: жарких объятий, поцелуев, НАШИХ переплетений... Любому другому человеку нужно очень-очень хорошо постараться, чтобы обидеть-задеть — на это у меня припасена броня из ЦИНИЗМА и ХОЛОДА. Ты же меня можешь ранить даже самой малюсенькой иголочкой, потому что я открыта — эта броня уже давно пылится на чердаках моего разума…

Лёшка, знай, что под этой самой чёртовой бронёй тебя ждёт, любит, томится всё та же Ленка, твоя Ленка, Дымка, котёнка, принцесска...

Давай не ссориться, компромиссы — большая помощь в “горячих” ситуациях, придуманная умными людьми. Почему бы не использовать эту помощь?! Я хочу всегда быть с тобой: жить, делить и радость и горе, просыпаться вместе, заботиться о тебе, ЛЮБИТЬ, ЛЮБИТЬ, ЛЮБИТЬ... 

Солнышко моё, я соскучилась по тебе, скорей бы тебя увидеть! Ты не представляешь, как я вчера (до нашей ссоры) мечтала О ТЕБЕ. Никаким плохим мыслям и места не хватало в моей ВЛЮБЛЁННОЙ голове: я думала о нашей радости — увидеть друг друга, обнять и быть самыми счастливыми на свете. Но какая-то дебильная мелочь всё сломала в один миг! Во многом виновата я (знаю и каюсь!), точнее моя психика — безумно нестабильный сложнейший механизм с миниатюрными пружинками, винтиками и болтиками... Сбить работу этого двигателя очень лёгко — поломка гарантирована от одного только прикосновения БЛИЗКОГО человека. Чужому, левому “хомо сапиенсу” — вход в эту систему закрыт, а у тебя есть все коды-пароли к моей психике. Пожалуйста, Лёшка, береги её, будь осторожен с ней, я — очень хрупкая и нежная. Просто люби меня, и этот механизм со временем окрепнет, станет сильней и будет работать на НАС! 

На сей оптимистической ноте заканчиваю свой Инет-опус и спешу готовиться к нашей встрече! Я её жду! Я тебя ЖДУ!

Чмокаю моего котика в его усики, хвостик (??!) и носик!

Люблю тебя!

Твоя офонаревшая Ленка».

Кто-то считает, что по-настоящему влюблённый человек никогда не простит измену; кто-то — наоборот, что влюблённый человек способен простить любимому всё… Не знаю. Я по крайней мере не смог сразу оборвать всё и вся. Я даже не признался в своей перлюстрации. Я только после бессонной ночи прямо с утра позвал её к себе в «офис» по телефону и, как только она вошла, влепил её пощёчину. Она, само собой, не поняла за что (я и сам толком для себя не мог сформулировать вердикт, но, скорей всего, за ложь: она меня продолжала уверять, что никакой большой любви с «Лёшкой» у ней нет, просто ей с ним «комфортно»). Ну а в ближайший же наш любовный вечер, который вскоре и выдался, я объявил о своём предстоящем бракосочетании с Татьяной…

Понятно, что моё знание её пылкой переписки с сусликом тоже сыграло свою немалую роль в моих колебаниях и в очередном улёте из этого мира на «зелёном змие». Потому и переслал я эту подлую переписку со своими язвительно-оскорбительными комментариями Лене, дабы подвести окончательный фундамент под разрыв…

Однако ж у нас и потом ещё вплоть почти до лета бывали-случались всплески сближений. Инициатором их всегда была она, но я, увы, их ждал, надеялся и, не ломаясь, сразу поддавался. Особенно бурный эпизод произошёл-случился в середине марта. В тот день в Дом печати пришла её закадычная подружка Алина. Она тоже писала стихи, я и пригласил её заглянуть в писательскую организацию, принести подборку своих творений — глядишь, и опубликуем в нашем литературном альманахе. Не буду скрывать: умысел у меня, конечно, был — Ленке это ни в коей мере не могло понравиться. А она меня в последние дни очень уж опускала — ниже плинтуса, всячески демонстрируя, что с «Лёшкой» у неё всё зашибись и зашибительно.

Алина, раздевшись у Лены (её кабинет был напротив дверь в дверь с моим), сидела у меня и четверть часа, и полчаса, и час… Девчонка она оказалась симпатяшной во всех смыслах, общаться умела, я даже начал слегка и взыгривать: по ручке ей гадать, как когда-то Лене… Она, Лена, сначала позвонила по телефону: «Алинка ещё у тебя?» Как будто «Алинка» без куртки и не попрощавшись с ней могла улетучиться из Дома печати! Минут через сорок Лена с пылающим лицом заглянула в дверь:

— Ну вы долго ещё? Алина, забери свою куртку, а то я уйду скоро!

Алина сбегала за курткой, вернулась ко мне. Ей тоже было интересно болтать-общаться, да и опубликоваться хотелось…

Вечером я обнаружил в email-ящике фантастическое послание — от монитора прикуривать можно было:

«14 марта, 19.42. Николаю. Тема: Спасибооооооооооооооооооо­ооооооооооооо!

Колька! Господи, спасибо тебе! СПАСИБО! СпАсИбО! Мне сейчас так хорошо, как никогда! Наконец-то эти 9 жутких месяцев — позади, и все мысли, которые мучили меня тоже! Ты не представляешь как осчастливил меня! О, Господи, как же мне легко! Теперь я могу спокойно и свободно любить того, о ком мои мысли и желания! Любить сладко, страстно, жадно и безумно нежно! Спасибо тебе, Коля, Колечка, милый мой! Сегодня ты преподнёс такой подарок, что “О, щедрость дара, как же ты коварна...” теперь неактуальное стихо! Я свободна! Я СВОБОДНА! Неужели всё самое страшное закончилось! А я-то думала, что не закончится! Как мне легко от мысли, что ты меня никогда не любил! А просто играл, и эта игра была мне неописуема приятна и сладка! И теперь точь-в-точь слово-в-слово, действие-в-действие ты отрепетировал это с Алинкой. И это должно было произойти, чтобы я поняла! Ты отдал мне всё, что смог дать и это ЗДОРОВО! В этой игре я — стопроцентный победитель! Может, ты и не был искренен со мной до конца, но не хочу об этом думать, потому что я наполнена светом и теплом! По правде сказать, мне сейчас так офигенно, что я уже почти сочусь (или начну вот-вот играть пальчиком со своей киской, которая почти вся влажная). Но сейчас мне секс не нужен, ничто не сравнится с эйфорией блаженства от мысли, что я хочу и буду любить! Любить так, как я никогда не любила! Я — женщина, нежная, красивая, сексуальная, страстная! Я отдам всё, что смогу отдать и то, что, наверное, не смогу — тоже отдам! Игра! ИГРА! Она ведь не к чему не обязывает, просто в ней было столько нежности, что ни одно моё “спасибо” не отблагодарит тебя так, как я, действительно, хочу! У, блин, мои трусики уже натирают мои распалившиеся губки! Я бы хотела сейчас, чтобы меня ласкали до изнеможения! Но только не мужчина, а мысль о том, что я хочу жить, любить, отдавать и брать! Я сейчас, поди, завою от того, что внутри меня всё горит! Я ведь так хочу любить, моё сердце просто выворачивается наизнанку от этого желания! И ты мне сегодня очень помог понять и осознать это! Я потеряла столько драгоценного времени и не отдала тому, кто очень ждёт, сполна то, чем переполнена я вся: НЕЖНОСТЬЮ, ЗАБОТОЙ, ЛАСКОЙ! Ты, наверное, появился в моей судьбе именно для того, чтобы я почувствовала в себе это! Я становлюсь женщиной! И как хорошо, что сейчас нет никого дома и никто не увидит в моих глазах этой сладкой истомы! Я ласкаю себя и мне не стыдно, что я сейчас прикасаюсь к своей груди, и мои соски отвечают на мои ласки — как же они податливы на нежность! Завтра мой мужчина будет так же ласкать меня, а я буду целовать его руки, губы, кожу, волосы, реснички, я сольюсь с ним в единое целое и потеряю сознание от этого безумия! Неужели от одной только мысли можно словить такой кайф, который сейчас переполняет меня?! Знаешь, моё письмо похоже на репортаж: всё, что я пишу тебе, воспринимай в движении! Представляешь, одной рукой я печатаю (и это, если честно, сложно и неудобно), а другая поднимает температуру моего тела и желания, мучает и заводит! Щёки горят, мне жарко, ноги заброшены на стол! О, как это приятно, я чувствую своё тело, а оно будто угадывает мои желания! Я ещё не опускала туда пальчик, но там уже всё мокро и щекотно! Я думаю о том, как божественно сливаются два тела в одно, перетекают друг в друга! Я свободна! Хочу быть любимой и самой желанной на свете! Хотя так оно и есть! Я не хочу секса, я хочу ПРИРУЧИТЬ себя! Как же ненасытно можно любить и ласкать своё тело, включить фантазию поставить медленную красивую музыку! Я включаю “Enigmу и выключаю свет! Как же мне хорошо!!! Не хочу не пить, не есть, а чувствовать свою кожу, целовать её! Я хочу показывать ЭТО тебе! Внутри меня, будто разлился океан! Я — и есть океан! Я бесконечна.............

Леннночка (по-моему, я уже кончаю второй раз).

П. С. Ё-моё, кто-то звонит в дверь, неужели предки пришли?

П.С. 2. Да, они, как всегда не вовремя. Пойду открывать. Пока

Естественно, я, преодолев лёгкий шок, приосанился и решил подбросить дровишек в так внезапно вспыхнувший костёр ревности.

«14 марта, 20.50. Elena. Тема: (Да-а-а!)

Лена, ты меня, признаюсь, поразила.

1) Никогда не думал, что ты ещё будешь со мной ТАК откровенничать.

2) Наконец-то (если я правильно понял) ты ощутила радость и сладость мастурбации. Я тебе давно говорил — как это прекрасно!

3) Не верю, что ты была такой дурой и 9 месяцев действительно думала только о моём спокойствии и счастье. Ибо —

4) Вряд ли ты сдерживала себя с ним и до этого дня и не решалась “Любить сладко, страстно, жадно и безумно нежно!..”

Напомню тебе, радость моя, только одну цитатку из твоих мэйлов к нему:

Лёшенька! Это я — самая счастливая на свете, потому что любимая тобой и живущая ради и во имя тебя! Ты — моя жизнь, моя судьба! Сегодня меня как никогда тянуло к тебе: тело соскучилось по твоим прикосновениям, глаза — по твоим взглядам, губы — по поцелуям... Матрёнка сам знаешь по кому (истосковалася вся!!!) Я полностью проросла в тебя, сквозь тебя, внутрь тебя... Человечек ты мой, родной, будь всегда рядом! Люби! Жди! Зови! Тоскуй! Снись! Шепчи! Кради! Целуй! Обнимай! Ласкай! Входи!..

Ночью буду вся заполнена тобой! Встретимся в нашем сне!

P.S. Спасибо, что сегодня не побоялся выполнить мою предоргазмическую просьбу — ОСТАТЬСЯ ВО МНЕ!  Твоя девчушка”.

Такими цитатами те мэйлы переполнены, и когда ты писала-настукивала их, “твои трусики”, уж надо догадываться, тоже вовсю “натирали твои распалившиеся губки”...

5) В любом случае, рад, что снял с тебя какое-то бремя, и ты почувствуешь себя теперь более свободной и счастливой. Вперёд!

Николай.

P.S. А Алина — прелесть!

1) Она оказалась вовсе не такой дурой и сексуально озабоченной самкой, какой представлялась по твоим рассказам.

2) Она совсем не кривляется, а это дорогого стоит.

3) Очень жаль, что она, судя по всему, всё так же с тобой откровенна, хотя я, признаюсь, намекнул ей, чтобы она очень уж перед тобой не раскрывалась. Ну что ж, наивность некоторая ей тоже к лицу.

Н.»

Она мне ответила, что не позволит крутить любовь со своей подругой, я ей ответил, что вот так ревновать просто глупо и смешно…

Таким макаром переписывались мы полночи, а потом ещё и утром. А на работу Лена заявилась без лифчика и в кофточке с нескромным вырезом, со светящимися вдохновенно глазами, сама заперла дверь моего «офиса», как только вошла, и, можно сказать, меня, «изменщика», тут же изнасиловала. Впрочем, я особо не сопротивлялся…

Финал же второго этапа нашей «лав стори» нагрянул чуть позже, в начале мая. В Правлении СП России мне предложили поехать одним из руководителей на Всероссийский семинар молодых писателей в Волоколамск и разрешили взять с собой вне конкурса одного семинариста из Баранова, хотя списки участников были уже утверждены. Я, естественно, решил сделать шикарный подарок Лене — это был её единственный шанс вступить в Союз писателей. Конечно, я делал-творил, как надеялся, подарок и себе: у нас с нею опять тянулся период развода-напряжения, она как раз уже недели две кайфовала-любилась только с сусликом. Уж совместная-то поездка (как мы о такой мечтали когда-то!), надеялся я, нас опять сблизит-соединит. Впрочем, надежды на успех предприятия было маловато: могла она отказаться, мог и суслик Лёша её не отпустить (я бы на его месте ни за что не отпустил!).

Однако она поехала. И он даже не решился проводить её на вокзал (я поставил такое условие).

Что ж, это получилось испытание для всех троих. Лена эти три дня семинарских была со мной предельно ласкова, нежна, но, отговорившись тем, что у неё «крантик открылся», упорно пыжилась-пыталась хранить верность «жениху». Только когда я вконец разобиделся, она согласилась-таки на минет и пообещала подарить настоящий вечер уже по возвращении домой.

А возвращение было ужасным. Нам достались из Москвы билеты на какой-то странный поезд, который ехал-плёлся до Баранова кружным путём вместо девяти часов — пятнадцать. Финальная часть пути вымотала все нервы: не дай мне Бог ещё когда-нибудь ехать в вагоне с женщиной, которая то и дело выбегает в тамбур позвонить по мобильному, поминутно смотрит на часы, думает о предстоящей встрече с другим и почти не разговаривает…

Я в конце концов не выдержал и выдал, как ударил:

— Ну ты и сволочь!

И тоже замолчал напрочь.

Лена, надо отдать ей должное, в тот же вечер прислала мэйл:

«…Коль! Прости меня за сегодняшнюю глупость и детскость. Дурь на меня какая-то нашла. Твоя реплика: “Сволочь!” — была заслуженной. Давай во вторник встретимся на квартире — я всё заглажу…»

Во вторник мы встретились. Трахнулись. В разговоре промелькнула информация, что «Лёшка» её ревнует. Вместе со мной выйти из квартиры и дойти до остановки отказалась наотрез: день ещё в разгаре, вдруг «Лёшка» опять увидит — она боится сделать ему больно…

— А мне ты не боишься делать больно?! — не выдержал я.

— Но я же с ним теперь встречаюсь, не с тобой…

О женщины!!!

Между прочим, для полноты картины надо добавить, что, расставаясь со мной, она в этот вечер уже спешила на свидание к нему, о чём я догадывался.

Финал дня впечатлил. Я твёрдо решил: всё, хватит смешить себя и окружающий мир — завязываю с дурацкой «люпофью»! Удалил из мобильника её номер, из компа емэйл-адрес — совершил обряд вычёркивания из своей жизни. Сели после ужина с женой смотреть телевизор. Часов в десять раздался звонок на домашний — голос Лены:

— Привет! Я рассталась с Лёшкой. Всё!

Поняла, что я разговаривать не могу, сказала: «Сейчас мэйл пришлю!» — и отключилась. Вскоре я читал:

«…Как выяснилось, он давно собирался это сделать. И знаешь, я это чувствовала. Он попросил, чтобы я отпустила его. Есть слишком много “но” в его голове, которые мешают ему быть со мной. Одно из главных этих “но” — ты, Коля…»

 Я понял, что не она решилась поставить точку, а — суслик Лёша. Мне даже, смешно сказать, обидно стало за мою девочку.

На следующий день мы после обеда смотались из Дома печати вместе (Лена ещё накануне попросила об этом), часа два бродили по пригородному лесу, а затем заперлись в квартире. Пили чай. Потом Лена предложила раздеться и лечь в постель. Я было, как только она сняла лифчик, взялся целовать грудь, но она мягко отстранилась:

— Просто обними меня — мне нужно твоё тепло…

Мы лежали, голые, крепко обнявшись, и она вновь и вновь вспоминала подробности своих отношений с «Лёшкой», их разрыва:

— …Представляешь, он опять больше часа меня мутулил. Он долбит (прости за подробности!), а я лежу, слушаю скрип дивана и думаю: блин, неужто так до конца жизни терпеть?.. Когда он наконец кончил (опять прости!), я психанула, вскочила и прямо так, голяком, прошла через зал (а там его братец с отцом сидели перед телеком — мне по барабану!), прошла в ванную, набрала воды, залезла. Лёшка пришёл, уже одетый, сел на край, смотрит. Ну я и выдала: мол, ты чего — быстрее кончать никак не можешь? Ведь уже мозоли мне там натёр!.. Правда, потом на тормозах всё спустили, на дискотеку пошли, оттянулись по полной. А вчера встречаемся, он чего-то дрожит весь, бледнеет, краснеет, ну и — выдал: это, мол, наша последняя встреча, я так больше не могу, мы друг другу не подходим, я тебе не доверяю… И прочее в том же духе. И заплакал. Ну и я тоже… Поверь, это конец. Это должно было произойти. Мы с Лёшкой слишком хорошие друзья, но любовь нам не по зубам. Где-то краешком мозга и сердца я это понимала, но не хотела в это верить. Теперь придётся… Мы с Алексеем отныне закадычные друзья и всё… Коль, мне сейчас очень нужна твоя поддержка…

Она прижалась ко мне, обняла. Я это понял по-своему — обцеловал грудь, бурно задышал, навалился.

— Не надо, Коль, я не хочу сейчас, — вяло сказала она.

— Ну, Ленка, для твой же пользы! Тебе же отвлечься надо! Секс — лучшее лекарство!

Она покорно кивнула головой, со вздохом раздвинула ноги. Я поёрзал минуты две — увы, «Василий» в этом спектакле участвовать не желал. Право, в резиновых надувных женщинах и то, наверное, бывает больше жизни, чем в теле девушки, лежащем подо мной.

Ну и ладно, подумал-решил я, через день-другой шок у моей Леночки пройдёт, и всё у нас вернётся на круги своя.

На другой день — была суббота — я собрался на дачу один, без жены. Отправил эсэмэску Лене: «Поедешь со мной на фазенду?». Пришло короткое: «Нет». Ну нет так нет: пускай девочка побудет в одиночестве, поскучает, успокоится.

Вечером я открыл мэйл:

«7 мая. 12.45. Николаю. Тема: Прости!

Коль! Спасибо за твою заботу и любовь, в общем, за всё и — прости...

Я без него жить не могу и хочу быть только с ним!

Давай останемся хорошими друзьями, если сможешь и захочешь.

Прости, я не в силах ничего больше поделать…

Я опять с ним. Наверное, это ЛЮБОВЬ!

Лена

 

* * *

Третий этап нашей с Леной IV «люпфи» переполнен глупостями, которые я себе позволил.

Первая и самая главная: я ревновал женщину, которая мне уже не принадлежала. Ух, как ревновал! Тональность и градус этой дебильной ревности задала картинка, которую рисовало моё разнузданное воображение: Лена бурно и со всхлипами трахается-сношается со своим сусликом Лёшей в день примирения под скрип и треск дивана — в те часы, когда я на фазенде копаю весеннюю землю с блаженной улыбкой на морде, уверенный, что она уже вернулась ко мне…

Через полгода она всё же рассталась с Лёшей (вернее, он её бросил) окончательно, аккурат в тот момент, когда у меня затеплился роман с Наташей V (о чём — в следующей главе). Мы начали с Леной опять встречаться примерно раз в месяц на квартире и даже один вечер снова провели голышом в постели, но она так и не решилась вернуться ко мне, так что редкие наши встречи-посиделки заполнялись лишь чаепитием или пивопитием и доверительными разговорами. Я узнавал из её откровений, что они с «Лёшкой» даже сделали ремонт в его комнате и готовились к свадьбе, что она, сама толком не зная зачем,  приходила к нему трахаться пару-тройку раз уже после того, как он её бросил, и суслик охотно её трахал; что потом она от отчаяния и из любопытства связалась с совершенно отвратным рыжим парнем, издавшем модернистский романчик в одном питерском издательстве и оттого возомнившим себя гением (он заглядывал ко мне в писательский офис пару раз). Кожа этого непризнанного гения была покрыта какими-то прыщами и розовыми подозрительными пятнами, так что я звал его Сифилитиком — Лена обижалась на это, однако ж не выдержала и в больницу после первых ночей с ним сбегала, сдала кровь на анализ: слава Богу, заразы не обнаружилось…

Вскоре появился у неё и второй бойфренд, с которым она тоже начала параллельно трахаться…

Я быстро понял, что могу так и свихнуться, слушая её откровения, и прикрыл исповедальную лавочку. Потом я только догадывался по её стишкам с посвящениями в Интернете и переписке там же на «Стихире» в подругами-поэтессами о том, что она рассталась и с Сифилитиком, и с «параллельным», что у неё теперь уж точно «настоящая любовь» с новым…

Самое обидное, что я порой не мог сдержать взрывы своей нелепой ревности и слал, к примеру, вот такие мэйлы:

«…Господи, Лен, мне жалко тебя и за тебя обидно: всякие суслики и сифилитики долбят тебя, спускают свою вонючую сперму тебе в горло, в Матрёну, в прямую кишку... Как представлю — плакать хочется! Я всё же тебя любил.

И ещё: мне жутко хотелось бы увидеть (а могу только представить) выражение твоего лица, когда ты очередному говоришь, мол, он главная и единственная встреча в твоей жизни, ты ждала только его, всё, что было до него, шелуха от семечек...»

Она, само собой, в ответ тоже хамила, била по самому больному:

«…Ой, Николаюшка, хоть весь заплюйся собственной пеной, спермой, не знаю, чем там ещё. Но не видать тебе меня, как своих рогов! Я на твоём месте, наверное, тоже бы хотела болезненно-страстно такую гарну дивчину. Но, увы, закон джунглей: выживает сильнейший. Ты — в пролёте. Похоже, твой почтенный возраст отпечатывается не только на твоём теле, но и на мозгах. Как бы маразм тебя не настиг! Было бы обидно... Даже мне.

Удачи тебе во всех твоих начинаниях и кончаниях, в частности ;-)

Лишившаятебяпокоя

После этого наступала эпоха бойкота. Она могла длиться неделю, две, а то и месяц…

Поначалу я настолько ожесточался, что от обиды и злобы словно трезвел, вполне критическим взглядом оценивал Латункину при встречах в Доме печати и ужасался: да неужто я вот эту совсем некрасивую девку так сильно любил?! Её — сутулую, с жилистыми ногами, плоской вислой задницей, жидкими тусклыми прядками, свисающим на уши, крючковатым носом, губами ниточкой, несуразно одевающуюся и с нелепой утиной походкой, гнусавым голосом и пахнущую дурацкими феромоновыми духами из секс-шопа?!

Но проходило время, я размягчался, вновь впадал в блаженное состояние грезящего человека, вновь восстанавливал в памяти-воображении ту Лену, при взгляде на которую сердце переполнялось нежностью и сладкой болью…

Такие периоды угнетали меня ещё сильнее, я начинал творить и вовсе несуразное.

Опять же, для примера.

Выискал в рекламной газетке зазыв-обещание некоей ведуньи Елены: мол, верну любимую, результат — стопроцентный. Помимо страстных обещаний успеха и, конечно, имени знахарки, особливо подкупило меня уведомление: «Оплата по результату». Созвонился, поехал на край города. Вместо ожидаемой старухи-колдуньи на 9‑м этаже панельного дома меня встретила плотная дамочка явно моложе меня в тугих джинсах и вываливающейся из разреза кофты аппетитной грудью. Клиентов она принимала на кухне, куда то и дело заглядывали по делам домочадцы. Я примерно представлял прейскурант и догадывался, что аванс вовсе даже не помешает, так что выложил на цветастую клеёнку тысячный билет. Радужная бумажка явно добавила блеска во взгляд молодой ведьмы, засаленные карты замелькали в её наманикюренных пальцах шустрее. А когда я сказал, что после первого же «результата» принесу ещё столько же — дело у нас пошло и вовсе на лад.

Ведунья Елена выбрала из трёх фото Лены, принесённых мною, одно, глубинно вгляделась в него, положила на клеёнку, погладила, закрыв глаза, ладонью и выдала вердикт:

— Девушка с характером, девушка с душой, очень умная, с творческой натурой. И ей тяжело жить, и с ней тяжело…

Что ж, кто бы с этим спорил?

А дальше вообще — бальзам на душу: карты подсказали, что Лена тянется ко мне, что я прочно поселён в душе её, что она обязательно вернётся ко мне, но счастье построить с ней будет очень трудно — она вообще обречена на несчастливую личную жизнь хоть со мной, хоть не со мной… Впрочем, что говорилось не в струю, я пропускал мимо ушей. Главное: Лена возвратится, снова будет моей! Милая знахарочка так уверенно это вещала, что сомнения сами собой отлетали прочь. Она ещё поделала пассы над Лениной фотографией, бормоча при этом нечто вроде: «Встряхнись, очнись, вернись!..» При этом, что тоже не могло не впечатлить, то и дело поминала имя Господа и Пресвятой Богородицы. В заключение сеанса белой, как всё время подчёркивала, магии велела мне явиться назавтра вновь с яблоком и бутылкой вина или пива, которые она заговорит и которые я должен буду разделить-впитать совместно с Леной.

Признаться, уже по дороге домой я начал скептически сам над собой усмехаться и горько иронизировать. Но тут случилось то, что вмиг растворило мой скептицизм: сотик мой тренькнул-звякнул — просигналил о доставке sms. Глянул: от неё! И хоть эсэмэска была по писательским делам, без эмоций, но ведь перед этим у нас длился полный бойкот больше месяца…

Короче, на следующий день я припёрся к ведунье с огромным яблоком и бутылкой «Туборга» (у меня длился трезвый период, так что на вино я не решился), она их нашептала, и я тут же, не мешкая, позвал Лену на свидание. Та согласилась. (Кстати уж скажу: она всегда охотно и даже с радостью соглашается на встречи, её тянет ко мне, она этого и не скрывает, и я, если бы был терпеливее, давно, быть может, вернул её вновь, от свидания к свиданию завоёвывая потихоньку лаской, нежностью, прикосновениями; но терпения и упорства у меня не хватает, я вскоре начинаю обижаться на её сопротивление, на её сдержанность, и всё заканчивается очередной тупиковой ссорой…) Мы встретились, провели чудесный тёплый вечер, схрумкали по половине яблока и с причмоком выпили бутылку пива на двоих. Лена ритуальности действа не заметила.

И, мамой клянусь: подействовало! Ах какой Лена стала ласковой, милой, как взялась улыбаться мне с прищуром и во время самого свидания, и несколько дней после него…

Нет, врать не буду: даже и до поцелуев дело не дошло. Но, думаю, только потому, что я в ответ тоже только улыбался и тупо ждал, что называется, стопроцентного результата: то есть, по моим представлениям, Лена должна была рано или поздно кинуться мне на шею, прижаться голой грудью (снова специально не поднадев лифчик), соблазнить-изнасиловать, опять впустить в себя без всяких ограничений и табу. Предвкушая это, я поглаживал в кармане приготовленную для знахарки Елены вторую тыщу, и берёг-копил в организме запас спермы…

Ага, разбежался! Время шло, наши разговоры-общения с Леной снова начали заходить в тупик, нежность в её глазах истоньшалась, терпение моё иссякало…

Аминь!

Через пару месяцев я не удержался и позвонил ведунье: мол, сколько ж ещё ждать «результата»? Та удивилась ужасно и, чувствовалось, искренне: дескать, да неужто результата ещё нет? Да она просто уверена была, что мы с Леной уже вовсю живём вместе и каждую ночь зачинаем по ребёнку…

Она приказала мне приехать вновь. Что ж, приехал. Но деньги вынимать из портмоне не стал, только вновь понаблюдал за пассами над фото Лены и послушал бормотание про «возвращение». Колдунья ещё раз уверила меня, что приворот подействует, может быть и не сразу, но обязательно, надо только ждать и надеяться — мы обязательно (о-бя-за-тель-но!) с Леной будем вместе…

Прошло уже более года: ждём-с! Одно только и утешение — вторая тыща сэкономилась

* * *

Ну а если серьёзно, то понятно, что уже давно пора кончать эту канитель с неудавшейся и в чём-то патологической «люпофью». И Лена, и я в последнее время всё чаще и, казалось бы, непреклоннее то и дело решаемся поставить окончательную точку в этом романе. Но как-то не враз, не одновременно и одномоментно, а — по очереди. Только-только я настроюсь, наполню, казалось бы, сердце равнодушием, как вдруг после какого-нибудь литвечера или сугубо делового общения в Доме печати прилетает на мобилу sms:

 «Ты сегодня на меня так нежно смотрел — почему?»

Или мэйл по электронке:

«Коля! Ты сегодня был очень грустным, искренним и настоящим J.  Давно тебя таким не видела. Наверное, дела идут неважно, раз ты такой беззащитный. Сил защищаться уже нет? У меня такое бывает частенько J. Как твои дела?..

Лена

Я, естественно, отвечаю сквозь зубы. А когда я, в свою очередь, оттаю, воспарю и напишу-отправлю ей послание в стиле «сю-сю» — уже она вновь в панцире, опять закрылась, в ответ смолчит или подпустит хамства, так что всё опять и снова заканчивается полной хренью… До следующего периода потепления.

Тут поневоле вспомнишь замечательно философский диалог из «Жития протопопа Аввакума»:

«— Долго ли муки сея, протопоп, будут?

— До самыя смерти, Марковна!

— Добро, Петрович, ино ещё побредём…»

М-д-а-а, до самыя смерти…

* * *

Роман «Люпофь» заканчивается трагически: главный герой (мой двойник) спивается и становится бомжем; героиня Алина (Дымка) пошла, что называется, по рукам…

Прошло какое-то время после выхода романа в свет, чуть улеглись страсти-мордасти, связанные с этим, как вдруг однажды прямо посреди ночной бессонницы из головы моей, из сердца, из души попёр текст, который к утру оформился в странный рассказ под названием «Февраль». Его вполне можно считать вторым финалом романа «Люпофь» — более хэппиэндовым и наполненным какой-то подспудной пророческой тональностью…

 

ФЕВРАЛЬ

 

Разбудил его телефонный звонок. Для субботнего утра — в несусветную рань: было начало восьмого. А он только-только, всего пару часов тому, и задремал, рассчитывая не возвращаться в этот мир хотя бы часов до десяти. Хотел раздражиться и чертыхнуться, но тут же волну поднимающейся злобы заглушил, накрыл собой вал жгучей всепоглощающей тоски. Он, не открывая глаз, провёл рукой рядом с собой — пусто…

Лучше б не просыпаться!

Телефон не умолкал. Он на ощупь дотянулся до трубки, лежащей рядом с изголовьем на стуле, нажал кнопку приёма. Штырь антенны упёрся в подушку, мешал прижать телефон к уху. Но слышно было хорошо:

— Алексей Алексеевич? Это соседка сверху, Полина Иннокентьевна! Ну опять же трубы в ванной дребезжат! Вы что, не слышите? Я звоню, звоню в жилконтору, но они меня и слушать не хотят! Конечно, кто будет пенсионерку слушать! Алексей Алексеевич, вы обязаны позвонить! Вы должны надавить на них — с вашим-то авторитетом! У меня голова болит от этого дребезжания!..

Стараясь говорить тихо, пообещал:

— Хорошо, Полина Иннокентьевна, я позвоню, не волнуйтесь…

Отключил трубку, вяло подумал: «Да-а-а, мне бы ваши заботы…»

И вдруг, как это бывало с ним не раз в последнее время, он спохватился, как бы очнулся, вынырнул на поверхность из омута депрессухи и апатии. Да что ж это я, как старик, ей-Богу?!

Он распахнул решительно глаза, энергично, совсем как в детстве, растёр их кулаками, потянулся до хруста в суставах, на миг прильнул лицом к соседней подушке, вдыхая родной волнующий запах, откинул одеяло и прямо так, голышом, проскользнул на кухню. В прихожей, на миг увидев своё отражение в зеркале, ухмыльнулся, иронически, но и не без самодовольства: конечно, голый пятидесяти-почти-что-трёхлетний мужик со своим «сбоку бантиком» на фоне холодильника сам по себе фигура комическая, но в принципе ему стесняться пока ещё нечего — выглядит вполне «рентабельно»… Ещё бы! Ведь не только же за мозги полюбила его Алинка — идиота старого, обогнавшего её по жизни без малого на тридцать лет…

Стараясь ненароком не звякнуть, он поставил чайник на конфорку, включил газ, приготовил бокалы: в Алинкин положил пакетик с её любимым зелёным чаем, в свой — пару ложечек кофе и сахар. Пока чайник закипал — стоял, думал.

Ссора накануне вечером возникла, как это и бывает, из-за ничего, из-за полного пустяка. Ну никак ему не удаётся обуздать ревность, перестать выплёскивать свою дурацкую подозрительность. Увидел на её страничке на «Стихире» среди откликов глупое послание всё от того же Замзуева из Москвы («Привет, Алинка! Спасибо за поздравление с Днём Святого Валентина и за виртуальный поцелуй! И тебя целую! О последних твоих стихах сброшу впечатления на мыло — жди…»), а ему страшно не нравилось, что она общается-целуется с мужиками хотя бы и в Инете. Ведь обещала же, клялась: больше не будет!..

Кончилось тем, что его же виноватым сделала, соскочила с постели, ушла в другую комнату, затихла там. Дверь, правда, оставила открытой настежь (он вставал ночью специально, посмотрел), но на его призывы вернуться, помириться даже не пожелала нужным отвечать-реагировать…

Глупо всё это, конечно! С его стороны. Нашел тоже, к кому ревновать: к охламону стихоплётствующему из Интернета… Уж наревноваться должен был досыта. Из трёх лет их общей с Алиной жизни только первые полгода были в этом плане почти совсем безоблачны. Он был ещё женат прежним браком, виделись они урывками и тайком, но он знал буквально каждую минуту её жизни, каждый шаг — она сама и по телефону, и в мэйлах, а при встречах тем более подробно, охотно и с радостной готовностью докладывала ему, объясняла: где была, с кем, что делала, о чём говорила… Ему смешно было сейчас вспоминать, как однажды он приревновал её к мальчишке в соседнем Будённовске, куда они ездили вместе на литературный вечер, и она этому мальчишке начала, порозовев от радости и, как ему почудилось-помнилось, от возбуждения, подписывать свой сборник стихов, диктовать ему свой телефон… Он тогда, на обратном пути в микроавтобусе, где, кроме них, были ещё люди, объявил ей свистящим шёпотом, что она вела себя как кокотка (словцо-то какое выкопал!), что всё и вся между ними кончено, что он больше видеть и знать её не желает… Она, всерьёз побледнев, вцепилась ему в рукав куртки (был тоже февраль, чуть ли не это же, 18‑е, число!) и дрожащим от слёз голосом умоляла: перестань, не убивай меня, я без тебя жить не смогу!.. Потом они весь оставшийся вечер не могли оторваться друг от друга, губы их распухли от поцелуев, объятия были неистовы, клятвы и признания горячи…

А потом, когда наступило страшное время борьбы с Судьбой, когда она решила, что им вместе не быть, что они не пара друг другу и им лучше расстаться сразу и резко, ему довелось в полной мере нахлебаться горького зелья ревности. Алинка (его Алинка!) начала таскаться-путаться с какими-то сусликами, трахаться с ними, порой даже не ночуя дома, а он звонил ей домой, раздражая родителей, искал… С одним из пацанчиков она даже съездила летом на юг, фантасмагорично и жестоко осуществив их зимнюю совместную мечту… Причём так уж сразу и полностью они расстаться, порвать отношения не смогли, порой даже оказывались в общей постели, и она имела жестокость выбалтывать ему подробности своих адюльтеров-похождений, вплоть до самых интимных — каким способом совокуплялась с очередным сусликом, сколько раз… Словно мстила ему же за своё предательство его, их любви…

Чайник начал свистеть, он еле успел выключить газ, приглушить свист. Налил кипяток в оба бокала, поставил их на жостовский поднос, достал из аптечки на стене таблетку валидола (за «Орбитом» с мятой возвращаться в комнату не хотелось), пососал, держа поднос на вытянутых руках и накинув для юмора полотенце на руку, придал лицу соответствующее выражение влюблённого официанта и отправился в маленькую комнату. Там его взору в свете вызревающего солнечного утра предстала иллюстрация к стихам Ивана Алексеевича Бунина:

 

…Она лежала на спине,

Нагие раздвоивши груди,

И тихо, как вода в сосуде,

Стояла жизнь её во сне…

 

Он даже запнулся, застыл на секунду. Боже мой! От любви и нежности хотелось плакать…

Осторожно поставив поднос на подоконник, он нагнулся, прильнул ртом к её детским губам, чмокнул и тут же скользнул вниз, накрыл поцелуем левую грудь, прикусил легонько зубами тут же откликнувшийся на ласку, напрягшийся розовый бутончик. Она распахнула глаза, улыбнулась счастливо, обвила его голову руками, прижала к своему телу, капризно протянула:

— Ты чего?

— Чего, чего! — пробормотал приглушенно он, не поднимая лица. — Мириться пришёл, вот чего! Чай бушь?

Бушь, бушь! — рассмеялась она. — Только позже… Иди ко мне!

Он поднял глаза. По утрам она вообще всегда была особенно прекрасна, а уж когда смеялась-улыбалась!.. Он отбросил одеяло, схватил её на руки, прижал неистово к себе.

— Пошли туда, там — лучше!..

В большой комнате он осторожно и медленно, хотя весь уже дрожал от возбуждения, уложил её на широкую супружескую постель, навис над ней, чувственно и нежно покрыл поцелуями лицо, шею, груди и, не в силах больше сдерживаться, медленно, осторожно вошёл в неё, не отрывая взгляда от лица. Она вся напряглась, выгнулась навстречу ему, приняла в себя до конца и блаженно простонала — и раз, и второй… Он нашёл в себе какие-то сверхъестественные силы, чтобы сдержать взрыв, отдалить момент потери сознания, продлить это невероятное состояние физического счастья

Когда-то, в те первые полгода их общей жизни, он находил неимоверное наслаждение во всё новых и новых «постельных приключениях», стремясь испытать с этой юной девочкой совсем из другого, раскованного, поколения все нюансы чувственных утех вплоть до самых, казалось бы, извращённых, и она с охотой шла навстречу всем его желаниям. Но вот теперь, когда стала она его законной женой перед Богом и людьми, ничего прекраснее для него не было вот такой пылкой классической близости (особенно утром и после ссоры) — естественной, красивой и в чём-то целомудренной.

Она с отчаянным стоном подалась ему навстречу, прижалась неистово лоном, он почувствовал-ощутил, как её захлестнула волна сладких судорог, и сам в тот же миг поплыл-забарахтался в водовороте неистового наслаждения…

Спустя четверть часа Алина после затихающих объятий и не очень связного разговора об обидах-прощениях уткнулась лицом ему в плечо и начала тихонько посапывать, изредка шевеля и по-детски причмокивая во сне губёшками. Ещё бы! С вечера наплакалась, тоже полночи не спала. Он легко прижимал любимую к себе, нежно перебирал пальцами высветленные прядки её мальчишеской причёски и думал-размышлял о предстоящем дне.

Часа через два они поднимутся, позавтракают. Скорей всего — вот так, голышом (и он, и она были по натуре нудистами). Потом, вероятно, поработают до обеда. Он будет за столом на компьютере компоновать окончательно главы своей новой книги о Достоевском — в издательство надо её переслать уже через пару недель. Алинка в затемнённых компьютерных очках, делающих её взрослой и трогательно-серьёзной, устроится на диване с ноутбуком, прикусив от напряжения и важности дела губу, будет настукивать предисловие к сборнику поэзии молодых, который ей поручили составить и подготовить к изданию. Время от времени она, несмотря на запрет, станет окликать его и просить послушать на слух ту ли иную фразу — так ли? Так, так — будет успокаивать он, не кривя душой: она была очень талантлива и писала, дай Бог каждому! Интересно, что с ней, его девочкой, будет годам к сорока? Наверняка из неё вырастет новая Франсуаза Саган или Марина Цветаева…

Увы, ему никогда этого не узнать — вдруг соскользнул он в затягивающийся омут ненужных мыслей. И как же он благодарен ей за то, что она подарила ему кусочек своей жизни-судьбы, продлив тем самым его молодость!

Он приподнял голову, повернулся к ней, спящей, опять ощутил сладкую истому от неизбывности её юной красоты. В окно даже сквозь шторы неистово и неудержимо пробивалось первое за последние две недели февральское солнце, освещая тонкую прозрачную кожу любимой. Он бережно провёл пальцами по её щеке, губам, словно пытаясь запомнить родимый облик, откинулся навзничь и закрыл глаза, зажимая подступающие горючие и совсем ненужные слёзы…

Сколько же продлится это счастье? Господи, только б подольше!

За окном стоял февраль, вторая половина. Для кого-то — конец зимы; для кого-то — начало-предвестье весны и бесконечного лета.

 Когда я послал Лене по электронке эту вещь, девочка впала в шок. Вскоре прилетел вскрик-всхлип:

«Нет слов! Обалденный рассказ, Колька! До слёз родной. СПА-СИ-БО!

P. S. Так могло бы быть!..

Лена

И тут же, как потом выяснилось, побежала показывать этот НАШ С НЕЮ рассказ Сифилитику, с которым в то время сношалась-трахалась

Право, женщин иногда хочется просто убить!

* * *

Какая-то последняя нить, связывающая нас с Леной, наши души, никак не хочет обрываться полностью и насовсем. После недель и даже месяцев отчуждённости вдруг накатывает очередная волна сближения. Мы начинаем эсэмэситься, мэйлиться и просто общаться. И вот я получаю очередной мэйл, который рассиропливает меня, заставляет фантазировать, надеяться на возвращение-возобновление былого. Ещё бы!

…В Лёшку я тогда просто влюбилась. А перед тобой преклонялась. Это разные вещи: любить по-земному и боготворить по-небесному

Моё чувство к тебе сейчас однородно и весьма точно определяется одним словом: нежность. Даже двумя: нежность и благодарность. От этого мне так тепло…

И следует с её стороны предложение: давай встретимся, пообщаемся…

Ну, естественно, я кричу в ответ: «Да!!!!!», — лечу на крыльях надежды в сторону квартиры. По пути закупаю любимый ею зелёный чай с жасмином, тортик, фрукты. В квартире, мы сидим друг напротив друга, пьём чай, разговариваем-беседуем, и беседа наша как-то всё соскальзывает на темы секса. Но разговор всё время двусмысленный, ускользающий. Я наконец, заглядывая в глаза Лены (а они светятся, излучают тепло, приязнь!), спрашиваю напрямки:

— Лен, постель стелить?

— Да ты что?! — округляет она глаза. — У меня же есть любимый… Я только с ним сексом занимаюсь!

— Ну хорошо, — перекручиваю себя я, —  давай о твоём любимом поговорим. Расскажи, кто он?

— Да ты что?!! — глаза округляются ещё больше. — Я же закрыла от тебя душу… Я боюсь быть с тобой откровенной!

Я смотрю минуты три на неё вполне тупо:

— Так что ж, будем о новом фильме Никиты Михалкова щебетать?..

И — вновь конфронтация на неделю-две.

Доколе канитель эта будет длится — Бог весть.

* * *

Сейчас, уже вполне адекватно смотря на Лену и осмысливая нашу с ней love story, я очень даже понимаю две вещи, две составляющие, два обстоятельства, которые определяли моё чувство-отношение к ней, синусоиду нашей связи-страсти.

Первое — в этой барановской Лене лично для меня как бы совместились-слились и внешностью, и характером, и умом моя первая любовь Галя и юная севастопольская Лена. Надо ещё учесть при этом, что как с Галей, так и с той Леной я настоящего полноценного секса так и не попробовал, так что с Дымкой я наверстал это в полной мере и, можно сказать, вернул давние долги Природе и Судьбе.

И второе — для неё, Лены-Дымки, кумиром и в поэзии-творчестве, и в жизни является Марина Цветаева, которая умела гениально влюбляться, но совершенно бездарно не умела любить.

Не дай Бог Лене повторить Маринину судьбу…

 

   <<<   (Стр. 24. Начало главы 24 «Лена IV»)                                                  (Стр. 25)  >>>

 

 

 

 

çç            èè

 

© Наседкин  Николай  Николаевич, 2001

E-mail: niknas2000@mail.ru

 

Hosted by uCoz
Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru