- Николай Наседкин -

 

п р о з а

 

Главная | Новости | Визитка | Фотобио | Проза | О Достоевском | Пьесы | Дж. Робертс | Юмор | Нон-фикшн | Критика | Гостевая книга

 

 

ГУД БАЙ, МАЙ…

 

 

 

Часть

четвёртая

 

19. Наташа III

 

 

 

Стр. 19

 

 

19. Наташа III

А тем временем настал момент, когда мне предстояло резко изменить свою жизнь-судьбу. Позади пять московских лет и три подряд неудачных романа с Ленами (прям Лен-конвейер какой-то!). Пора было резко менять и обстановку, и женские судьбоносные имена. Больше того, может быть, пора было уже и жениться. По крайней мере судьба начала меня упорно к этому подталкивать.

Выбор места жительства зависел в какой-то мере от меня: имелось пять вариантов распределения в областные и краевые центры, где меня ждали. Выбрал я чернозёмный совсем незнакомый мне город, который потом в прозе моей обретёт многозначное имя — Баранов. Что касаемо женских имён, то Кто-то в очередной раз подшутил надо мной и после трёх Лен послал-отправил мне навстречу третью по счёту Наташу.

Она дожидалась меня в родной Сибири, в родимой моей районной газете. Я, после защиты диплома и выпускного вечера в ресторане «Метрополь», перед переселением в чужие чернозёмные края, отправился домой в надежде отдохнуть и покупаться напоследок в чистоструйных водах Абакана и Енисея. А редактор «Сельской правды» возьми и уговори меня помочь газете, выпестовавшей меня, — попахать месячишко в жаркую пору отпусков. Я согласился.

Наташа  — новая сотрудница отдела писем, девушка лет 25‑ти, жила в Абакане, ездила из города каждый день на автобусе (благо, всего-то 18 кэмэ). Она была не просто красива, а — эффектно красива. Серые очень добрые глаза, полные негритянские губы, нежный овал лица. Причём, если она надевала что-то цветастое типа сарафана и укладывала тёмно-русые косы вокруг головы, то могла позировать какому-нибудь новому Венецианову или Кустодиеву для портрета русской красавицы из народа, но стоило ей облачиться в джинсы и майку и распустить волосы по плечам, она вполне могла украсить обложку какого-нибудь немецкого, польского или в крайнем случае прибалтийского журнала…

Конечно, было в этом что-то странное. Как нечто странное было и в поведении Наташи. Взять хотя бы то, что она вовсе не считала себе красавицей, или, точнее сказать, не держала себя красавицей. Не было в её взгляде и поведении гордыни, заносчивости, брезгливости и надменности. Более того, она явно и чересчур страдала всякими комплексами…

Короче, девушка со странностями.

Плюс к этому имелись у Наташи два громадных достоинства, кои и притянули меня к ней быстро и без проволóчек. Во-первых, в Абакане она жила после смерти родителей одна в двухкомнатной квартире: а во-вторых, и главных, она первая ко мне качнулась, первой проявила ко мне явный интерес. Как прояснилось позже, она столько и хорошего, и интригующего наслушалась обо мне от моих старых и её новых коллег по «Сельской правде», что заочно почти уже влюбилась в меня. И вот я явился перед ней в ореоле выпускника Московского университета, талантливого журналиста и подающего очень большие надежды писателя. (Не могла ж она знать, что я так всю жизнь и останусь подающим!) Пожар чувств в сердце и душе экзальтированной провинциальной девушки заполыхал всерьёз…

Мы очень стремительно, буквально после двух-трёх разговоров-бесед в редакции и прогулок по нашему селу, очутились в городской квартире Наташи вдвоём и наедине. Я сейчас не помню, была ли она до этого замужем, но то, что опыт постельного общения с мужиками у неё был крайне неудачным — выяснилось тут же. Я поначалу оторопел и чуть было не прекратил свои сексуальные домогательства, когда нежданно наткнулся на явное сопротивление в самый наипоследний момент. Ещё бы! Только что рядом была обнажённая ласковая влюблённая и явно хотящая тебя молодая женщина, как вдруг — судорожные сжимания ног, отталкивание руками, бурные слёзы, дикие вскрики:

— Не надо! Ой, прошу, не надо!..

Я, естественно, отступил, нажал на тормоза, угомонился. Полежали в полумраке. Всхлипы вскоре прекратились. Она промокнула слёзы краем пододеяльника, нависла надо мной, виновато улыбнулась:

— Прости!.. Я не хотела… Это нервы. Сейчас, всё будет хорошо, я — настроюсь…

Настроилась она, видать, плохо. Повторилось то же самое. И третья попытка не увенчалась успехом: в последний момент Наташу скручивал приступ непреодолимого страха…

И тогда я пошёл ва-банк. Интуитивно догадавшись, что надо преодолеть некий барьер, независящий от её воли, я решился на изнасилование. И вот в разгар очередной попытки сближения, когда она опять впала в истерику, я, удерживая изо всех сил её руки, раздвинул коленом её коленки, втиснулся между ними и настойчиво, но медленно и осторожно проник в неё, вошёл…

И содеялось чудо! Припадок тотчас угас. Она замерла на миг, потом неуверенно подалась мне навстречу, прогнулась, чуть слышно, словно стесняясь, застонала и вдруг начала бешено, неистово, изо всех сил отдаваться мне, получая, судя по вскрикам и приглушённым стенаниям, несомненное удовольствие…

Что поразительно, и впоследствии мне приходилось каждый раз перед праздником плотской любви преодолевать сопротивление Наташи, правда, не такое сильное и долгое, как в первый раз, но всё же явное и совершенно независящее от её воли. Она словно опять и опять заново прощалась с девственностью. По глухим и неполным признаниям бедной девушки можно было понять, что её прежние постельные опыты (или опыт) оставили в её памяти только отвращение, боль и страх…

Месяц пролетел стремительно. Я уехал. Расставание было бурным и изобильным на слёзы. Слёзы, конечно, Наташины — я вёл себя намного сдержаннее. Письма в первое время мы строчили друг другу еженедельно. На новом месте впечатлений и знакомств у меня хватало, но я всё равно чувствовал себя на чужбине одиноким, каждое письмо Наташи распечатывал с нетерпением и читал взахлёб.

Ну ещё бы!

«…Знаешь, я ведь действительно люблю тебя. Есть в тебе какая-то пленительная хрупкость, что-то от стендалевских героев. Бледность, нервозность, диковатость, тайна. Мне всё время кажется, что я старше тебя. Как бы я сейчас желала прикоснуться к тебе рукой!..

Спасибо тебе за всё! Ты мне очень помогаешь жить…»

Прочтёшь-воспримешь такое, оглянёшься вокруг на серые стены рабочей общаги, где довелось мне жить в первый чернозёмный год, и невольно разлыбишься улыбкой некоего подобия счастья.

«…Мне много рассказывали о тебе в редакции до нашей встречи. Меня всё время удивляло: зачем рассказывать мне о человеке, которого я не знаю?! Но твоя фотография (наверное, ты фотографировался на какое-то удостоверение) всё время была у меня на столе под стеклом. Ты там просто ослепительно молодой был, совсем мальчик. Как ни странно, но вопреки всем слухам о тебе у меня складывалось совсем другое мнение. Оно утвердилось при первой нашей встрече: в оценке человека я всегда полагаюсь на первое впечатление, оно меня никогда не обманывало. Чувствовала, что натура ты незаурядная, духовно богатая и в то же время сильно ранимая, впечатлительная, добрая. Я поняла, что люди, которые позволяли себе говорить о тебе с усмешкой, просто тебе завидуют…

…Я задолго до нашей встречи догадывалась, что увижу тебя. А вообще у меня было предчувствие, что у нас с тобой всё так будет, и всё это не случайно. Коленька, как замечательно, что ты есть! Знаешь, только с тобой я узнала истинное счастье, что быть женщиной не так уж и плохо. А быть твоей — блаженство! Впервые не было страха. Я вновь люблю и живу полной жизнью. Благодарю тебя! До тебя я была как в неприступной крепости, которую сама построила. И вот пришёл ты, всё разрушил, и я благодарю тебя, моё спасение, моя свобода! Спасибо, что ты вернул мне высоту, ощущение полёта и радости. Милый-милый человек!

Приезжай ко мне зимой! Я хочу слышать твой голос, твоё сердце. Буду целовать тебя очень нежно. Лю-би-мый! Молитва моя!..»

Не знаю, не помню, но, скорей всего, мои ответные письма были не столь пылки и откровенны, потому что в следующих посланиях Наташи прорывалась печаль, она совершенно наивно пыталась вызвать у меня ревность:

«…Насчёт встречи всё поняла: действительно, надо ждать у моря погоды. И теперь я стою в ледяной воде — в ледяной воде ожидания. Жаль, что не увижу тебя скоро. Прости, Коль, но уж так получается, что жду я тебя, хочу увидеть. Знаешь, как приятно сознавать, что кто-то живёт в моей душе. Ты поселился в ней. Спасибо! Кто ты — мираж, сон, видение? — не знаю. Нет, знаю, ты — прекрасный день. Приди ещё раз! Сбудься! Владей мной! Ты — мой учитель в любви, и я с радостью отдаю себя тебе. Да, с радостью!..

Скажи мне откровенно: ты серьёзно ко мне относишься? И ужасно нескромный вопрос: ты смог бы полюбить меня? Или это в наше время смешно звучит — любить? Да, я знаю, это смешно…

Теперь отвечаю на твой “дикий” вопрос: ни с кем у меня ничего не было с тех пор, как ты уехал. Хотя возможности были. Ты знаешь, видно, характер такой: если я влюбилась, я больше никого около себя не замечаю, пусть даже сам Господь Бог предстанет передо мной. Конечно, не секрет, природа требует своего, но можно себя пересилить. Не смертельно. А дашь волю себе — затянет, как алкоголь. И потом, я не хочу, чтобы со мной обращались, как с последней тряпкой. Казалось бы, чего проще: имеешь квартиру и можно гулять в своё удовольствие. Если бы меня не мучила моя собственная душа, я бы, наверное, смотрела на вещи просто. Что тут такого, не девица уже. Но всё равно не могу. Мне кажется, я что-то потеряю в душе очень важное, чего потом не восстановишь.

Конечно, не святая я, пыталась до встречи с тобой завести любовника, но ничего не вышло. После двух встреч я не выдержала. Положение любовницы меня унижало и оскорбляло. И я решила, что одной быть, если нет настоящей любви, лучше. Свою плоть можно всегда подчинить себе. Правда? И вообще, отдаваться любимому человеку достойнее, это возвышает. Мне нужна любовь не просто как близость, а прежде всего как родство душ, что ли. Любовь я понимаю как большой, даже каторжный труд души. Это, наверное, как большой хороший роман написать…

Перед сном я всегда думаю о тебе. А как-то под утро, перед тем, как проснуться, я вдруг услышала твой голос. Ты звал меня. Я, скорей всего, в этот момент тоже тебе снилась. Стоит мне представить твои ласки — и я сама не своя. Каждую ночь ты мысленно со мной, я засыпаю в твоих объятиях. Но в реальности я, наверное, умру от одного твоего поцелуя: слишком сладко! Я тебе уже писала, что только с тобой я испытала до сих пор незнакомую мне радость близости?

Целую твоё лицо, твои руки, плечи, грудь. Ах, какой ты желанный!

И я буду самой желанной женщиной для тебя, так как ты разбудил её во мне. И подарю большую радость. Я помню каждый твой поцелуй. Благодарю! Если б ты мог знать, что со мной делается!..»

 

У этого письма имелся постскриптум, от которого я тихо прибалдел:

«P. S. Тебя, вероятно, шокирует моя откровенность, но я скажу: я хочу от тебя ребёнка. Только ты, пожалуйста, не пугайся. От тебя будут хорошие дети. Это правда. Я поняла это…»

 У меня, естественно, возникла и утвердилась мысль, что Наташенька моя беременна и через несколько месяцев катастрофически сделает меня отцом. Не успел я уравновесить мысли и дыхание после таких предположений, как в следующем письме получил продолжение этой темы. Я понял, что это всего лишь мечты Наташины, но, мечты, становящиеся уже идеей фикс:

«…Я хочу родить ребёнка, и чтобы его отцом был ты. Он будет просто ангелочком. Это было бы большим счастьем — носить под сердцем от тебя маленького человечка. И чтобы этому предшествовала ночь неистовой любви. Жажду твоих поцелуев — долгих, мучительных, до боли. Как я хочу вновь почувствовать твои губы на своих! И твои объятия. Хочу стать матерью от тебя, любимый, нежный, ласковый мой. Не знаю, может быть, я дура. Но я не связываю тебя ничем. Это только моё желание…»

Между прочим, в одном из своих писем Наташа откровенно признавалась, что стала частенько по вечерам прикладываться в одиночестве к рюмашке. Это чувствовалось и по чрезмерной экзальтации её посланий. Так что и на этот раз я сделал скидку на алкоголь. Но следующее письмо — это уже весной —  было написано совершенно в другом тоне, стиле и даже несколько другим почерком. Сразу было видно, что писал человек, как говорится, в полной памяти, писал продуманно и ответственно.

Вот тут-то я и испытал шок, вот тут-то я и впал в ступор:

«Здравствуй, Коля!

Получила, наконец, долгожданное письмо от тебя. Оно очень взволновало меня. Но постараюсь объяснить всё по порядку.

Короче, мне предлагали выйти замуж. Хороший, умный, простой, добрый человек. Словом, все положительные качества. И меня очень уговаривали. Вроде бы, вот само счастье в руки плывёт. Жила бы я тогда в Алма-Ате, а муж мой занимал бы, так сказать, ответственный пост. Вообще у него должность довольно громко звучит: зам. министра энергетики Казахской ССР по строительству. Строил энергетические объекты в Турции, Египте, Монголии и вот у нас, в Хакасии.

Знаешь, мне уже все уши прожужжали про него. Мол, мало ли: стерпится-слюбится, с лица воду не пить и прочее. Но не смогла я согласиться. Да, я мучилась перед выбором, но против чувства не смогла пойти. Вот такие дела.

А теперь я тебе предлагаю (имею ли право?): давай поженимся. Или же ты пропадёшь там, а я здесь. Давай уедем в Красноярск, ты устроишься в краевую газету. Уверена, что тебя с руками с ногами возьмут. Нельзя, Коля, отрываться от родной земли. Да вот тебе пример: Валентин Распутин начинал после Иркутского университета работать в «Красноярском комсомольце». Знаешь, Колька, с твоим-то дипломом я бы на твоём месте не задумываясь уехала бы в Красноярск. Красноярск очень расстраивается, преображается. Есть театр оперы и балета, цирк, выставочный зал. А что тебе даст Баранов? Только то, что от Москвы недалеко. Там ты чужой, мой милый, как это, может быть, для тебя ни горько. А здесь тебя любят!

Мы бы с тобой обменяли мою квартиру на Красноярск. Крыша над головой будет. А что ещё надо? Руки-ноги целы, головы соображают. А главное — молодость.

Подумай, Коль, и не бойся меня. Рассуди сам всё трезво. И ответь конкретно. У нас есть возможность пригодиться друг другу, помочь друг другу найти своё место в жизни. В общем, дело хозяйское. Или ты там будешь медленно, но верно спиваться, или будешь здесь, в Сибири, работать на своё будущее. В нашей областной газете тоже делать нечего, а вот в краевую — само то. Я не настаиваю, но хочу тебе помочь как могу.

И напиши, нужна ли я тебе. Ты мне — нужен. И если ты не боишься семейных трудностей, остальное преодолимо. Я вообще-то и сама не знаю, как семью строят. Да как-нибудь научимся. Если ты, конечно, согласен.

Итак, я обнаглела совсем и жду от тебя конкретного ответа: или да, или нет. Если да — будем, как говорится, притираться друг к другу; если нет — не поминай лихом.

Коля, время дорого. Так что не ломайся, как барышня, я это очень серьёзно говорю…»

Да, это было самое натуральное предложение руки и сердца!

Бедная Наташка! Если б она знала, что не лежит у меня сердце к Красноярску, и что за две недели до того я сам уже сделал предложение — впервые и по трезвейшему расчёту. И набирался духу признаться в этом Наташе. Что ж, в чём-то она облегчила мою задачу. Я сел и тут же всё ей сообщил-написал.

Ответное её послание было кратким. Сквозь наигранную бодрость тона звенели глухие неизбывные слёзы:

«Здравствуй, Николай!

Получила твою довольно странную записку.

Насчёт твоего решения жениться скажу одно: резонно, и я приветствую это. Хотя, сдаётся мне, это вновь твой очередной фарс. Ну да Бог тебе судья, не я.

Впрочем, я желаю тебе одного — счастья, счастья и счастья. Но, чур, не захлебнуться. Ты свободен, мой милый мальчик.

Смею заметить, что я тоже вроде бы выхожу замуж. Я постараюсь полюбить этого человека. Существуют некоторые сложности с переездом, но к концу лета я сделаю всё, чтобы покинуть Абакан навсегда.

Да, я люблю тебя. Но это не значит, что претендую. Просто ещё раз повторю: что бы ни случилось с тобой ли, со мной ли, никто не в силах вырвать тебя из моего сердца. Мы ведь с тобой не прощаемся, правда? Пути Господни неисповедимы, и, может, где-нибудь когда-нибудь жизнь нас с тобой и столкнёт.

Благословляю тебя!

Наташа».

Я не ответил.

Ровно через три года после этого, уже будучи женатым, я привёз жену в родные пенаты: показать ей сибирские просторы, где жил и рос, её — родным и близким.

В один из дней поехали с женой в Абакан покупать билеты на обратную дорогу. Уже в городском автобусе, когда ехали до вокзала, на очередной остановке вошла молодая женщина с огромным животом и пигментными пятнами на лице. Села чуть впереди нас через проход. Я видел её полупрофиль. В сердце нечто торкнуло. Она, верно, почувствовав буравящий взгляд, обернулась. Да, сомнений не оставалось — Наташа!

Лицо её мгновенно омыла улыбка радости. Видимо, я в ответ улыбнулся как-то не так. Глаза её потемнели, она ещё раз окинула взглядом меня, мою жену, которая как раз что-то мне говорила, отвернулась к окну.

На конечной у вокзала мы ещё раз мимолётно встретились взглядами, в самый последний раз…

Почему я не подошёл, не заговорил? Не знаю.

И вообще, почему у нас с ней так ничего и не сложилось?! Может, дело не в моей нелюбви к Красноярску, а в том тягостном невыносимом молчании, каковое порой обволакивало нас в её квартире в те, казалось бы, счастливые и полные страсти дни нашего медового месяца?

Отсюда и — вопрос вопросов: ну почему я не смог, не сумел, что называется, адекватно ответить на её любовь ко мне? Чего мне не хватало в этой красивой, умной, с добрым характером молодой прекрасной женщине??!!

Да кто бы ответил…

Позже, через много-много лет, когда я буду уже, можно сказать, старым козлом, я встречу ещё одну, совсем юную Наташу, которая очень сильно напомнит мне Наташу ту, и которая так же взахлёб и безоглядно зачем-то влюбится в меня, и я опять не оценю дара Судьбы, не отвечу полной взаимностью…

Урод!

Но это уже другая история и о ней — в своём месте.

 

   <<<   (Стр. 18)                                                                                                  (Стр. 20)  >>>

 

 

 

 

çç            èè

 

© Наседкин  Николай  Николаевич, 2001

E-mail: niknas2000@mail.ru

 

Hosted by uCoz
Rambler's Top100 Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru